Позорище

      Драко родился утром пятого июня, и после этого мир держался на странной, тёплой мелочи.       Крошечный кулак у щеки. Сонный нос, сморщенный от света. Нарцисса с ладонью на краю пелёнки. Люциус рядом — собранный до последней пряди, но с таким напряжением в пальцах, словно одно неверное движение могло испортить ему наследника.       Я сидела на ковре у люльки с серебристым плюшевым драконом в руках и чувствовала себя до неприличия счастливой. Никаких великих откровений. Никакой высокой семейной гордости. Только тёплый свёрток, мягкое крыло игрушки и Драко, уже проявивший достойный малфоевский интерес к дорогим вещам.       Этого хватило, чтобы всё вокруг на мгновение стало светлее и проще. Однако через несколько дней Северус принёс домой пророчество. Слово легло на кухонный стол между чашкой и его усталой улыбкой.       Он услышал только часть, и этого должно было быть мало для выводов, паники, решений и любого разумного человека.       Однако мне хватило. Пророчество. Ребёнок. Сила, способная победить Тёмного Лорда.       Я поднялась наверх без спешки — восхитительная победа воспитания над желанием исчезнуть прямо сквозь пол. В комнате закрыла дверь, наложила заглушающие чары и достала чистый пергамент.       Пальцы слушались плохо. Перо оставило на бумаге неровную чёрную точку. Я написала три строки.       Июль.
 Пророчество. 
Ребёнок.       Слова казались опасными, живыми, готовыми выдать себя первому же взгляду. Я провела по ним пальцем, размазывая край чернил, затем взмахнула запястьем. Огонь съел строки, свернул их в чёрную хрупкую полоску. Пепел осел в блюдце. Я растёрла его до серой пыли и вытерла руку о платок.       Северус выполнил приказ, а в ближнем кругу приказы не обсуждают с удобством людей, у которых есть выбор, личная безопасность и моральные лекции на десерт. Метка на его руке не украшение. Реддл — не просто строгий работодатель с неприятными привычками. Северус услышал важное, отнёс наверх, получил одобрение.       Он хочет стать нужным. Мерлин, как же больно от этой простой мысли. Он не шёл к Реддлу с чужой колыбелью в руках. Он шёл с донесением. С добытым сведением и доказательством пользы.       Можно ли винить человека за попытку выжить в клетке? Наверное, можно. Но я не могу. Просто люблю его до той степени, где обвинение ломается, даже не успев обрести форму.       Когда я вошла в его комнату, Северус не спал. Книга лежала у него на груди, раскрытая, но взгляд был направлен в тёмное окно. На звук двери он повернул голову. Тревога сразу проступила в лице: складка между бровями, пальцы на краю обложки, короткое напряжение в плечах.       Я сняла тапочки и подошла к постели. Матрас прогнулся под моим весом. Северус убрал книгу на тумбочку и лёг набок, освобождая место. Его движения были осторожными, выверенными, как при работе с хрупким флаконом. В груди от этого стало больнее.       Я придвинулась ближе и уткнулась лбом ему в плечо. От него пахло полынью, мятой, чистой тканью и домом. Не Фолстоном даже самим по себе, а именно домом — тем невозможным местом, где его рука рядом со мной значит больше любых защитных чар. Я нашла его пальцы под одеялом и переплела с моими. Сжала крепче, чем собиралась. Северус не отнял руку. Большой палец медленно прошёл по моей ладони, остановился у костяшек.       — Авелин… всё в порядке?       Голос у него был низкий, осторожный, без лишнего давления. Он оставил мне место для лжи, и за это захотелось расплакаться.       — Да, прости, — веки показались мне очень тяжелыми, и я прикрыла глаза. — Я немного перенервничала и… устала.       Северус повернулся ближе. Его ладонь легла мне на щёку — тёплая, сухая, бережная. Большой палец скользнул под скулой. Я прижалась к этому прикосновению сильнее, с неприличной жадностью, точно могла спрятаться в его руке от всего, что уже пришло за нами. Он задержал дыхание на миг. Потом погладил меня ещё раз, медленнее.       — Тебе не стоит волноваться по… пустякам.       Пауза перед последним словом кольнула острее самой фразы. Северус тоже чувствовал её нелепость, но всё равно пытался построить для меня безопасную форму. Неловкую, кривую, зато единственную доступную сейчас.       — Тёмный Лорд разберётся с этой проблемой… и вообще, пророчество может быть ложью.       Я лежала неподвижно, щекой в его ладони, и слушала, как в темноте шумит его дыхание.       Ложью. Как хорошо было бы в это поверить. Пусть какая-то дурная женщина в «Кабаньей голове» выдала набор туманных фраз. Пусть Дамблдор услышал театр, Северус — обрывок, Реддл — повод для очередной параноидальной забавы. Пусть утром всё окажется ошибкой, смешной, мерзкой, но ошибкой. Только мир редко бывает так милосерден.       — Ты прав.       Ложь вышла мягкой. Даже нежной. Я спрятала лицо у него на груди. Под щекой билось сердце — ровно, упрямо, живо. Северус обнял меня, ладонь легла на затылок, пальцы осторожно прошли по волосам. В этом жесте было столько любви, сколько он, наверное, сам не решился бы назвать вслух.       Я слушала его сердце и держала его руку. Если вина однажды придёт за ним, ей придётся сначала пройти через меня.       — Всё будет хорошо, Северус.       Он выдохнул мне в волосы и понемногу расслабился, однако его пальцы всё ещё держали мою ладонь слишком крепко для незначительного жеста.       И я не знала, кого успокаиваю. Его. Себя. Того, кто уже оказался втянут в чужую судьбу, ещё не успев родиться для войны. Но рука у меня наконец перестала дрожать, хотя от этого не стало менее тошно.       На следующий день пришло письмо, и я трансгрессировала к загородному особняку Блэков после заката. Восточный зал встретил прохладой, полированным деревом и запахом воска. Здесь уже успели убрать следы последних тренировок: ни осколков, ни подпалин, ни пятен на камне. Только ровный пол, тёмные панели стен и высокие окна, за которыми июльская ночь наливалась густой синевой.       Реддл стоял у камина. Пламя горело зелёным, хотя никто не пользовался сетью. Ему нравились такие мелкие театральные жесты. Огонь, тени, паузы, возможность заставить вошедшего пройти через весь зал под его взглядом. Впрочем, люди с болезненной тягой к величию редко бывают оригинальны. Просто опасны.       Я остановилась в нескольких шагах и склонила голову.       — Добрый вечер, милорд.       Он повернулся не сразу. Дал мне пару секунд полюбоваться профилем, тёмной мантией, пальцами на резной каминной полке. Свет скользил по его руке, делая кожу мертвенно-гладкой.       — Авелин.       Голос ровный, почти довольный. Плохо. Значит, сейчас моя и без того бедная психика пострадает.       Я поставила барьеры плотнее. В голове сразу стало прохладнее, суше. Ничего лишнего. Никакого Фолстона. Никакого Северуса в постели, его ладони на моей щеке, сердца под ухом. Только Чёрная Роза, воспитанная, полезная, достаточно умная, чтобы не дрожать перед хозяином чужих кошмаров.       Реддл наконец обернулся.       — Ты уже слышала о любопытном пророчестве.       Не вопрос.       — Северус упоминал, милорд.       — Да. Северус оказался полезен.       Имя в его устах всегда звучало как прикосновение грязной перчатки к чистой ткани. Я удержала лицо, только большой палец прижался к ребру указательного под рукавом.       — Он очень способный колдун.       Реддл улыбнулся без тепла, зато с интересом человека, держащего на ладони красивый острый предмет.       — Ты всегда так быстро встаёшь на защиту того, что считаешь своим.       Сказал так, будто у меня в этом мире ещё осталось право на подобные категории.       — Я ценю талант, милорд.       — Понимаю.       Он отошёл от камина и медленно прошёл к столу. На нём лежала карта, несколько газетных вырезок и тонкая папка с министерской печатью. Я сразу заметила две фамилии, выведенные на отдельных листах.       Поттер.       Долгопупс.       Внутри что-то сжалось в тугой узел. Лицо осталось спокойным. Спасибо, матушка. Все эти уроки о том, что приличная леди обязана улыбаться даже при внутреннем кровотечении, наконец нашли достойное применение.       — Пророчества, — Реддл коснулся пальцем края папки, — в большинстве случаев являются мусором. Туман, театральность, суеверная дрожь людей, желающих увидеть смысл там, где его нет.       Он поднял на меня взгляд.       — Но этот случай заслуживает внимания.       — Из-за Дамблдора?       — В том числе. Он не стал бы проводить собеседование с прорицательницей в заведении своего брата без причины. И не стал бы так быстро реагировать на чужое присутствие за дверью, если бы услышал обычный бред.       Я молчала. Хорошая Чёрная Роза молчит, когда Тёмный Лорд раскладывает перед ней чужие жизни, словно карточную партию. Хорошая Чёрная Роза не думает о колыбелях.       Реддл провёл пальцем по первому листу.       — Джеймс и Лили Поттер. Трижды выступали против меня. Непосредственно и без должного понимания собственной хрупкости.       В голосе мелькнуло раздражение. Не сильное, конечно. Такие, как он, не любят признавать, что кто-то смог причинить им неудобство. Даже временное.       — Ребёнок должен родиться на исходе седьмого месяца. Если сведения из Мунго о сроках верны, Поттеры подходят лучше всего.       Имя Лили ударило неожиданно неприятно, но уже не из ревности. С этим я давно разобралась, похоронила, присыпала землёй и, для верности, посадила сверху что-то ядовитое. Просто у этой истории внезапно появилось лицо женщины, которой Северус когда-то дорожил. Женщины, что отвела меня к его дому, держа свой зонт над моей головой в сыром Коукворте, и пожелала удачи. Которая тоже уже знала цену любви.       — А Долгопупсы? — я заставила голос звучать ровно.       Реддл взял второй лист. На его лице появилось выражение делового неудовольствия.       — Тоже возможны. Фрэнк и Алиса Долгопупс доставили достаточно хлопот, чтобы заслужить место в списке. Но мне кажется, судьба редко выбирает столь скучные формы.       Удобно называть собственное намерение убивать чужих детей судьбой.       — Значит, сначала Поттеры, — я чуть склонила голову. — Потом Долгопупсы, если останется сомнение.       Реддл посмотрел на меня внимательнее.       — Именно.       На языке появился привкус железа. Кажется, я прикусила щёку изнутри.       — Мудрое решение, милорд. Лучше устранить все возможные толкования, чем оставить пророчеству пространство для ошибки.       Слова вышли чистыми. Без трещин. Без дрожи. Какая чудесная дрессировка, Авелин. Можно гордиться. Ещё немного — и начнёшь получать конфетки за хорошо исполненные мерзости.       Реддл остался доволен. Я увидела это по тому, как его взгляд стал мягче, ленивее. Он любил, когда люди сами приходили к выводам, нужным ему. Особенно если эти выводы совпадали с его желанием.       — Нужно дождаться конца июля, — его палец постучал по карте рядом с Лондоном. — Убедиться, что дети родятся. Проверить сроки. Потом действовать.       — Дамблдор попытается спрятать их, — я перевела взгляд на карту, чтобы не смотреть в его лицо.       — Попытается, — Реддл небрежно убрал листы в папку. — Он сентиментален. И это делает его предсказуемым.       Забавно. Дамблдор, наверное, сказал бы то же самое о нём, только заменил бы сентиментальность гордыней. Два великих ума, две разные формы самодовольства, одна Британия между ними.       — Ты должна быть внимательна, Авелин.       Я подняла глаза.       — Конечно, милорд.       — Любые сведения о Поттерах или Долгопупсах. Любые слухи из старых семей, из Министерства, от твоего брата, от Северуса. Всё.       Северус снова оказался в этом списке. Рядом с братом, Министерством, слухами, чужими беременностями и будущими убийствами.       Рука под рукавом сжалась сильнее.       — Я сообщу обо всём полезном.       — Я знаю.       Он подошёл ближе — не настолько, чтобы коснуться, но достаточно, чтобы воздух вокруг стал его территорией.       — Ты ведь понимаешь, почему это важно.       Я смотрела на него и думала, что ни один человек в этом мире не понимал этого хуже и лучше меня одновременно.       — Да, милорд.       Реддл протянул руку к моему подбородку, но остановился на полпути. Видимо, счёл жест излишним. Или отложил на другой раз. Великодушие хищника, сытого после удачной охоты.       — Хорошая девочка.       Внутри поднялась такая волна отвращения, что на миг потемнело в глазах. Снаружи я только склонила голову.       — Благодарю, милорд.       Он отпустил меня спустя несколько минут. Папка исчезла со стола, огонь в камине стал обычным, оранжевым. Театр закончился. На сцене осталась одна я, с прямой спиной, сухостью во рту и руками, в которых больше не было дрожи. Организм, видимо, решил, что на сегодня лимит человеческих реакций исчерпан.       На улицу вышла через боковую дверь. Ночь пахла влажной травой и нагретым за день камнем. Где-то в саду Блэков стрекотали насекомые. Июльский воздух был мягким, живым, совершенно не заслуживающим того, чтобы им дышали люди, обсуждающие убийство младенцев как вопрос календаря.       Я дошла до края аллеи, где фонари уже не доставали до гравия, и остановилась.       История шла по своей колее. Фраза возникла сухо, без трагического размаха. Колея. Рельсы. Скрежет металла. Впереди — конец июля, потом осень, дальше — первая петля этого убожества.       Я могла многое. Удержать обскур. Разобрать чужую магию по костям. Обмануть Реддла на несколько вдохов. Выманить у него время. Стать его ручной Чёрной Розой без Метки и сделать вид, что это победа. Тренировать убийц, улыбаться брату на свадьбе, спать рядом с Северусом и прятать тошноту в подушку.       Но прямо сейчас я не могу остановить Реддла. А значит, нужен человек, у которого есть свои нити.       Альбус Дамблдор. Само имя принесло во рту привкус старого лимонного шербета и чужой уверенности в правильности мира. Я не доверяю ему и не хочу становиться ещё одной фигурой на его доске. Не собираюсь выкладывать перед ним правду о себе, о прошлой жизни, о крестражах, о том, как давно я ношу в голове чужую историю с дырками на месте самых важных страниц.       Но Поттеры и Долгопупсы не выживут от моего недоверия. Северус однажды может не пережить правду о своей роли, если я сейчас выберу гордость.       Я трансгрессировала на край Запретного леса и сразу по щиколотку провалилась в сырую траву. Лес вокруг дышал влажной темнотой. Где-то в глубине треснула ветка; мелкая живность зашуршала в папоротнике и тут же стихла. Замок виднелся дальше, за чёрными стволами, огромный, освещённый редкими окнами. Хогвартс ночью всегда выглядел так, словно помнил больше, чем рассказывал днём. Камень, башни, огни, зубчатые стены — всё это когда-то казалось мне почти родным.       Теперь я шла к нему, пряча лицо в капюшоне, и чувствовала себя воровкой. Хотя, если быть до конца честной, список моих нынешних занятий давно позволяет выбирать из множества менее лестных профессий.       Мантия цеплялась за кусты. Влажные листья касались рук, оставляя на коже холодные следы.       У самой кромки леса пришлось остановиться. Хогвартс стоял впереди, окружённый защитными чарами, что ощущались кожей — тонкое давление, едва заметное покалывание под ногтями, прохладный вес в груди. Замок узнавал магию, проверял её, пропускал через старые фильтры, созданные задолго до моего рождения и, вероятно, рассчитанные на угрозы куда приличнее меня.       Я сняла капюшон и подняла взгляд к башне. Кабинет Дамблдора находился неприлично высоко, и мне, разумеется, именно туда. Потому что нельзя просто войти через дверь, попросить аудиенцию и сохранить остатки достоинства.       Выдохнув, я закрыла глаза и отпустила тело. Обскурность поднялась изнутри холодной волной. Не рывком, без привычного желания расправиться во всю ширину, разорвать пространство и пройти сквозь мир с шумом. Я удержала её в узде, сжала до тонкой чёрной ленты, до узкого потока, дрожащего у самой земли.       Маленькая форма давалась хуже большой, ведь разрушать всегда проще, чем быть аккуратной. Я скользнула к стене, прижимаясь к теням, где лунный свет не доставал до камня. Защитные чары коснулись меня холодным обручем. Дымка дрогнула, на миг расползлась шире, но я стиснула контроль и потянула себя вверх.       Каменная кладка пошла вниз. Окна. Узкие выступы. Тёмные щели между блоками. Где-то за стеклом горела лампа, на подоконнике лежала раскрытая книга, дальше мелькнула спящая птица на жердочке.       Чем выше поднималась, тем сильнее ветер рвал края дымки. Башня уходила в небо, и подо мной раскрывался двор — чёрный, пустой, с серебристыми линиями дорожек. Никогда ещё мне не приходилось летать так высоко.       Очень некстати организм решил напомнить, что у меня когда-то имелся здоровый страх высоты после той истории с мыльным пузырём.       Окно кабинета оказалось приоткрыто, и я зависла на секунду у тёмной рамы. За стеклом горел тёплый свет, пахло пергаментом, лимонными сладостями и чем-то птичьим. Феникс на золотой жерди открыл один глаз и посмотрел прямо на меня.       Я скользнула внутрь и собралась в человеческое тело у самой стены. Пол ушёл под ноги резче, чем хотелось — пришлось ухватиться за край ближайшего стола, чтобы не пошатнуться. Дымка втянулась в кожу, оставив после себя холод в пальцах и неприятную пустоту под рёбрами.       Дамблдор стоял у соседнего окна и даже бровью не повёл.       — Профессор Дамблдор…       Он повернулся ко мне с тем самым спокойствием, от которого у менее воспитанных людей, вероятно, чесались руки.       — Здравствуй, Авелин.       Пауза получилась короткой, но неприятно точной.       — Или мне лучше обращаться к тебе «Чёрная Роза»?       Я поморщилась раньше, чем успела придать лицу приличное выражение.       — Лучше не стоит.       — Учту, — он чуть снисходительно склонил голову. Почти любезно. — И что же привело тебя сюда в столь поздний час? Твой Повелитель поручил тебе меня убить?       Я выдержала его взгляд. Глаза у Дамблдора были светлыми, внимательными, до омерзения живыми. Реддл смотрит так, чтобы найти слабое место и нажать. Альбус Дамблдор — чтобы ты сам показал, где болит. Разные школы одной мерзкой дисциплины.       — Нет. Я пришла… просить вас.       — И о чём же?       Пальцы сами сжали подол мантии. Ткань собралась в кулаке, влажная после леса. Малфои не мнут одежду, особенно перед директорами Хогвартса. Малфои вообще много чего не делают. А потом жизнь становится интереснее, а ты, по сути, уже и не Малфой.       — Защитите Поттеров.       В кабинете зашуршало пламя свечи. Дамблдор не изменился в лице.       — Продолжай.       — Тёмный Лорд считает, что их ребёнок может убить его. После Поттеров он придёт за Долгопупсами.       Феникс на жерди чуть повернул голову. Перья на груди вспыхнули тёмным золотом в свете лампы. Дамблдор молчал и смотрел на меня так долго, что захотелось сказать что-нибудь резкое. Желательно невоспитанное, с фамильной гордостью и угрозой в конце.       Но я промолчала. Ночь и без того была богата на плохие решения.       — Видимо, один молодой человек всё-таки добился того, чего хотел, несколько месяцев слоняясь по Хогсмиду без дела.       Губы сжались сами.       — У него не было выбора. Приказ есть приказ…       — У каждого есть выбор, Авелин.       Какой приятный кабинет для подобных фраз. Тёплый свет, книги, феникс, кресло с высокой спинкой. Можно разливать мораль по чашкам и не замечать, что у некоторых людей на руке Метка, а на шее — невидимая удавка.       — Иногда выбор выглядит как отсроченная казнь.       — Иногда. — Он снял очки, протёр стекло краем рукава и вернул на место. Движение спокойное, почти домашнее. — А иногда человек принимает роковое решение, потому что кто-то рядом не сумел удержать его от падения, хотя очень хотел.       Я почувствовала, как холод под рёбрами стал острее.       — Вы сейчас обвиняете меня?       — Скорее наблюдаю. Ты защищаешь его с большим жаром, чем людей, ради которых явилась сюда через окно.       — Поттеры и Долгопупсы не живут со мной под одной крышей, профессор.       — Да, у Северуса чуть больше привилегий.       Пальцы на подоле мантии разжались. Ткань расправилась сама, мокрая и смятая. Он что, издевается?       — Он… не знал, к чему это приведёт.       — А ты знала?       Я подняла подбородок.       — Успела догадаться.       Дамблдор прошёл к столу. Между нами стало больше воздуха, но легче не стало. На столешнице лежали бумаги, серебряный прибор с тонкими ножками, чашка с недопитым чаем и блюдце с лимонными конфетами. От их запаха меня чуть не передёрнуло. Даже сладости у него пахли нравственным превосходством.       — Ты стоишь у самых истоков этой истории, Авелин. Чёрная Роза. Приближённая Тома Реддла, чьё имя всё чаще возникает в отчётах моих людей рядом со словами «ближний круг» и «неустановленная форма магии». Теперь ты приходишь ко мне под ночь и просишь поверить тебе.       Он взял одну конфету, но не съел. Просто перекатил в пальцах.       — Почему?       — Я не хочу, чтобы Северус сожалел о тяжести принятых решений. И если нужно, всю тяжесть его греха я возьму на себя.       Дамблдор наконец отложил конфету.       — Это благородно.       — Нет, — слово вышло резче, чем планировалось. Я вдохнула и заставила голос стать ровнее. — Это эгоистично и подло. Но я… слишком дорожу им, чтобы взвалить такую ношу.       На лице Дамблдора мелькнуло что-то странное — не жалость и не одобрение в его чистом виде. Только внимание стало плотнее.       — Повторю вопрос. Почему я должен тебе верить?       Мне пришлось глубоко вздохнуть, чтобы не выйти из себя. Я пришла с информацией, которую любой разумный человек должен был принять немедленно, спрятать семьи, поднять Орден, перевернуть Британию, если потребуется. А он торгуется. Естественно, мягко, вежливо, без явной угрозы. Неожиданно оказалось, что с Реддлом мне уже проще: там улыбка, страх, нож у горла. Дамблдор предпочитает заставить тебя самой назвать сумму.       В итоге получалась сделка с человеком, который будет искренне считать, что спасает твою душу, пока забирает у тебя свободу манёвра. Ну хорошо. Пусть так.       — Я вступлю в Орден Феникса.       Дамблдор поднял брови.       — Вступишь в Орден, противостоящий твоему Повелителю?       Я задрала левый рукав. Свет лампы лёг на чистую кожу мягко, что в данной ситуации выглядело издевательством.       — Он мне не хозяин.       Дамблдор посмотрел на руку, затем на лицо.       — И ты сейчас торгуешь своей преданностью?       — Преданность не продаётся. Я торгую своим присутствием в ближнем кругу Реддла и тем, что вижу его постоянно.       — Опасный товар.       — Зато редкий.       Феникс тихо щёлкнул клювом. Кажется, даже птица оценила семейную деловую хватку. Или просто решила, что люди опять ведут себя глупо.       Дамблдор обошёл стол и остановился напротив меня. Его мантия мягко шуршала у пола. Вблизи он пах чаем, старой бумагой и той самой лимонной сладостью.       — Ну хорошо. Я принимаю тебя в Орден Феникса, Авелин.       Воздух между нами дрогнул, и передо мной возник пергамент — абсолютно чистый, без строки, без печати, без видимого текста. Рядом повисло перо с тёмным кончиком.       Я взяла его, но пальцы уже не тряслись, что настораживало больше, чем дрожь. Внизу листа появились три буквы.       А. К. М.       Чернила впитались в пергамент мгновенно, словно он проглотил подпись и остался голодным. По моей коже на запястье прошёл холодный укол, а пергамент исчез.       — Отлично. — Дамблдор сложил руки перед собой. — В таком случае ты будешь следить за Томом Реддлом и приносить мне информацию.       — А вы защитите тех людей.       — Да.       — И Северуса.       Дамблдор задержал взгляд на моём лице.       — От Тома?       — От всех, кому придёт в голову использовать его в этой войне.       Молчание вышло длинным. Да, профессор. Это касается и вас.       — Я сделаю всё возможное, — он лишь кивнул.       — Мне не нравится эта формулировка, — я прищурилась в подтверждение своих слов.       — Увы, — он безответственно пожал плечами. — Большего обещать не могу.       Он протянул руку, и я вложила свою руку в его. Дамблдор сжал её без силы, но крепко.       — Добро пожаловать в Орден Феникса, Авелин Малфой.       Вот я и докатилась до точки невозврата. Не из благородства, конечно. С этим у меня всегда были сложные отношения. Просто иногда совесть оказывается хуже любого приказа: спорить с ней не с руки, а убить — пока нечем.