Позорище

      Письмо от Люциуса пришло в середине января, когда Фолстон окончательно погрузился в ту часть зимы, где снег уже не кажется украшением, а превращается в серую кашу у калитки, мокрые следы в прихожей и лишний повод ругаться на сквозняки.       Авелин в тот день сидела на кухне с книгой, но не читала. Страница не менялась уже минут двадцать. Пальцы держали угол листа, иногда поднимали его на полдюйма — и отпускали обратно.       Я занимался счетами за ингредиенты. Мало что укрепляет душу так же надёжно, как необходимость выяснить, почему сушёный корень асфоделя подорожал за месяц на три с половиной сикля. На третьей попытке свести цифры сова ударила клювом в окно.       Авелин подняла голову первой. Птицу Люциуса она узнала мгновенно. Улыбки на её лице не появилось, но пальцы уже двигались быстрее. Книга закрылась, стул скрипнул, край домашнего платья мелькнул у стола. Через секунду окно распахнулось, в кухню ворвался сырой воздух, и Нарцисс вошёл внутрь с таким видом, словно доставлял не письмо, а дипломатическое требование.       — Твой брат всё ещё считает, что совы должны выглядеть дороже половины деревни, — я отодвинул чернильницу подальше от края стола.       Авелин сняла письмо с ленточки.       — Это семейная болезнь. У нас даже дурные новости принято доставлять с чувством эстетического превосходства.       Нарцисс, кажется, оскорбился. Или просто ждал угощение. Отличить одно от другого у малфоевских птиц бывает непросто.       Авелин развернула пергамент. Я успел заметить только начало: ровный почерк Люциуса, дорогие чернила, три строчки вместо страницы, значит, новость либо безупречная, либо настолько неприятная, что даже Малфой не нашёл подходящей формы для витиеватости.       Она дочитала. Потом ещё раз. Пальцы на пергаменте разжались.       — Северус.       Я поднял взгляд. Её лицо изменилось так быстро, что я не сразу нашёл этому подходящую категорию. Сначала по лицу прошёл шок. Потом тепло. Затем нечто детское, открытое, до боли непривычное после всех недель, где она улыбалась так, словно брала улыбку из вежливого запаса.       — Нарцисса беременна.       Сепия щёлкнула клювом. Я медленно положил перо на стол.       — Вот как.       — Вот как? — Авелин моргнула, а потом резко прижала письмо к груди. — Северус, я стану тётей.       — Насколько я понимаю устройство родственных связей, да.       Она уже не слушала. Подошла к столу, села, снова вскочила, обошла кухню, вернулась к письму и прочла его в третий раз. Носки её белых тапочек задели ножку стула. Стул качнулся, но Авелин поймала его одной рукой, даже не глядя.       — Надо будет что-то купить.       — Ребёнок ещё не родился.       — Это не повод проявлять преступную халатность.       Я сложил счета в стопку. Асфодель подождёт. В истории магии наверняка случались случаи, когда целые династии падали из-за непродуманной закупки младенческих вещей. По крайней мере, Авелин выглядела так, как будто готова лично предотвратить подобную катастрофу.       — Что именно ты собираешься покупать?       Она замерла у буфета, взгляд стал сосредоточенным.       — Игрушки. Одеяла. Что-нибудь для колыбели. Книги. Нормальные книги, Северус, пока Люциус не начал читать младенцу трактаты о родовой чести вместо сказок.       — Ты уверена, что он не начнёт с правил столового этикета?       — Вот видишь, проблема глубже, чем я думала.       Она резко развернулась и пошла к гостиной. Я услышал, как открывается ящик книжного шкафа, потом второй. Через минуту Авелин вернулась с чистым пергаментом, пером и лицом человека, приступившего к военной кампании.       Список начался с мягкого дракона. Потом появился второй мягкий дракон — «запасной, на случай если первый будет утрачен по трагической вине Люциуса». Затем серебряная погремушка, одеяло с защитными чарами, маленькие носки, хотя Авелин, нахмурившись, признала, что не вполне понимает смысл носков для существа, пока не способного самостоятельно дотянуться даже до собственной ноги. После этого она вписала ещё три позиции и зачеркнула одну, пробормотав, что «племянник или племянница не обязаны с рождения страдать от вкусов Абраксаса».       Я наблюдал за ней через край кружки. За последние месяцы тишина в доме стала другой. Она не исчезла, но перестала быть обычным фоном. После пропажи Регулуса Авелин могла улыбнуться, поставить чайник, а потом внезапно замолкнуть, уставившись на пламя или на пятно чернил у себя на пальце. Я научился не трогать эти паузы из осторожности. Некоторые раны не терпят чужих рук, даже если эти руки хотят помочь.       Теперь она писала список подарков для ребёнка, ещё не успевшего появиться на свет, и в кухню вернулась бурная жизнь. Шорох пера. Тихое постукивание ногтем по столу. Нетерпеливое движение плеча, когда мысль не успевала за рукой. Я держался за эти звуки, сам не сразу заметив этого.       — А если всё-таки будет девочка? — Авелин подняла голову. — Нарцисса же не дала конкретики.       — В таком случае мягкий дракон потеряет половую определённость и продолжит существовать.       Она посмотрела на меня поверх пергамента.       — Ты издеваешься.       — Совсем немного.       — Значит, купим два. Один строгий, один красивый.       — У драконов бывают такие категории?       — У Малфоев бывают.       Возразить было трудно. У Малфоев категории имелись даже для изюма в булочках.       Авелин вновь склонилась над списком. На щёке у неё проступил лёгкий румянец, волосы упали вперёд, и она нетерпеливо заправила прядь за ухо. Перо оставило на пальце чёрную полоску. Она не заметила. Раньше в такие моменты мне хотелось указать ей на пятно, теперь же я молчал. Пусть будет. Живое доказательство, что она думает о чём-то, кроме мёртвых друзей, Тёмного Лорда, Метки и записей, спрятанных в ящиках.       — Северус.       — М-м?       — Как ты думаешь, младенцы любят мышей?       Я посмотрел на неё.       — В каком смысле?       — Мармеладных.       — Они ими подавятся.       Она поморщилась и зачеркнула строку.       — Жестокая возрастная дискриминация... Ну, хорошо. Тогда позже.       Я впервые за день улыбнулся, не успев спрятать это в кружке. Сепия выразительно ухнула. Видимо, в её понимании семейное счастье без сверчков оставалось неполным.       К весне Авелин действительно стала больше похожа на себя. Нет, не прежнюю. Люди не возвращаются из потерь в тот же вид, в каком вошли туда. Но в ней снова появилась искра. Она смеялась чаще. Один раз потратила целый вечер на спор с зачарованным каталогом детских товаров, потому что тот упорно предлагал ей «подарки для юной леди», а Авелин, не зная пола ребёнка, сочла подобную самоуверенность оскорблением логики.       На тренировках это тоже стало заметно. Плац в особняке Блэков к тому времени уже перестал казаться мне чужим местом. Я знал, где пол чуть проседает у левой стены, где барьер после сильного удара даёт короткий звенящий отклик, где Эйвери любит становиться так, чтобы казаться ближе к выходу, хотя до выхода ему всё равно далеко. Знал, кто из них смотрит на Тёмного Лорда до поклона, кто ждёт, пока посмотрят на него, кто улыбается, если чужая ошибка обещает зрелище.       И знал, как они смотрят на Авелин. После первой дуэли Долохов какое-то время проверял границы. Идиотом он не был. Грязные люди часто оказываются умнее, чем хотелось бы. Умные мерзавцы живут дольше и портят воздух с большей эффективностью.        Его липкие взгляды снова всплыли ещё в феврале. Авелин стояла у барьера, разбирая ошибку Рабастана. Чёрное платье, собранные волосы, ровный голос. Она показала ладонью движение щита, повернулась боком — и Долохов задержал взгляд на линии её груди. Полсекунды. Но этого вполне хватило, чтобы въесться в память.       Через двадцать минут он вышел против меня в учебной связке — формально ради отработки встречного проклятия. Долохов держался уверенно, даже лениво. На первом шаге проверил скорость. На втором — силу щита. На третьем решил, что я буду экономить резкость при зрителях. Досадное заблуждение.       Моё заклинание ударило по его правой кисти, не ломая кости, но заставляя пальцы судорожно сомкнуться на палочке. Второе легло выше, по сухожилиям. Третье остановилось у горла, не касаясь кожи. Он застыл, и в зале стало тише.       — Ай, — Долохов медленно повернул запястье. Пальцы слушались плохо, но по лицу было видно: реальной боли он не испытывает, только примеряет её на себя для зрителей.       — Ты опустил локоть.       Он посмотрел на меня с новым интересом, приподняв бровь.       — И за это решил отнять мне целую руку?       — Нет. За локоть я бы ограничился замечанием, — я опустил палочку на долю ниже, ровно настолько, чтобы он это заметил. — Остальное — за взгляд.       Долохов усмехнулся, но пальцы на палочке сжались уже осторожнее. Интерес в его глазах стал трезвее. Хорошо. Значит, нервная система всё-таки способна участвовать в обучении.       Люциус, сидевший у стола, сделал вид, что проверяет палочку. Авелин не повернулась, но я заметил, как её пальцы на миг замерли над пергаментом с пометками.       — Как предсказуемо с твоей стороны, — Долохов усмехнулся без веселья.       — Значит, даже у тебя был шанс подготовиться.       Рабастан, в свою очередь, оказался грубее — его рот работал быстрее инстинкта самосохранения. В марте, после очередного поражения, он бросил что-то про то, что Чёрная Роза «как всегда особенно благосклонна к полукровкам из трущоб». Однако прежде, чем я успел подобрать хотя бы один достаточно ядовитый ответ, Авелин обратилась обскури и взвилась под потолок.       Зал дёрнулся. Эйвери задел локтем кубок, Розье резко втянул голову в плечи, Мальсибер поднял палочку с опозданием в полсекунды, которое в бою стоило бы ему лица. Беллатриса, напротив, подалась вперёд, с жадным, злым вниманием, но пальцы у неё на рукояти палочки побелели.       Чёрная масса расправилась под потолком широкой рваной дугой. Воздух сразу стал плотнее, холоднее; по барьеру прошёл глухой отклик, словно зал попытался вместить больше магии, чем был рассчитан выдержать.       Я поднял голову. На наших лесных тренировках в окрестностях Фолстона она показывала намного меньше. Более узкий поток, более собранную форму, безопасную высоту, ровно столько угрозы, чтобы напугать и впечатлить, но не раскрыть настоящую величину. Сейчас обскур занимал почти треть плаца и всё равно держался в чётких пределах: не задевал свечи, не бился в потолочные балки, не рвал барьер.       Значит, размер она тоже контролирует. Хороший прогресс. Надо где-то записать… Мысль прозвучала в голове совершенно неуместно, но привычка фиксировать изменения в её магии давно стала сильнее чувства момента. Тем более момент и сам справлялся с драматизмом без моей помощи.       Обскур рванул вниз. Рабастан дёрнулся назад. Первый шаг вышел неуклюжим, второй — быстрее, третий уже сопровождался поднятой палочкой. На лице осталось возмущение, но глаза выдали страх раньше, чем он успел собрать обратно хоть какой-то родовой гонор.       Чёрный поток остановился над ним и навис, опустившись так низко, что кончики тёмной дымки дрожали у его виска. Рабастан застыл с палочкой, выставленной перед собой, и на долю секунды стало видно: он понятия не имеет, куда целиться. В облако? В центр? В край? В ту часть, где Авелин ещё могла быть телом?       Ответа у него не было. У меня, кстати, тоже не было бы полного. Но я, по крайней мере, не делал грязных замечаний женщине, способной превратиться в ходячий разрыв пространства. Это давало некоторое преимущество в выживании, которое не все из них оценивали по достоинству.       Поток сжался. Сначала края втянулись внутрь, затем тёмная масса собралась в узкую вертикаль прямо перед Рабастаном. Воздух дрогнул. Чёрная дымка распалась на пряди, прошла по полу, по его ботинкам, по краю мантии — и Авелин вышла из неё в человеческом теле так близко, что кончик его палочки оказался у неё почти у груди.       Но она даже не посмотрела на палочку. Рабастан всё же отступил ещё на шаг. Авелин подняла на него глаза — лицо спокойное, губы ровные, волосы после обращения выбились из причёски и легли на щёку тонкой светлой прядью, однако от этого она не стала выглядеть менее угрожающей.       — Кажется, я уже говорила, что мне нельзя лишний раз нервничать без повода.       Рабастан сглотнул, и его кадык дёрнулся заметнее, чем следовало бы. Авелин чуть наклонила голову.       — Иначе я начну вырывать не палочки у вас из рук, а языки из глоток.       В зале стало так тихо, что я услышал, как где-то у стола вино капнуло с края опрокинутого кубка на пол.       Моё сердце пропустило удар. Неловкое, совершенно неуместное движение тела, будто оно решило предать меня прямо посреди тренировочного зала. Следом сбилось дыхание. Я заставил пальцы на палочке разжаться, хотя они уже сомкнулись плотнее, чем требовалось.       Образ Чёрной Розы никогда мне особенно не нравился. В нём было слишком много чужого взгляда, чужого страха, чужого права называть её оружием, символом, любимицей, чем угодно, кроме Авелин. Но в такие минуты — когда она стояла перед Рабастаном с холодным лицом и тьмой, ещё не до конца растворившейся у пальцев, — отрицать очевидное становилось затруднительно. В ней было нечто, от чего кровь вспоминала о вещах, крайне неудобных для публичного пространства.       И это тоже следовало бы записать где-нибудь — просто чтобы занять руки, вернуть себе лицо и не думать о том, как мне вдруг очень сильно захотелось в Фолстон.       Люциус первым нарушил тишину. Трость один раз сухо стукнула о пол.       — Рабастан, опусти палочку. Пока ты не сделал своё положение ещё более унизительным.       Тот медленно опустил руку. Палочка дрогнула у бедра. Авелин отошла на полшага, словно только теперь великодушно вернула ему право дышать. Затем повернулась к остальным.       — Продолжаем.       Никто не возразил. Даже Родольфус, который в такие моменты вспыхивал раньше своей жены, смотрел так, словно наконец-то вспомнил о пользе осторожности. Рабастан вернулся на место молча. Розье подвинул ему кубок, но он не взял. Авелин снова подняла пергамент с пометками, расправила его на ладони и провела пальцем по строке, где остановилась до его реплики.       Да, на тренировках она становилась иной. Фолстонская Авелин могла спорить о булочках, сверчках и детских одеялах. Чёрная Роза двигалась по плацу так, словно каждый шаг заранее знал, какую ошибку совершит противник. И весной эта разница стала резче. В её дуэлях появилась прежняя искра, но теперь она держала её под тонким слоем льда.       Иногда Тёмный Лорд присутствовал лично. Иногда оставлял нас под её руководством. В его отсутствие зал дышал легче, но не становился чище. Просто присутствующие позволяли себе больше воздуха в лёгких и меньше осторожности в лицах.       Авелин после таких вечеров возвращалась домой с усталостью, пахнущей гарью, воском и чужой магией. Я ничего не спрашивал, да и она всё равно не рассказывала больше, чем считала допустимым. И я всё чаще ловил себя на том, что принимаю это молчание без прежней внутренней попытки докопаться его до сути.

***

      Подобраться к Дамблдору оказалось куда труднее, чем хотелось бы Тёмному Лорду и чем допускала моя первая оценка.       В этом не было ничего удивительного. Альбус Дамблдор не являлся человеком, около которого можно незаметно постоять в коридоре, притворяясь частью мебели. Хогвартс защищал его самой структурой стен. Школа жила по своим правилам: портреты, призраки, преподаватели, ученики, лестницы с дурным характером и Филч, чья способность появляться у человека за спиной могла бы пригодиться разведке, если бы к ней прилагались ум и менее отвратительный запах кошки.       Прямой доступ был плохой идеей. Значит, оставались края, чему Хогсмид подходил лучше всего. Дамблдор бывал там достаточно регулярно, чтобы его появление не стало событием. Иногда заходил в «Три метлы», где мадам Розмерта умела улыбаться так, что люди сами начинали говорить лишнее. Иногда встречался с преподавателями. Иногда с людьми, чьи имена не всплывали в обычных школьных разговорах.       Я начал появляться там чаще. Сначала под предлогом закупок. Местная лавка трав держала приличные партии сушёной мяты, корней валерианы и пары редких ингредиентов, за цену которых владелец, видимо, рассчитывал купить себе отдельную улицу. Потом — за заказами. Частные клиенты охотнее встречались в Хогсмиде, чем в Лондоне: меньше лишних глаз, больше привычной провинциальной лени, где чужое лицо замечают, но не всегда связывают с опасностью.       Ещё позже я просто стал частью фона. У окна в «Трёх мётлах». За столом у стены в «Кабаньей голове». На улице, возле лавки перьев, где можно было стоять достаточно долго, делая вид, что выбираешь между двумя одинаково посредственными наборами чернил. У почтовой станции, где совы шумели так, что разговоры рядом звучали обрывками, но иногда именно обрывок и нужен.       Я слушал. Не всё подряд, конечно. Бессмысленный шум занимает голову и притупляет внимание. Нужно было отделять повторяющиеся имена, маршруты, привычки. Кто приходит к Дамблдору. Кто выходит от него с лицом человека, получившего не совет, а задачу. Кто избегает главной улицы. Кто замолкает при слове «Орден». Работа неприятная, зато понятная.       Домой я возвращался поздно, с запахом дыма, мокрой шерсти и чужих разговоров на мантии. Авелин иногда встречала меня на кухне с чаем. Иногда спала в кресле у камина, книга лежала у неё на коленях раскрытой страницами вниз. В такие минуты желание рассказать ей хотя бы часть становилось особенно назойливым. Но не для того, чтобы пожаловаться на тяжесть своей участи, а чтобы припасть к её груди и наконец-то вдохнуть без битого стекла где-то в горле.       Но приказ оставался приказом. Как и её реакция на всё, что касалось Дамблдора. Нет, не такая, за которую можно ухватиться и задать вопрос. Лишь едва заметная задержка дыхания, когда имя звучало рядом. Взгляд, уходящий к окну. Пальцы, начинающие искать край рукава или чашки.       Я объяснял это войной, историей с Регулусом, общей усталостью от людей, привыкших расставлять чужие жизни на доске. Таких объяснений вполне хватало.       Однажды в конце апреля я вернулся из Хогсмида промокший до нитки. Дождь шёл горизонтально, с упрямством, при котором заклинание зонта становится издевательством над физикой. Авелин стояла у плиты и мешала что-то в кастрюле. Запах был весьма подозрительный.       — Что это?       Она обернулась. На щеке — мука. В руке — деревянная ложка. Волосы собраны кое-как, несколько прядей выбились у виска.       — Суп.       Я подошёл ближе и заглянул в кастрюлю.       — Он… движется.       — Это временно.       — Супы не должны проходить через стадии личностного становления.       — Значит, я расширяю кулинарные горизонты.       Сепия из клетки издала звук, полный сомнения. Авелин ткнула ложкой в её сторону.       — Молчи, предательница.       Я снял мокрую мантию, повесил на крючок и подошёл к ней сзади. Руки легли ей на талию раньше, чем я успел выбрать более благоразумное действие. Она сразу откинулась на меня спиной, всё ещё не выпуская ложку.       — Ты устал.       — Нет.       — Северус.       — Немного.       Она накрыла мою руку своей. От неё пахло луком, травами и мылом. Домашний запах. Совершенно непригодный для человека, возвращающегося с тайной работой по поручению Тёмного Лорда.       — Нашёл что-нибудь полезное?       Плечи сами напряглись. Очень незначительно, но Авелин почувствовала. Я положил подбородок на её макушку, чтобы она не видела лица.       — Ничего стоящего.       Пауза вышла короткой. Кастрюля булькнула. Суп, кажется, решил не умирать без борьбы.       — Тогда снимай мокрую одежду, пока не простыл.       Она не стала спрашивать дальше. И я был за это благодарен сильнее, чем имел право.       В мае слежка начала давать больше. Дамблдор появлялся в Хогсмиде дважды. Первый раз — в «Трёх мётлах», где встретился с пожилой ведьмой из Визенгамота. Разговор занял меньше получаса. Из услышанного годилось лишь имя одного мракоборца и упоминание старого дела о незаконной поставке артефактов. Я записал оба, хотя пользы от них вышло мало.       Второй раз он выбрал «Кабанью голову», что было уже интереснее. Люди вроде Дамблдора не заходят туда за атмосферой, которая годилась разве что для проверки стойкости дыхательных путей. Посетители сидели к стенам спинами, лица держали в тени, разговоры вели так, словно каждое слово потом придётся отмывать.       Аберфорт Дамблдор встретил меня обычным взглядом — смесью старого узнавания, скуки и желания, чтобы все присутствующие провалились в ближайшую канаву, но предварительно оплатили счёт.       — Опять ты.       Я положил монеты на стойку.       — Твоя радость согревает.       Он фыркнул и поставил передо мной стакан.       — Не занимай лучший стол.       — У тебя есть лучший стол?       — Нет. Вот и не занимай.       Я забрал напиток и устроился у стены. Дамблдор сидел не в общем зале, а в задней комнате. Дверь туда была прикрыта, но не заперта. С улицы доносились голоса, кто-то ругался у входа, кружки стучали о дерево. В таком шуме проще прятать разговор. Или подслушивать его кусками.       Я не услышал многого. Имя. Женское. Неизвестное. Прорицания. Трелони. Я отметил его в голове и не стал двигаться ближе, иначе бы получилось слишком заметно. Дамблдор умел смотреть спиной, если верить старым школьным ощущениям, а им я доверял больше, чем хотел.       В тот вечер я вернулся в Фолстон с пустым результатом и новым именем. Авелин лежала на диване, положив ноги на подлокотник, и читала каталог детских вещей. На полу рядом уже лежали три зачёркнутых списка. Она подняла взгляд, когда я вошёл, и лицо у неё тут же стало живее.       — Я нашла идеального дракона.       — Надеюсь, речь всё ещё об игрушке.       — Пока да.       Я сел в кресло напротив и вытянул ноги к камину. Сепия с подозрением посмотрела на мои ботинки, затем отвернулась: видимо, сочла их недостаточно интеллектуальными для нападения.       Авелин перевернула каталог ко мне. На странице красовался плюшевый дракон с серебристыми крыльями и выражением лица, не лишённым родового высокомерия.       — Подходит?       Я изучил изображение.       — Он выглядит так, словно уже презирает половину Британии.       — Значит, подходит.       Она улыбнулась, и я снова выбрал не думать о Трелони, Дамблдоре, задней комнате «Кабаньей головы» и приказе, спрятанном под левым рукавом. Выбор оказался удивительно лёгким, но только на несколько минут.       Пятого июня Люциус прислал второе письмо. На этот раз Нарцисс не стала стучать в окно с видом фамильного гонца, несущего распоряжение о смене династического курса. Он влетел в кухню через приоткрытую створку, сел на спинку стула и вытянул лапу с таким достоинством, что Сепия тут же ощетинилась на жердочке. Две птицы несколько секунд смотрели друг на друга с взаимным презрением. Затем Сепия отвернулась первой, сделав вид, что выше подобных провинциальных конфликтов.       Авелин сняла письмо. Я успел увидеть, как её пальцы дрогнули ещё до того, как она развернула пергамент. Видимо, есть новости, к которым человек готовится месяцами, а в нужную секунду всё равно забывает, куда девать руки.       Она прочла первую строку, и лицо у неё стало таким светлым, что кухня сразу показалась теснее.       — Драко, — выдохнула она.       Письмо опустилось на стол. Авелин прикрыла рот ладонью, но улыбка всё равно прорвалась — в глазах, в щеках, в том коротком вдохе, от которого у неё поднялись плечи.       — Мальчик? — я отложил нож, которым резал зелень для супа.       Она кивнула и снова посмотрела в письмо, жадно, словно за эти несколько секунд там могли появиться новые подробности.       — Драко Люциус Малфой.       — Люциус, естественно, не удержался.       — Естественно, — Авелин провела большим пальцем по строке с именем. — У него же не сын, а возможность навечно вписать себя в чужие документы. А вообще, у нас в семье так все по мужской линии делают. Он же сам Люциус Абраксас Малфой Второй.       Я взял письмо, когда она протянула его мне. Почерк Люциуса оставался безупречным даже в сообщении о рождении первенца. Удивительное самообладание. Вероятно, Нарцисса рожала ребёнка, а он мысленно проверял наклон букв.       «Нарцисса и ребёнок здоровы. Драко Люциус Малфой родился сегодня утром. Обряд наречения и признания крестного состоится через несколько дней. Твоё присутствие необходимо».       Последняя фраза была адресована мне. Я скептически отметил, что Люциус вообще обладал редким талантом писать так, что даже семейная радость начинала звучать как административное поручение.       Авелин перехватила письмо обратно и прижала к груди.       — Ты будешь крёстным.       — Судя по тону твоего брата, меня уже внесли в список без права апелляции.       — Конечно. Он же всё решил.       Я не стал уточнять, насколько давно он это решил и что конкретно этому поспособствовало.       — Согласие Нарциссы, полагаю, тоже где-то учтено?       Авелин подняла на меня взгляд поверх пергамента, и в нём мелькнула такая тёплая уверенность, что сарказм у меня во рту сразу потерял половину остроты.       — Цисси бы не согласилась, если бы не хотела. Она мягче Люциуса, но совсем не слабее.       Я кивнул, ведь спорить с этим не имело смысла. Нарцисса умела смотреть так, что даже Люциус начинал говорить короче и виновато отводить взгляд в сторону.       Авелин подошла ближе и вдруг обняла меня за шею. Быстро, крепко, с пергаментом в руке, вжавшимся мне в плечо. Я замер всего на мгновение, затем положил ладонь ей на спину. Под домашним платьем ощущалось тепло, живое движение дыхания. Она уткнулась лбом мне в ключицу.       — У меня теперь есть племянник.       — Это я уже успел вывести.       — Дракончик.       — Ему несколько часов.       — Уже дракончик.       Я опустил губы к её волосам. От них пахло лавандовым мылом и выпечкой.       — Допустим.       Несколько дней до обряда Авелин прожила в состоянии деятельного воодушевления, опасного для нашего бюджета, здравого смысла и свободного пространства в гостиной. Мягкий дракон, выбранный месяцем раньше, оказался недостаточно торжественным. Потом достаточно торжественным, но не тем оттенком. Потом выяснилось, что младенец с фамилией Малфой нуждается в отдельном дорожном пледе, хотя путешествовать в ближайшее время не собирался. Я пытался указать на это, но Авелин посмотрела на меня с укором.       — Северус, у ребёнка должна быть перспектива.       — Плед создаёт перспективу?       — Правильно выбранный — да.       И я сдался. В конце концов, сражаться с Авелин в вопросах подарков было занятием менее обнадёживающим, чем перевоспитывать Сепию.       В Мэнор мы прибыли в день обряда ближе к полудню. Воздух над подъездной аллеей дрожал от летнего тепла. Мрамор фасада отражал солнце так резко, что на мгновение захотелось прищуриться. Авелин рядом со мной этого не сделала. Только пальцы на моём локте легли плотнее.       На ней было светлое платье без лишней роскоши, что для Малфоя означало цену приличного дома в бедном районе Лондона.       У входа нас встретил домовик Ларк. Провёл внутрь, в прохладу, запах полированного дерева, белых цветов и старого семейного богатства. Авелин остановилась у лестницы.       — Я подожду в малой гостиной.       Она не смотрела в сторону зала, где должен был пройти обряд. Лицо держалось ровно — даже слишком ровно для девушки, несколько дней спорившей с мягким драконом о степени его выразительности.       — Ты уверена?       — Да, — пальцы на моём рукаве отпустили ткань. — Это же… семейный ритуал. Люциус, Цисси, ребёнок, родители. И крёстный.       — Но… ты тоже член семьи.       Она неискренне улыбнулась.       — Формально — да.       Я хотел возразить, но она подняла руку и поправила мне воротник. Никакой необходимости в этом не было, мантия и так сидела безупречно. Ей просто понадобилось что-то сделать пальцами.       — Не смотри так. Я сама так решила.       — Я смотрю обычно.       — Нет, ты смотришь так, словно собираешься предложить мне разобрать семейную трагедию по пунктам прямо у лестницы.       — Для этого понадобилось бы больше времени.       Она фыркнула. Уже лучше. Я накрыл её руку своей. Большой палец прошёл по костяшкам, задержался на тонком кольце.       — Думаю, я вернусь быстро.       — Постарайся не выглядеть на обряде так, словно тебя принесли в жертву.       — Это будет зависеть от Абраксаса.       — Значит, шансы невысоки.       Она поднялась на носки и коснулась губами моей щеки. Очень быстро. Только дыхание у самого уха задержалось на секунду дольше.       — Пора.       Обряд проходил в небольшом зале у восточной стороны дома. Узкие окна, светлые стены, серебряная чаша на столике, родовая книга Малфоев, раскрытая на новой странице. Нарцисса сидела в кресле с Драко на руках. Бледная, уставшая, прекрасная настолько, что даже помещение рядом с ней становилось тише. Люциус стоял за её плечом. Лицо торжественное, волосы собраны без единой выбившейся пряди, пальцы на спинке кресла неподвижны. Только когда Нарцисса чуть поправила младенца, его рука дёрнулась к ней раньше мысли.       Абраксас и Кейтлайн стояли справа. Они не были рады моему присутствию, что не требовало легилименции. Абраксас смотрел на меня с вежливой степенью неодобрения, тщательно отмеренной для ситуации, где оскорбление могло испортить семейный обряд. Кейтлайн держала подбородок выше, чем необходимо. На её лице не было открытого презрения — только гладкая белая маска, через которую не проходило тепло.       Люциус встретил мой взгляд и едва заметно кивнул. Благодарность у него выглядела так же, как приказ не опозорить всех присутствующих.       Драко спал. Маленькое лицо, светлые ресницы, кулак у щеки. Никакого понимания фамилии, ритуала, чужих ожиданий и того, сколько людей уже успело решить за него половину будущей жизни. Он только дышал, слабо морща нос, и на этом фоне вся родовая торжественность выглядела несколько нелепо.       Когда Нарцисса передала его мне, пальцы у неё на миг коснулись моего запястья.       — Осторожно.       — Я не собираюсь его ронять.       Её губы чуть смягчились.       — Знаю.       Драко оказался легче, чем я ожидал. Тёплый свёрток в белом, с едва заметным запахом молока, дорогого детского мыла и свежих тканей. Я держал его неловко первые две секунды, затем ладонь сама нашла нужную опору под спиной. Он шевельнулся, сморщился, но не проснулся.       Люциус смотрел так, будто одновременно гордился, нервничал и готов был забрать ребёнка обратно при первом моём неверном вдохе.       — Дыши, Люци, — Нарцисса даже не повернула головы.       Он моргнул.       — Я дышу.       — Конечно.       Абраксас кашлянул от неодобрения к излишней семейной живости.       Обряд занял ещё меньше времени, чем я ожидал. Несколько фраз на старом языке. Имя. Касание серебряной чаши. Запись в родовой книге. Моя рука над младенческой грудью, не касаясь ткани. Обещание защищать, наставлять, приходить на помощь, если семья не сможет или не успеет.       Слова оказались тяжелее, чем положено ритуальным формулам. Я произносил их ровно, глядя на спящего ребёнка, а не на Абраксаса. Так было легче.       Драко зевнул в середине моей клятвы. Нарцисса прикрыла рот ладонью, скрывая улыбку. Люциус посмотрел на сына с таким оскорблённым умилением, что я едва удержался от комментария. Когда всё закончилось, младенца вернули матери. На странице родовой книги появилась новая строка. Драко Люциус Малфой. Крёстный покровитель — Северус Тобиас Снейп.       Абраксас взглянул на моё имя так, будто чернила нанесли ему личное оскорбление, но ничего не произнёс, что уже можно было считать успехом.       Авелин ждала в малой гостиной у окна. Она стояла спиной к двери, разглядывая сад. На столике рядом лежал мягкий дракон, завернутый в тонкую бумагу. Пальцы её правой руки касались края подоконника.       Мы вошли все вместе: Нарцисса с Драко на руках, Люциус рядом, я чуть позади. Абраксас и Кейтлайн задержались у порога.       Авелин обернулась. Несколько секунд в комнате держалась неподвижность. Из сада донёсся крик павлина. Драко тихо сопнул у Нарциссы на руках.       — Отец. Матушка, — Авелин склонила голову. — Поздравляю с рождением внука.       Абраксас принял это с безупречной сухостью.       — Благодарю, Авелин.       Кейтлайн молчала. Я ждал холода. Привычной тонкой брезгливости. Того взгляда, каким она раньше отделяла дочь от себя, от дома, от права требовать хоть что-то. Но Кейтлайн смотрела иначе. Не мягко — до мягкости ей было далеко. В глазах жила боль, сдержанная и потому ещё более неприятная. Такая боль не просит прощения и не делает шаг навстречу. Она просто стоит за лицом, портит его изнутри и не знает, куда себя деть.       Авелин этого, кажется, не заметила. Или заметила и решила не принимать.       Кейтлайн чуть пошевелила пальцами, словно хотела поправить перчатку, но рука так и застыла у бедра.       — Ты… прилично выглядишь.       Фраза вышла бедная и какая-то неуклюжая — совсем не в её стиле. Авелин удивленно моргнула.       — А… спасибо, матушка.       Абраксас перевёл взгляд с жены на дочь, затем на Люциуса. В комнате резко стало неуютно.       — Нам пора.       Кейтлайн всё ещё смотрела на Авелин. Потом кивнула — коротко, слишком поздно — и вышла следом за мужем. Дверь закрылась.       Авелин несколько мгновений стояла неподвижно. Потом выдохнула через нос, повернулась к Нарциссе и сразу стала другой.       — Можно?       Нарцисса улыбнулась и устроилась в кресле у люльки, заранее приготовленной в гостиной.       — Разумеется.       Драко положили в люльку. Он недовольно сморщился, но просыпаться не стал. Авелин подошла к столику, взяла мягкого дракона, освободила его от бумаги и села рядом на край ковра. Платье легло вокруг неё светлой складкой.       — Здравствуй, племяшка.       Люциус поморщился.       — Авелин.       — Что? Он мой племянник. Значит, племяшка.       — У него есть имя.       — Конечно есть. Драко. Дракончик.       Она подвигала игрушкой над люлькой. Драко открыл глаза. Мутный младенческий взгляд уставился куда-то мимо Авелин, но она восприняла это как личное признание.       — Смотри, Северус, он заинтересовался.       — Он смотрит на потолок.       — Ты ничего не понимаешь в младенцах.       — Не спорю.       Нарцисса рассмеялась — устало, но искренне. Люциус сел на подлокотник её кресла, положил руку ей на плечо и смотрел на Авелин с выражением, где раздражение перемешалось с облегчением. Возможно, он тоже ждал от этого дня холодного семейного скандала. Вместо этого его сестра сидела на ковре и знакомила наследника Малфоев с плюшевым драконом.       Драко снова моргнул. Рот приоткрылся, кулак дёрнулся в сторону игрушки. Авелин подалась ближе.       — Вот так. Правильно, дракончик. Хватательный рефлекс в сторону дорогих вещей — это семейное.       — Он ещё не знает, что она дорогая, — Люциус провёл большим пальцем по плечу жены.       — Ничего, кровь подскажет.       Я стоял чуть в стороне и просто смотрел. На Авелин у люльки. На светлые волосы, выбившиеся у виска. На пальцы, осторожно держащие игрушку. На лицо без маски Чёрной Розы, без злости на родителей, без следа того ледяного напряжения, с каким она входила в этот дом. Мягкость вернулась в её губы, в плечи, в наклон головы.       Что-то в груди сдвинулось и стало болеть.       Драко захватил крыло дракона пальцами. Сжал. Отпустил. Авелин ахнула так, словно он только что успешно провёл невербальную трансфигурацию.       — Гениальный ребёнок.       — Малфой, — Люциус даже не попытался скрыть гордость.       — Вот именно, — Авелин не отрывала взгляда от младенца. — Бедный мальчик.       Нарцисса мягко коснулась её плеча.       — Он не бедный. У него теперь есть очень настойчивая тётушка.       Авелин подняла глаза, и улыбка у неё стала нежнее.       — Это правда.       И я запомнил эту улыбку. Позднее, уже дома, она всплывала перед глазами с раздражающей точностью.       Фолстон встретил нас тишиной, запахом нагретого за день дерева и вечерней прохладой из сада. Авелин сняла туфли в прихожей и оставила их у стены. Платье шуршало по лестнице, пока она поднималась наверх.       Я запер дверь, проверил защитные чары и задержался у окна. Сад уже темнел. На стекле отражалась кухня, пустая и спокойная.       Когда вошёл в спальню, Авелин уже сидела на постели в домашнем платье, поджав ноги. Волосы распущены, заколка лежит рядом на тумбочке. Она разминала пальцы, уставившись куда-то в покрывало.       — Устала?       Она подняла взгляд.       — Немного. Но приятно.       Я снял жилет, расстегнул манжеты. Метка на левом предплечье на миг показалась из-под ткани, и взгляд Авелин дрогнул к ней, затем вернулся к моему лицу. Я сделал вид, что не заметил. Она — что не смотрела. У нас это получалось всё лучше.       Я лёг рядом, но она сразу потянула меня к себе. Ладони легли мне на плечи, направили ниже, и через минуту я уже лежал головой у неё на животе. Ткань платья была тонкой, тёплой от её тела. Под щекой — ровное дыхание.       Её пальцы вошли в мои волосы. Медленно. От лба к затылку. Потом обратно. Ногти едва касались кожи, и всё лишнее начало уходить из головы слоями: Мэнор, Абраксас, взгляд Кейтлайн, родовая книга, серебряная чаша, Драко у меня на руках.       Осталось это. Её дыхание. Лёгкое движение бедра под одеялом, когда она устраивалась удобнее. Тёплый запах лаванды и чистой ткани.       Я закрыл глаза. Авелин провела пальцами по моим волосам ещё раз.       — Он вырастет красивым.       — У него мало выбора. Нарцисса и Люциус постарались лишить ребёнка права на посредственность.       Она хмыкнула. Живот под моей щекой чуть дрогнул.       — Да. Красивым молодым человеком. Жаль, характер, наверное, будет больше в Люциуса, чем в Цисси.       — Наследственные бедствия редко обходят прямую линию.       — Северус.       — Что?       Пальцы легонько потянули прядь у виска. Не больно, но в знак порицания.       — Ты теперь крёстный. Тебе нельзя говорить о нём как о маленькой династической катастрофе.       — Я ещё не начинал.       — Вот и не начинай. Ты должен быть самым лучшим крёстным.       Я открыл глаза. С моего места был виден край её подбородка, линия горла, светлая ткань на груди. Она смотрела вниз с очень серьёзным лицом. Совершенно нелепым для женщины, которая несколько часов назад обсуждала хватательный рефлекс к дорогим вещам.       — Младенец пока не способен оценить качество крёстного.       — Значит, тренируйся заранее.       — На ком?       — На нём. На мне. На Сепии, если она позволит.       — Сепия не признаёт духовного наставничества без сверчков.       Авелин улыбнулась и снова провела рукой по моим волосам. От этого улыбка у меня собиралась сама, но я упрямо держал лицо спокойным. По крайней мере, надеялся.       — И не отказывай ему, если он когда-нибудь у тебя что-то попросит.       — Он ещё не вырос, а ты его уже избаловала.       — И что? Он же Малфой. У него нет шанса вырасти не избалованным.       Смех сам вышел через нос. Короткий, тёплый. Я уткнулся щекой в её живот, чтобы не дать ей повода торжествовать. Бесполезно. Пальцы в волосах стали довольнее.       — Хочешь сказать, ты тоже избалованная?       Она задумалась нарочито долго для серьезного и честного ответа.       — Ну… может, совсем немного.       Я повернул голову и посмотрел на неё.       — Совсем немного.       — Да.       — Девушка, выросшая в доме с павлинами, родовыми портретами и лестницей, где один пролёт стоит больше всего Фолстона?       — У Люциуса Первого вообще-то был хороший вкус.       — И, разумеется, никакой избалованности.       Авелин прижала ладонь к груди с видом оскорблённой добродетели.       — Меня глубоко ранит твоя предвзятость к феодалам Уилтшира.       Я всё-таки рассмеялся. Тихо, в ткань её платья, но она услышала. Пальцы в волосах замерли на секунду, потом прошли по затылку с такой нежностью, что смех растворился сам.       — Вот так, — она коснулась большим пальцем моего виска. — Ты должен чаще смеяться.       — Тоже ради воспитания Драко?       — Ради моего душевного здоровья.       — А вот это серьёзный аргумент.       — Я тоже так считаю.       Мы замолчали. За окном стрекотали ночные насекомые. Авелин продолжала перебирать мои волосы. Иногда распутывала прядь у затылка. Иногда кончиками пальцев касалась кожи за ухом. Я лежал неподвижно и позволял себе не думать ни о чём, кроме этих движений.       Но мысль всё равно пришла. Авелин у люльки. Её рука над младенческой ладонью. Мягкий дракон в пальцах. Улыбка, не предназначенная никому из взрослых в комнате. А если когда-нибудь…       Я открыл глаза. Живот под моей щекой поднимался и опускался в ровном ритме. Там, под тонкой тканью и теплом тела, вдруг стала ощутимой сама возможность будущего. Неприлично близкая. Почти физическая. Ребёнок. Не Драко. Не чужой младенец в родовой люльке Малфоев. Наш.       У него могли бы быть её серые глаза. Или мои. Её упрямый подбородок. Мои руки — а лучше бы нет. Её смех. Моя склонность портить настроение людям, задающим глупые вопросы. На этой мысли стало жарко, хотя в комнате не было душно.       Авелин, кажется, почувствовала перемену. Пальцы остановились.       — Что?       — Ничего.       — Северус.       Я прикрыл глаза снова.       — Думаю.       — Опасное занятие в постели.       — Ты сама требовала от меня ответственности крёстного.       — О Драко?       — В том числе.       Она продолжила гладить меня по волосам, но внимательность в прикосновениях изменилась. Стала чуть осторожнее, сохранив привычную нежность.       Я не мог произнести это вслух. Не сейчас, не во время войны, когда Метка лежит на моей руке, когда Тёмный Лорд дёргает нас приказами, когда Авелин возвращается с тренировок с лицом, на котором приходится искать её саму под слоем Чёрной Розы. Даже сама мысль о ребёнке в таком мире казалась безрассудством.       Но всё же она уже появилась, и с этим ничего не поделать.       Я повернул голову и коснулся губами её живота через ткань. Лёгкое движение, почти незаметное. Авелин вдохнула глубже. Рука у меня в волосах сжалась.       — Северус?       — Всё хорошо.       Она не стала давить. Только ладонь легла мне на затылок, тёплая, удерживающая.       Когда всё закончится, можно будет подумать. После войны. После победы. После того, как моё место перестанет быть сомнительным, временным, терпимым из-за полезности. Я стану необходимым и достаточно ценным для Тёмного Лорда, чтобы никто не смел смотреть на меня как на досадное приложение к Авелин. Достаточно полезным, чтобы Абраксас Малфой больше не смог отмахнуться от меня одной фамилией.       Мы поженимся нормально. Не тайно. Не по слухам, не по факту общего дома, не в пространстве между её побегом и моими заказами. С моим фамильным кольцом. С формой, которую даже старые портреты будут вынуждены признать. Абраксасу придётся дать согласие — пусть холодное, пусть вынужденное, но произнесённое вслух.       Авелин положит своё платье рядом с моими рубашками уже без всяких оговорок. На столе будут её книги, мои записи, детские игрушки, если она захочет. Если сможет. Если мир к тому времени оставит нам хоть одно право, не вырванное зубами.       Я сжал край её платья пальцами. Слишком сильно — ткань натянулась, и Авелин тут же накрыла мою руку своей.       — Ты опять ушёл в свои мысли?       Я повернул ладонь и переплёл наши пальцы.       — Да, но недалеко.       — Сомнительный ответ.       — Скорее безопасная версия.       Она фыркнула, но без раздражения. Большой палец прошёл по моим костяшкам.       — Хорошо. Тогда оставайся в безопасной версии. Только не уходи туда насовсем.       Я поднялся чуть выше, чтобы видеть её лицо. В полумраке спальни глаза у неё казались темнее. Волосы рассыпались по подушке, одна прядь прилипла к щеке. Я убрал её пальцами. Авелин повернула лицо к моей руке и коснулась губами внутренней стороны запястья.       — Не уйду.       Она смотрела на меня несколько секунд. Потом мягко потянула обратно, и я снова лёг головой ей на живот. Её пальцы вернулись в мои волосы.       Вечер за окном стал глубже. Дом дышал вокруг нас старым деревом, травами, тканью, тёплой постелью. Я слушал её сердце через тело и ткань — глухо, неровно, живо.       Лучший крестный, значит. Что ж. С этим заданием я, возможно, справлюсь.

***

      К июлю жара пришла даже в Нортумберленд — липкая, влажная, с тяжёлым небом и запахом нагретой травы после дождя. Авелин открывала окна по утрам, а через час закрывала их обратно, потому что Сепия начинала оскорблённо расправлять крылья от сквозняка. На кухне появлялись графины с водой, в оранжерее тяжелели листья, сад пах землёй, яблоневой зеленью и горячим камнем у дорожки.       Жизнь пыталась быть обычной, однако получалось это у неё с переменным успехом.       Я всё ещё трансгрессировал в Хогсмид. Реже, чем весной, но достаточно часто, чтобы мадам Розмерта перестала каждый раз поднимать брови при моём появлении, а Аберфорт — каждый раз делать вид, что не видел меня со школы.       В тот вечер Дамблдор снова появился в деревне. На главной улице было людно: студенты на каникулах сюда уже не ходили, зато взрослые волшебники с делами, слухами и сомнительными покупками заполнили пространство не хуже школьников. Кто-то спорил у лавки перьев, у почтовой станции совы орали так, словно их заставили изучать парламентскую процедуру, из «Трёх мётел» тянуло пивом, жареным мясом и чужой беспечностью.       Дамблдор прошёл мимо всего этого. Синяя мантия. Серебристая борода. Походка спокойная, без малейшего усилия казаться незаметным. Люди всё равно расступались.       Он свернул к «Кабаньей голове». Я остановился у витрины лавки с перьями и взял в руки первое попавшееся. Перо оказалось кислотно-розовым, с блёстками на кончике. Несколько секунд я смотрел на него с отвращением, достаточным для отдельного заклинания. Прекрасное прикрытие. Никто не заподозрит разведку у человека, переживающего эстетическую травму.       Дамблдор скрылся за дверью трактира. Я положил перо обратно и пошёл следом через пару минут. Внутри пахло козами, кислым элем и старой древесиной. Запах «Кабаньей головы» вообще заслуживал отдельной классификации в справочнике ядовитых испарений. За стойкой Аберфорт протирал кружку с выражением лица, из которого следовало, что кружка виновата во многих его жизненных разочарованиях.       Он поднял глаза.       — Опять.       Я положил сикли на грязную стойку.       — Твоя радушность становится навязчивой.       Аберфорт хмыкнул и налил мне эля. Гадость редкая, но заказывать чай здесь значило привлекать внимание. В этом заведении он вообще выглядел бы моральным вызовом.       — Стол у стены свободен.       — Неужели мне оказана честь?       — Там меньше дует. Не хочу потом оттирать с пола твой насморк. Или чтобы ты заразил девчушку.       Дамблдора в общем помещении не было. Задняя дверь оказалась закрыта не до конца. Из-за неё доносился голос — женский, ломкий, то взлетающий, то падающий. Нервный. Трелони. Потом голос Дамблдора, мягкий, ровный, с этой его раздражающей способностью делать комнату частью собственной вежливости. Они продолжают собеседование.       Я сел так, чтобы видеть дверь краем взгляда. Кружка осталась у руки. Пить из неё не требовалось. Достаточно держать пальцы на ручке и выглядеть человеком, чья жизнь достигла стадии добровольного употребления местного эля.       Разговор за дверью шёл плохо. Трелони говорила быстрее, чем думала. Дамблдор терпеливо вставлял короткие фразы. Стул скрипнул. Каблук стукнул по полу. Потом пауза. Длинная.       Затем голос изменился. Он перестал быть нервным, потерял бытовую высоту, сбился в хриплую глубину, чужую для этой женщины. Слова пошли медленно, с тяжестью, от которой воздух у двери стал плотнее.       Я встал. Движение вышло беззвучным. Один шаг. Второй. Доска под ногой не скрипнула — редкая милость со стороны этого гнилого пола. Из общего зала доносился смех, у стойки кто-то стукнул кружкой, Аберфорт буркнул проклятие в адрес неплательщиков. Всё это стало фоном.       За дверью говорили о Тёмном Лорде. О силе, способной его победить. О ребёнке, рождённом у тех, кто трижды бросал ему вызов. На исходе седьмого месяца.       Сердце ударило о рёбра, но голова осталась холодной. Не всякая прорицательская чепуха заслуживает внимания. Большая часть — театральная грязь в красивых словах. Но это звучало иначе. Слова падали тяжело, оставляя после себя не воздух, а вмятины.       Я наклонился ближе, и половица под носком ботинка щёлкнула. За дверью сразу изменилось движение. Стул скрипнул не там, где сидела женщина. Голос прорицательницы оборвался. В задней комнате повисла такая тишина, что шум общего зала внезапно стал грубым: стук кружки, чей-то смех, сиплый кашель у стойки, шорох тряпки по дереву.       Пришлось отступить на шаг. Дверь не открылась. В этом и заключалась опасность. Альбус Дамблдор не спешил ловить за ворот тех, кого уже заметил. Он давал человеку секунду решить, насколько тот глуп.       Я решил не проверять — повернулся к залу и почти сразу встретился взглядом с Аберфортом. Он стоял за стойкой, держа в руке кружку. Лицо осталось прежним — хмурое, усталое, с постоянной складкой между бровями, которая у него, видимо, появилась раньше бороды. Но глаза смотрели уже не на кружку, а на меня.       Да, мы знали друг друга уже давно — точнее, он знал Авелин, меня, наши визиты к целителю, нашу борьбу с миром и то количество дурных решений, которое юность ошибочно принимает за смелость. В его взгляде не было ненависти, только предупреждение. Не лезь дальше. Уходи. Сейчас.       Я медленно поставил кружку на ближайший стол. Эль так и остался нетронутым, что, вероятно, стало лучшим решением за весь вечер. Аберфорт бросил короткий взгляд на заднюю дверь, потом снова на меня.       У самой двери его голос догнал меня — низкий, без обычной грубости, но с камнем под каждым словом:       — Северус.       Я остановился, не оборачиваясь.       — Забудь дорогу к этой двери.       Пальцы сами разгладили измятый край рукава. Достоинство в такие минуты держится на мелочах. На ткани. На ровном дыхании. На том, чтобы не показать, как сильно хочется вернуться и услышать конец.       — Постараюсь не тревожить твою планировку.       Аберфорт фыркнул. Звук вышел привычнее, почти мирнее, но взгляд не смягчился.       — Уходи.       Я вышел на улицу, и вечерний воздух ударил в лицо влажным теплом. Хогсмид темнел, крыши собирали последние отблески дня, в окнах зажигались огни.«Кабанья голова» снова наполнилась шумом — кружки, голоса, скрип двери, чужая жизнь, ничего не знающая о ребёнке на исходе седьмого месяца. Я отошёл в переулок между трактиром и лавкой старых котлов, прислонился плечом к камню и проверил дыхание.       Сведения редко приходят в удобной форме, но услышанного могло хватить. Ребёнок. Конец июля. Родители, трижды бросавшие вызов Тёмному Лорду. Сила победить его.       Метка под рукавом молчала. Беспокоить Лорда без приказа было бы глупостью. Но такие сведения не несут домой, чтобы утром решить, стоит ли докладывать. Они не должны лежать в голове рядом с запахом Авелин, с её списками для Драко, с мягким теплом постели.       Я поймал в памяти знакомый особняк и трансгрессировал. Волан-де-Морт выслушал меня в малом кабинете. В комнате было прохладно. Шторы закрыты, на столе ни одного лишнего предмета. Серебряные часы на каминной полке снова не издавали ни звука. Я уже ненавидел эту вещь. Время там существовало только для него и, видимо, не считало нужным сообщать об этом остальным.       Он стоял у стола. Я держал поклон, пока пересказывал услышанное. Тёмный Лорд не перебивал. Когда я закончил, тишина держалась несколько ударов сердца. Барьер в голове стоял плотно: каменный коридор, двери, пустота. Его внимание ощущалось на лице, на дыхании, на том месте под словами, где люди обычно прячут страх или гордость.       — Интересно.       Одно слово. Ни радости, ни тревоги — только мысль, уже начавшая работать. Я не поднял головы.       — Ты слышал всё?       — Нет, мой Лорд. Меня обнаружили.       Пальцы на дереве стола замерли.       — Кто?       — Дамблдор заметил присутствие за дверью. Аберфорт проследил, чтобы я вышел.       Волан-де-Морт прошёл к креслу, но не сел. Остановился рядом, рассматривая меня с новым, более внимательным интересом.       — Ты поступил верно, Северус.       Похвала от него не давала радости в обычном смысле — она утверждала место. Фиксировала пользу и делала человека частью расчёта.       Я склонился ниже.       — Благодарю, мой Лорд.       — Пока можешь прекратить наблюдение за Дамблдором. Если понадобится продолжить, я дам знать.       — Как прикажете.       Он подошёл ближе. Метка под рукавом отозвалась слабым жаром, хотя вызова не было. Просто присутствие и напоминание, кому принадлежит приказ.       — Ты принёс мне полезную весть.       Я держал взгляд опущенным.       — Я рад служить Вам, Повелитель.       — Естественно.       Он произнёс это слишком мягко для безопасного слова. Пальцы легли мне на плечо — невесомо, но тело всё равно напряглось. Я ненавидел эту реакцию. Он, скорее всего, заметил. Он вообще замечал всё, что могло пригодиться.       — На этом свободен.       Я поклонился и вышел. Коридор за дверью показался длиннее обычного. Лампы на стенах давали жёлтый, больной свет. Где-то в доме хлопнула дверь, прошли шаги, затем всё снова стихло.       В саду было темно. На стекле отражалось моё лицо: бледное, собранное, с чёрными волосами у щёк и слишком ровным ртом. На первый взгляд ничего особенного — полезный человек после полезного доклада. Но внутри, под рёбрами, жило острое ощущение, что сделан шаг вперёд. Мой доклад оказался ценен. Приказ снят. Я справился. В ближнем кругу польза ценится выше происхождения, выше светских насмешек, выше старых фамилий, привыкших измерять людей гербами.       Польза — грубая категория, зато надёжная. Если я стану необходимым, меня придётся учитывать. Даже Абраксасу.       Я провёл пальцами по рукаву над Меткой, поправляя складку. Мысль о Фолстоне пришла сразу: тёплая кухня, Авелин у стола, возможно, недочитанный каталог возле чашки. Она поднимет глаза, заметит моё лицо, спросит, что случилось. И я… должен промолчать.       Приказ в ноябре был прямым. Дамблдор. Слежка. Окружение. Всё. Я соблюдал наказ все эти месяцы. Прятал усталость, дорожную грязь, чужие разговоры. Делал вид, что Хогсмид нужен мне чаще из-за ингредиентов и заказов. Но теперь слежка закончилась. Доклад сделан. Сведения уже у Лорда. И я не собирался скрывать эту маленькую победу от Авелин.       Она поймёт, ведь служит ему ближе всех. Или почти ближе всех. Она знает цену полезности.       Я поймал Фолстон в памяти. Ночь пахла мокрой травой и дымом из трубы. В окне кухни горел свет. На занавеске двигалась тень — Авелин проходила мимо стола, потом вернулась. Сепия, наверное, снова требовала поздний ужин с видом голодающей монархини.       В прихожей стояли её туфли — одна чуть повернулась носком к стене. Я машинально поправил её ногой, потом снял мантию и повесил на крючок.       — Северус?       Авелин появилась в дверях кухни с кружкой в руке. Волосы распущены, на плечах тонкая домашняя шаль. На большом пальце чернильное пятно. Живая. Домашняя. Моя.       И я не смог удержать выражение лица. Она сразу это заметила. Брови чуть сошлись, но в глазах вспыхнул интерес.       — Что-то случилось?       Я прошёл к ней. Кухня пахла мятой, хлебом и нагретым деревом. На столе лежал раскрытый дневник, но она спокойно закрыла его ладонью, без прежней резкости. Рядом стояла миска с нарезанными яблоками.       — Я сегодня был у Тёмного Лорда.       Пальцы Авелин на кружке остановились.       — Он вызвал тебя?       — Нет, у меня был доклад.       Она поставила кружку на стол. Фарфор чуть стукнул о дерево.       — О чём?       — О Дамблдоре.       Она выпрямилась. Шаль сползла с одного плеча, но она не поправила её.       — И?       Я почувствовал, что улыбаюсь. Сдержанно. Глупо, наверное. Но скрыть это оказалось труднее, чем окклюменцию.       — Я принёс ему полезные сведения, и он доволен.       Авелин смотрела на меня очень внимательно, без тени улыбки.       — А… какие сведения?       Вопрос стоило обойти. Сказать, что не могу обсуждать. Что приказ есть приказ. Что ей, как никому, известны правила ближнего круга. Но она стояла передо мной в нашей кухне, а внутри ещё держалось ощущение сделанного шага, редкого признания, той самой пользы, которой мне так часто не хватало в чужих глазах.       И я хотел, чтобы она поняла.       — Пророчество.       Лицо Авелин изменилось. Сначала ушёл цвет с губ. Потом с щёк. Очень быстро, слой за слоем, словно кто-то провёл по ней холодным лезвием и снял всё живое. Глаза остались на мне, но зрачки расширились. Пальцы у края стола согнулись, ноготь скользнул по дереву и оставил короткую светлую полоску.       Я замолчал. Сепия перестала шуршать в клетке.       — Авелин?       Она моргнула. Раз. Второй. Губы чуть разошлись, но воздух не сразу превратился в слово.       — Какое… пророчество?       Голос держался. Лицо уже нет. Я сделал шаг ближе.       — В «Кабаньей голове» Дамблдор проводил собеседование с прорицательницей. Я услышал часть. Про ребёнка, способного победить Тёмного Лорда.       К концу фразы она побелела окончательно. Я ожидал вопросов, быстрого расчёта. Того сосредоточенного блеска, с каким Авелин встречала сведения, способные изменить расстановку сил. Но она смотрела на меня так, словно я принёс в дом смерть и поставил её между нами на кухонный стол.       — Ты… уже рассказал ему? Всё?       — Всё, что смог услышать.       Я ответил, но под былой уверенностью в тоне уже начал двигаться знакомый холод.       Авелин опустила взгляд к столу. Я видел, как её грудь поднялась на вдохе и пальцы вцепились в край шали.       — Это… хорошо, Северус.       Фраза была правильной — настолько правильной, что от неё у меня сжались пальцы. Она подняла глаза и заставила губы принять форму улыбки. Не вышло. Это была бледная линия на лице, где радости не осталось места.       — Ты принёс пользу. Он оценил?       — Да.       — Хорошо, — она кивнула. Один раз. Чуть резче, чем требовалось. — Это… хорошо.       — Авелин.       Я протянул руку к её плечу, но она отступила раньше, чем мои пальцы коснулись ткани. Движение вышло маленьким. Почти незаметным, но я остановился.       — Прости, — её глаза метнулись к моей руке, потом к лицу. — Я… мне нужно записать одну мысль. Пока не забыла.       Ложь.       — Сейчас?       — Да, сейчас.       Она обошла стол. Шаль соскользнула ниже, почти упала, но Авелин подхватила её у локтя и даже не посмотрела. У двери остановилась на секунду.       — Ты… молодец, Северус.       Она схватила дневник и вышла. Шаги по лестнице. Один. Второй. Третий. Быстрее к концу. Дверь наверху закрылась. Не хлопнула. Просто стала преградой.       Я остался на кухне, где на столе стояла её кружка. Рядом — яблоки в миске, нож. На дереве осталась светлая царапина от её ногтя. Сепия зашевелилась в клетке, но даже она не издала ни звука.       Провёл рукой по лицу, затем опустил ладонь на спинку стула. Всё правильно. Доклад был точным. Сведения важными. Тёмный Лорд доволен. Наблюдение за Дамблдором можно прекратить. Моё положение стало прочнее. Всё укладывалось в разумную цепочку, где каждый шаг имел смысл. И всё же… почему Авелин смотрела на меня так, словно эта цепочка обвилась у неё вокруг горла?       Наверху под дверью её комнаты зажёгся свет. Я смотрел на тонкую полоску на потолке лестничного пролёта и не двигался.       Дом вокруг меня оставался прежним. Тёплым. Обжитым. С её туфлями у стены, с чайником на плите, с запахом мяты и хлеба. Только теперь в нём появилась новая трещина, которую я в тот миг не смог правильно оценить.