Позорище

      Утро началось с пены, горячей воды и Северуса, старательно делающего вид, что отражение в зеркале занимает его куда больше, чем я. Похвальное самообладание. Почти убедительное, если не учитывать, что взгляд у него каждые полминуты возвращался ко мне через серебристый край зеркала. Волшебное лезвие скользило вдоль его щеки, снимая тёмную щетину ровной линией. Северус держал подбородок чуть выше, губы сжаты, волосы собраны на затылке небрежным узлом заколкой с филигранью. Несколько влажных прядей всё равно выбились и легли на шею.       Я лежала в ванне, опершись локтями о бортик. Пена поднималась до груди и пахла лавандой, мятой и каким-то неприличным спокойствием. За окном серело утро; Фолстон ещё не проснулся окончательно, зато Сепия внизу уже наверняка готовилась оскорбить весь мир за задержку завтрака. Всё-таки торговец наврал Северусу про миролюбивый характер сплюшек.       Он снова посмотрел в зеркало. Я медленно подняла бровь. Северус вернул внимание к лезвию с таким лицом, словно всю жизнь мечтал посвятить себя исключительно искусству бритья. Какая трогательная ложь.       — Ты точно не хочешь ко мне присоединиться?       Лезвие остановилось у самой линии челюсти. Северус выдержал паузу, затем перевёл взгляд на моё отражение с укором человека, которому только что предложили нарушить общественный порядок, профессиональную этику и, возможно, несколько законов природы.       — У меня сегодня работа до пяти и несколько частных заказов. Поэтому — увы. Не могу повторить одну и ту же ошибку дважды.       — Ты так жесток, Северус.       Я прижала ладонь к груди поверх пены и откинула голову к бортику, вкладывая в движение всю трагедию отвергнутой женщины. Пена, к сожалению, сразу сползла по плечу, испортив драматический эффект чрезмерной бытовой достоверностью.       — Твои слова разбивают мне сердце.       Он провёл рукой по гладко выбритой щеке, проверяя результат, и повернулся ко мне уже без зеркального посредничества. На лице — сухая невозмутимость. Во взгляде — та самая тёмная искра, из-за которой мои благородные планы спокойно принять ванну начали трещать по швам.       — Неужели?       Он отложил лезвие на край раковины. Металлический звук получился коротким и очень окончательным.       — Я бы поинтересовался, как могу загладить свою вину, но боюсь узнать цену.       — И вот опять неоправданные обвинения.       Я вытянула руку из воды. Капли скатились по запястью, сорвались с пальцев на коврик. Северус сделал вид, что смотрит мне в лицо. Очень старался. Правда.       Когда он подошёл ближе, я зацепила пальцем завязку его домашних штанов и лениво намотала на палец. Северус опустил взгляд вниз, потом снова поднял его ко мне.       — Авелин.       — Что? — я потянула завязку на себя ровно настолько, чтобы ему пришлось подойти ещё ближе. — Я всего лишь пытаюсь восстановить справедливость после чудовищной клеветы.       — Справедливость у тебя обычно требует больших жертв.       — Зато каких благодарных.       Его ладонь легла на бортик ванны рядом с моим плечом. Вторая — на край у моей руки. Он наклонился, и запах мыла, мяты и его кожи накрыл меня раньше поцелуя. Я успела подумать, что вода всё-таки очень плохо подходит для сохранения достоинства. Особенно когда мужчина, которого ты любишь до потери всех здравых принципов, стоит так близко, с влажными прядями у шеи и этим невыносимо собранным лицом, в котором уже давно не осталось ни одной честной попытки уйти на работу вовремя.       Северус коснулся моих губ. Сначала легко. Проверяя. Дразня. Называя это поцелуем лишь формально, как некоторые люди называют семейные интриги «небольшим недоразумением». Я потянула его за завязку сильнее. Он выдохнул мне в губы, и поцелуй стал глубже.       Пальцы сами сжались на мокром бортике. Вода качнулась, пена поползла к краю ванны. Я непроизвольно свела бёдра под горячей водой и подалась вперёд, насколько позволял этот чугунный символ бытового благополучия. Северус заметил. Конечно, заметил. У него вообще отвратительная привычка замечать всё, что может потом использовать против моего самообладания.       Его рука поднялась от бортика к моему лицу. Большой палец прошёл по мокрой щеке, задержался у подбородка. Я поймала его нижнюю губу своей, чуть сильнее, чем собиралась. Он коротко втянул воздух носом, и в этом маленьком сбое было столько удовлетворения, что мне захотелось записать его в отдельный список жизненных достижений.       Лезвие, работа, частные заказы. Да-да. Очень важные вещи. Прямо сейчас они, безусловно, погибали где-то на задворках его сознания мучительной смертью.       Северус отстранился первым на расстояние дыхания, что было особенно жестоко.       — Теперь я прощён?       Губы почти касались моих. Слова легли между нами тёплым воздухом, и я не сразу нашла в себе силы открыть глаза.       — Теперь мне есть о чём подумать.       Его взгляд опустился к моим губам. Затем ниже, к пене на ключицах, и обратно. Очень воспитанно, если не считать пальцев, оставшихся у моего подбородка.       — Тогда я вернусь к шести.       Я моргнула.       — Ты же говорил, что сегодня задержишься.       Северус выпрямился, взял полотенце и вытер ладонь, на которой остались капли воды. Лицо снова стало деловым. Наглая маскировка после всего, что он только что устроил.       — Я переосмыслил некоторые свои планы.       Он уже дошёл до двери, когда произнёс это, даже не обернувшись. Только плечи под тонкой домашней рубашкой выдали остаток довольства — едва заметным движением, слишком маленьким для чужих глаз и вполне достаточным для моих.       Дверь закрылась, и я ещё несколько секунд смотрела на неё, потом хмыкнула и погрузилась в воду до подбородка. Пена коснулась губ. Горячая вода обняла тело. В зеркале напротив всё ещё оставалось туманное пятно от утреннего пара, а на краю раковины лежало волшебное лезвие, забытое самым ответственным человеком в этом доме.       Обычное счастье — опасная вещь. Оно замыливает глаз, размягчает инстинкты и заставляет принимать паузу между ударами за мир.       Утром ты смотришь, как Северус бреется перед зеркалом, и думаешь о его шее, о мокрых прядях, о том, что он вернётся к шести, потому что не умеет вовремя отступать от соблазна. Днём перебираешь бельё, споришь с Сепией о её рационе, записываешь список покупок, проверяешь защитные чары на калитке. Вечером засыпаешь рядом с мужчиной, ради которого готова перегрызть судьбе горло, если та снова потянется к нему костлявой рукой.       И где-то между всем этим очень легко забыть, что мир за дверью не остановился.       Лето закончилось неприлично быстро. Сначала июль накрыл Фолстон жарой, липкими грозами и тяжёлым запахом мокрых яблоневых листьев. Потом пришла новость: у Поттеров родился сын.       Гарри Джеймс Поттер.       Я прочитала короткую заметку три раза. Бумага успела нагреться в пальцах, а смысл всё равно остался холодным.       Как Реддл узнал о рождении, я так и не выяснила. Возможно, у него и правда имелся список всех повитух в Англии, подкупленных целителей, шепчущих портретов и прочих полезных мерзостей. Иногда мне казалось, что он слышит новости раньше самих людей, с которыми эти новости происходят.       В тот же вечер я отправила Дамблдору патронуса. Фраза вышла короткой. Без имён, лишних украшений и драматических пауз.       Поттеры. Реддл знает.       Патронус растворился в темноте у окна, оставив после себя серебристую рябь в воздухе. Я стояла на кухне с чашкой остывшего чая и ждала ответа, хотя знала: Дамблдор не станет отчитываться передо мной, как послушный секретарь. Он вообще из тех людей, кто на вопрос о пожаре сначала уточнит направление ветра, моральную готовность жильцов и степень доверия к источнику.       К концу августа я уже научилась отправлять Дамблдору сведения так, чтобы не оставлять следов, кроме раздражения в собственной душе. В Орден я не ходила. Имена мне не называли. В убежища не приглашали. Досадная утрата для моей светской жизни. Зато я передавала то, что мои ученики роняли между проклятиями, вином и похвальбой.       Долохов однажды обмолвился о маршруте мракоборцев. Рабастан, проиграв мне третью связку за вечер, зло бросил несколько слов о «маленьком подарке для любителей фениксов». Обычно он умел держать язык за зубами лучше. Боль, как выяснилось, вредит не только гордости, но и дисциплине.       Через неделю сорвалась диверсия Пожирателей смерти. Об этом не написали в «Пророке». Никто не прислал мне благодарственное письмо с золотой рамкой. Дамблдор ограничился сухим патронусом: Сведения подтвердились. Жертв нет.       Я перечитала последние два слова в памяти столько раз, что они начали звучать почти неприлично светло. Стыдно признать, но я немного собой гордилась. Совсем немного. В терапевтической дозе. Достаточно, чтобы не захлебнуться от мысли, что по утрам я пью чай с Северусом, днём учу будущих убийц не опускать локоть, вечером докладываю Дамблдору, а ночью проверяю, не треснул ли мир где-нибудь под ногами.       И всё же был один вопрос, который не отпускал. Имя Регулуса иногда всплывало в тишине после ужина, когда Северус уходил в лабораторию, а я задерживалась у окна с чашкой и смотрела на то место, где он тогда стоял. Иногда — в чужой походке, в чёрной мантии на улице, в резком повороте головы у какого-нибудь молодого волшебника в Лондоне.       Глупость, конечно. Регулус мёртв. В моих обрывочных воспоминаниях о будущем был Сириус — злой, живой, сломанный, но всё же был. Регулуса там не оказалось даже тенью.       Надежда здесь была бы не милосердием, а дешёвой декорацией. Я хотела не чуда — горькой правды. Места. Тела, если от него хоть что-то осталось. Последнего следа, за который можно ухватиться и сказать: вот, здесь закончился Регулус Арктурус Блэк.       Бросить его в пустоте я не могу. Даже если ему уже всё равно.       На площадь Гриммо я отправилась на следующий день. Дом Блэков проступил между соседними зданиями нехотя, как больная мысль. Узкий фасад, тёмные окна, тяжёлая дверь с молотком в виде змеиной головы. Лондон вокруг жил обычной жизнью: где-то хлопнула дверь машины, по мостовой прошёл маггл с газетой под мышкой, вдалеке залаяла собака. Площадь Гриммо делала вид, что не имеет к этому отношения.       Я поднялась по ступеням и постучала. Дверь открылась не сразу. За ней что-то зашаркало, вздохнуло, буркнуло себе под нос. Потом в щели показалась морщинистая морда домового эльфа — хмурая, обвисшая, с носом, которому явно досталось от жизни и семейства Блэк примерно поровну.       Он уставился на меня мутными глазами.       — Чего надо?       Голос скрипел, как старая дверца шкафа.       — Я к твоей хозяйке.       Эльф оскалился. Зубы выглядели так, словно давно потеряли надежду на приличное общество.       — Хозяйка не ждёт гостей.       — Уверена, это взаимно.       Он прищурился, разглядывая моё лицо, волосы, мантию. На фамильные черты у домовых эльфов нюх, наверное, лучше, чем у гончих. Через пару секунд выражение его стало ещё кислее.       — Мисс Малфой.       — Прогресс уже впечатляет. Теперь позови хозяйку.       Эльф исчез в глубине коридора, оставив дверь приоткрытой. Из дома пахнуло пылью, старым деревом, серебром, воском и чем-то кислым — запахом места, где гордость пережила свежий воздух и теперь мстила всем посетителям.       Ждать пришлось недолго. Вальбурга Блэк появилась в коридоре в тёмном платье с высоким воротником. Спина прямая, подбородок поднят, волосы убраны безупречно. Лицо — камень, отполированный до тонкой злости. Только кожа у висков стала серее, а под глазами легли тени, чуждые даже самому строгому этикету.       — Авелин Малфой.       Ни приветствия, ни удивления. Благовоспитанная неприязнь экономит силы.       — Леди Блэк.       Она оглядела меня с головы до ног. Взгляд задержался на мантии, на руках, на лице. Видимо, проверяла, не принесла ли я с собой ещё одного скандала для древнейшего и благороднейшего рода.       — Войди, — приглашение звучало так, словно она только что позволила мне умереть в прихожей, но без лишнего шума.       Я переступила порог. Дом проглотил свет с улицы почти сразу. Тёмные панели стен уходили вверх, по ним тянулись выцветшие обои с затейливым орнаментом. На стенах висели портреты Блэков: вытянутые лица, острые носы, одинаковое выражение родового превосходства, от которого хотелось проверить карманы — вдруг кто-то уже положил туда вину за упадок магической Британии.       У лестницы стояла отвратительная подставка для зонтов, похожая на отрезанную ногу тролля. На дальней стене рядком висели высохшие головы домовых эльфов. Семейные традиции, надо полагать. У Малфоев хотя бы хватало вкуса прятать уродство за мрамором.       Вальбурга провела меня в большую гостиную. Комната была просторной, тяжёлой, набитой вещами до удушья. Чёрное дерево, серебро, бархат, старые книги, тёмные шторы. Всё дорогое и мёртвое. Такой дом не жил — он хранил себя, как труп в фамильном склепе.       — Кикимер, чай.       Домовик метнулся к двери, бормоча что-то о гостях, грязи и недостойных ногах на благородном полу.       — Как мило, — я сняла перчатки. — Ваш эльф почти рад меня видеть.       — Кикимер умеет распознавать качество гостей.       Вальбурга села в кресло у камина. Мне указала на второе — с тем видом, с каким обычно назначают место обвиняемому. Я опустилась напротив, положила перчатки на колени и позволила тишине встать между нами ровно настолько, чтобы она начала раздражать.       Кикимер принёс чай на серебряном подносе. Чашки тонкие, старинные. Узор по краю — чёрные ветви и маленькие серебряные звёзды. Красиво, если не думать, сколько поколений в этом доме, вероятно, учили детей презирать весь мир за чашкой такого же чая. Вальбурга взяла свою первой.       — И чем же мы обязаны визиту столь… важной особы?       Пауза перед последними словами вышла острой и намеренно небрежной. Как булавка в подкладке. Я обхватила чашку пальцами, не отпила.       — Я хотела узнать, нет ли новой информации о Регулусе.       Лицо Вальбурги не дрогнуло. Только пальцы на блюдце чуть плотнее легли на фарфор.       — Новостей из «Пророка» вам недостаточно?       — Нет. Недостаточно.       — А должно быть.       Она сделала глоток. Медленно, с ледяным достоинством женщины, готовой утонуть, лишь бы вода признала её превосходство.       — Почему тебе так интересна участь твоего бывшего жениха? Уже успела разочароваться в том, что сбежала из дома с полукровкой?       Я посмотрела на неё поверх чашки. Старый приём: ударить по Северусу, по моему выбору, по фамильному статусу, по всему сразу. Вальбурга хотела злости. Хотела, чтобы я сорвалась, наговорила лишнего, дала ей право выставить меня за дверь.       Очень жаль. Сегодня я пришла не за удовольствием.       — Потому что Регулус мой друг. И его судьба…       — Его судьба тебя более не касается. Даже несмотря на статус.       Статус — видимо, Чёрной Розы, ибо другого у меня пока что нет — не считая «беглянки». Я молча разглядывала её лицо. Скулы стали острее. Щёки впали. Под глазами — тёмные круги, спрятанные пудрой, но не побеждённые. Горло закрывал высокий воротник, руки держались ровно, и всё же в ней что-то осыпалось изнутри.       Отчаяние. Материнское или династическое — вопрос занимательный. У Вальбурги Блэк эти вещи наверняка давно носили одну и ту же фамильную мантию. Значит, она ничего не знает.       — Вам просто нечего мне рассказать, не так ли?       Чашка замерла на полпути к блюдцу. Потом опустилась с сухим звоном. Ответа не последовало. Ну вот.       — В тот день он что-нибудь говорил? Вёл себя иначе?       — Нет. Регулус не был склонен к странному поведению.       Её глаза сузились.       — Не считая дружбы с полукровкой из трущоб и вандализма над семейными реликвиями.       Я поставила чашку на столик.       — Вандализма?       Вальбурга поднялась. Движение резкое, но спина не потеряла осанки. Она подошла к дальнему углу гостиной, где на стене висел огромный гобелен. Семейное древо Блэков занимало почти всю поверхность стены — золотые линии, имена, даты, браки, дети, выжженные пустоты. Род, превращённый в ковёр.       Я подошла следом. Вальбурга провела пальцем по ветви Нарциссы и Люциуса. Затем ниже, туда, где от имени Люциуса отходила тонкая боковая линия.       Авелин Каллиста Малфой.       Сначала я не поняла. Имя было вышито аккуратно. Серебристая нить, маленькие буквы, тонкая ветка, добавленная явно позже. Нелепо. Невозможно. Неправильно.       — Это…       Голос подвёл меня на первой же попытке.       — Он сделал это когда вошёл в ближний круг. — Вальбурга смотрела не на меня, а на гобелен. — Сказал: если Блэки не смогли породниться с такой сильной ведьмой, пусть будет хотя бы здесь.       В горле встал ком. Дурак. Какой же он дурак. Упрямый, гордый мальчишка, вписавший меня в семейный гобелен, словно это могло что-то исправить. Словно ткань могла дать ему ту версию жизни, где Регулус Блэк не исчез в пустоте, оставив после себя только новости, подозрения и серебряную нитку на стене.       Я коснулась воздуха рядом с именем, не самой ткани. Трогать не решилась.       — Можете выжечь, если мозолит вам глаза.       Вальбурга молчала. На её лице снова появилась маска, но теперь она держалась хуже. Трещин видно не было, зато чувствовалось, как под ней скребётся что-то живое и злое.       — Нет, — она произнесла это после долгой паузы. — Пусть будет, раз ему было так угодно.       Пальцы её легли на край гобелена. Не погладили. Просто задержались.       — Всё равно… скоро это перестанет иметь всякий смысл.       Я посмотрела на имя Регулуса. На ветки вокруг, на выжженные пятна, на Нарциссу, связанную с Люциусом золотой линией, на мою маленькую серебристую ошибку рядом. Больше спрашивать было нечего.       Вальбурга не знала правды, как и весь этот уродливый дом. Я вновь надела перчатки.       — Благодарю за чай.       — Ты его не пила.       — Значит, благодарю за форму приличия.       Вальбурга не повернулась.       — Передай Нарциссе мои поздравления. Драко уже три месяца.       — Передам.       Она всё ещё смотрела на гобелен, будто могла заставить его заговорить одним усилием презрения.       Я вышла из гостиной без сопровождения. Кикимер возник у лестницы, застыв в полутени. Его большие глаза блестели влажно и тревожно. Пальцы вцепились в грязную наволочку на груди.       Он смотрел на меня так, словно хотел что-то выдавить из горла, но слова застряли где-то глубоко. Я остановилась.       — Что?       Кикимер дёрнулся, глянул в сторону гостиной. Оттуда донёсся сухой голос Вальбурги:       — Кикимер.       Эльф вздрогнул всем телом.       — Идёт, хозяйка. Кикимер идёт.       Он метнулся прочь, мелко шлёпая босыми ногами по полу, и исчез за дверью гостиной.       После Гриммо пустота получила края, но не стала легче. Я могла отложить её на день, на неделю, на месяц — она всё равно возвращалась, стоило дому затихнуть.       Но с Северусом я не могла ждать. Снять Метку без боли и без того, чтобы Реддл почувствовал попытку вырвать из его руки живой поводок — не вышло бы.       Однако связь — не камень. Её можно истончить. И каждую ночь, когда Северус засыпал, я ждала, пока дыхание станет ровным. Потом осторожно подводила пальцы к его левому предплечью: сначала ловила тёплую кожу, потом — тёмное биение под рисунком, затем тонкие нити, уходящие куда-то глубже, к чужой воле.       Они были разными. Одни отзывались болью — их трогать нельзя. Другие держали вызов. Их — тоже нельзя. Третьи отвечали за подчинение, за узнавание, за право Реддла дёрнуть и получить отклик.       Именно их я и надрывала. Крошечно. По одной жилке. По капле. Так, чтобы Северус не проснулся, не вздрогнул, не почувствовал ничего, кроме моего дыхания рядом. Иногда он шевелился во сне, и я замирала с рукой в дюйме от Метки, проклиная сердце за неуместный стук. Иногда он сам притягивал меня ближе, сонно находил ладонью мою талию, и тогда приходилось ждать заново.       Я не записывала это заклинание — никаких схем, пометок и ни одной красивой формулы, способной однажды оказаться не в тех руках.       К середине сентября Реддл стал чаще исчезать из Англии. Албания всплывала в разговорах не названием страны, а тенью между фразами. Беллатриса однажды произнесла это слово с такой жадностью, словно ей доверили тайный ход к алтарю. Долохов промолчал, но взглядом отметил. Люциус услышал и тут же сделал вид, что занят своей тростью. Каждый в ближнем кругу охотился за крупицами чужого знания.       Я спросила после одной из тренировок и тут же об этом пожалела.       Личный кабинет Реддла пах холодным деревом, старыми книгами и пеплом. На столе лежали аккуратно сложенные письма, рядом — серебряный нож для конвертов. Ни одной лишней вещи. Даже беспорядок, если он там случался, наверняка подавал прошение заранее.       Реддл стоял у окна, глядя на сад. Сумерки за стеклом делали его отражение бледнее.       — Албания, милорд? — я поправила рукав, придав голосу лёгкую светскую ленцу. — Вы бываете там всё чаще. Вам нравятся местные красоты?       Он тут же обернулся.       — Авелин, неужели тебе наконец-то интересна моя личная жизнь?       Под кожей прошёл неприятный холод.       — Я… проявляю вежливость и поддерживаю светскую беседу, милорд.       — Жаль.       Он подошёл вплотную. В комнате тут же стало меньше воздуха, но я не отступила. Такие вещи он замечал и коллекционировал с любовью настоящего ценителя. Пальцы легли мне под подбородок, приподняли лицо.       — Я уже подумал, что ты изменила своё решение.       — Из-за… одного вопроса?       — Некоторые вопросы могут быть похожи на намёки, Авелин.       В его взгляде не было спешки. Вот что в нём всегда злило сильнее всего: он умел ждать, считая чужое отвращение временной особенностью поведения. Я держала барьеры гладкими. Пустой зал. Полированный камень. Никаких дверей.       — В Албании сохранились любопытные следы старой магии, — он склонился ниже, чтобы заглянуть мне прямо в глаза. В висках тут же неприятно заломило, словно острые когти прошлись по школьной доске. — А прошлое иногда оказывается полезнее, чем принято думать.       Я не нашла, что на это ответить. В голове начали всплывать мысли, которые нужно было удержать в узде. Одна всё-таки проскочила: он ездил не зачем-то конкретным, а подчистить то, что уже сделал. Благо, я не успела развить этот поток сознания и поставила ещё один барьер.       Большой палец прошёл по моему подбородку — медленно, демонстративно, оставляя на коже желание содрать с себя лицо вместе с этим прикосновением. Затем он наконец убрал руку и улыбнулся. Мне хватило воспитания не вытереть подбородок рукавом при нём.       В следующий раз он вернулся из Албании не один. Змея скользнула по тёмному полу кабинета бесшумно, огромная, гладкая, с масляным блеском чешуи. Её голова поднялась у ноги Реддла, язык мелькнул в воздухе. Глаза остановились на мне. Неприязнь у рептилий, оказывается, тоже бывает выразительной.       — Нагайна, — ладонь Реддла легла на змеиную голову. — Подойди ближе, Авелин.       Я подошла, а Нагайна низко и зло зашипела. Чешуйчатое тело напряглось, голова качнулась вперёд. Я остановилась на расстоянии вытянутой руки и посмотрела на Реддла.       — Кажется, она не одобряет новых знакомств.       — Она весьма разборчива. Дай ей время к тебе привыкнуть.       Реддл выглядел довольным. Конечно. Ему нравились существа с зубами, если зубы в итоге служили ему.       — Я хочу, чтобы ты влила в неё часть силы.       — В каком объёме?       — Начни с малого.       Я протянула руку, и Нагайна раскрыла пасть. Движение вышло быстрым — зубы щёлкнули в воздухе у моих пальцев, и только резкий рывок назад спас кожу. Обскурность под рёбрами поднялась чёрной волной, но я удержала её, сжав ладонь в кулак. Реддл только цокнул языком.       — Осторожно, Нагайна. Авелин всё ещё наш самый ценный ресурс.       Наш. Теперь ещё и чешуйчатая стерва заимела на меня права. Дожили.       — Видимо, ваша подруга немного ревнива, милорд, — я медленно разжала пальцы.       Реддл рассмеялся. Негромко, почти тепло — если забыть, что тёплым у него обычно бывало только предвкушение.       — У неё сильный характер. Тебе должно понравиться.       Змея снова зашипела, но на этот раз я не отдёрнула руку. Коснулась чешуи двумя пальцами, подала силу тонкой струёй.       Отклик оказался странным. Нагайна не была крестражем. Я не почувствовала рваного холодного ядра, того отвратительного сгустка чужой души, после которого хочется вымыть с мылом и солью. В ней было пустое место, подготовленная глубина, жадная способность принять больше, чем положено живому существу.       Она приняла силу резко, с неприятным внутренним втягиванием. Я сразу перекрыла поток, оставив ровно столько, сколько требовалось для первого опыта. Змея дёрнула головой, язык мелькнул у моего запястья.       — Умничка, Нагайна, — Реддл провёл пальцами по её чешуе.       Я убрала руку за спину.       — Она принимает, но сопротивляется чужому воздействию.       — Привыкнет.       После этого пришёл новый приказ: обучить ещё и ближний круг перемещению через чёрный дым, но для запуска процесса требовалась моя магия.       Я уже знала структуру. Метка давала якорь. Формула — направление. Моя сила — первый толчок, без которого конструкция не имеет фундамента.       Пришлось работать с каждым отдельно. Долохов схватывал быстро и раздражающе точно. Беллатриса рвала контур напором, злостью, восторгом, как ребёнок с новой опасной игрушкой. Рабастан злился на собственные сбои сильнее, чем на мои замечания. Родольфус молчал, зато слушал. Люциус держался идеально, пока я не касалась его Метки; тогда пальцы на трости напрягались, а взгляд уходил в сторону. У остальных всё получалось, но с тем же переменным успехом.       С Северусом становилось опаснее. Остальным я давала ровно столько, сколько требовалось — сухо, чисто и без подарков. Магия входила в Метку, срабатывала, уходила, оставляя след, достаточный для тренировки.       С ним же я работала так, чтобы сила не просто толкнула формулу, а осела глубже — в костях, в крови, в дыхании. Чтобы задержалась в нём, стала запасом, щитом, тихим теплом под кожей. Чтобы однажды, когда Реддл дёрнет сильнее, в Северусе нашлось хоть что-то моё, способное помешать чужой воле пройти без сопротивления.       Он чувствовал разницу — не всю, но достаточно, чтобы после первой такой «процедуры» задержать взгляд на моих руках.       — Ты дала больше, чем нужно.       Я поправила рукав платья.       — Твой магический потенциал подходит лучше. Было бы неразумно не использовать преимущество.       Северус ничего не возразил — только посмотрел так, что на миг захотелось рассказать ему всё, от первой надорванной нити до последней лжи. Потом в зал вошёл Реддл, и подобное желание стало роскошью.       К концу месяца я тратила уже не избыток. Тот закончился быстро, как любая приятная иллюзия. Дальше пошёл основной резерв. После тренировок ноги становились ватными. В висках стучало. Иногда я возвращалась в Фолстон, снимала мантию в прихожей и застывала у крючка, потому что поднять руку второй раз казалось задачей для отдельного министерского департамента. Сепия оскорблённо ухала из гостиной, требуя ужина, признания и, возможно, независимости. Я обещала ей всё, кроме последнего, и шла наверх.       Северус видел. Естественно, видел. Но он не устраивал допросов и не требовал невозможного. Приказ Реддла для него был не абстракцией, а той же удавкой, только на другом горле. Поэтому Северус просто начал делать то, что умел: спасать меня без красивых речей. На кухонном столе появлялись настои для восполнения энергии. Горькие, мерзкие, действенные. Возле кровати — стакан воды и маленькая тарелка с чем-нибудь, что можно съесть без участия силы воли. В ванной — горячая вода, набранная до моего возвращения. На кресле — тёплая шаль.       Однажды я проснулась днём на диване, хотя собиралась только сесть на пять минут. На коленях лежал плед. Сепия дремала в клетке, на удивление не шумела. Северус сидел за столом с записями, но перо в его руке не двигалось. Он ждал, когда я открою глаза.       — Сколько я спала?       — Четыре часа.       Он поднялся, принёс чашку и поставил рядом на журнальный стол. Пар пах крапивой, мёдом и ещё чем-то, за что нормальный человек мог бы подать на зельевара в суд.       — Выпей.       Я села, плед сполз к талии.       — Ты становишься деспотичным.       — А ты — прозрачной.       — До этого пока далеко.       Северус опустился на край дивана и взял мою руку. Пальцы легли на запястье, считая пульс. Его лицо оставалось спокойным, но челюсть была напряжена.       — Ты не можешь… отказаться от этого задания?       — Нет. Не могу.       Он бросил на меня тяжёлый взгляд. Я взяла чашку свободной рукой и сделала глоток. Мерлин. На вкус — болотная трава, наказание и забота в жидком виде.       — Отвратительно.       — Зато эффектно.       Я хотела улыбнуться, но вышло криво. Северус провёл большим пальцем по внутренней стороне моего запястья, там, где кожа была тонкой и выдававшей усталость честнее лица.       — Не трать больше, чем можешь восстановить.       Я посмотрела на его левый рукав, где под тканью спала Метка. Уже надорванная по краям, но всё ещё слишком губительная и живая.       — Постараюсь.       Он не поверил, но накрыл мою руку своей и остался рядом, пока я допивала настой до дна.       К середине октября у мира хватило наглости подарить мне радость. Мы с Северусом выбрались к Лавгудам впервые за несколько недель. Фолстон отпустил нас с видом дома, уставшего держать на себе чужие тайны, а я всю дорогу пыталась не думать о Метках, Нагайне, Реддле и настое, от которого во рту до сих пор жила горечь крапивы.       Дом Доры и Ксено пах мёдом, сухими травами, краской, старой бумагой и чем-то странным, что в приличном обществе, вероятно, назвали бы нарушением санитарных норм. На подоконнике сушились пучки растений, над камином висела самодельная гирлянда из стеклянных шариков, в углу стояла конструкция из проволоки, перьев и медных колец. Она периодически вздрагивала, звенела и поворачивалась к Северусу, чем привела его лицо в состояние оскорблённого терпения.       — Она изучает скептиков, — Ксено погладил одно из медных колец. — Ей полезно.       — Ей? — Северус бросил на устройство взгляд, полный научной неприязни.       — Конечно. У неё сложный внутренний мир.       — Тогда у нас с ней мало общего.       Пандора рассмеялась и прикрыла рот ладонью. Я как раз снимала мантию, но замерла, потому что смех у неё изменился: стал мягче, глубже, чуть ленивее. Лицо тоже. Неуловимо. Медовые глаза сияли, кожа казалась прозрачнее, а рука то и дело ложилась на живот.       Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня. Ксено рядом засиял так, что его можно было использовать вместо лампы.       — Нет, — выдохнула я.       Дора улыбнулась шире.       — Да.       Я подлетела к ней быстрее, чем позволяли приличия, здравый смысл и недавнее энергетическое истощение. Обняла бережно, хотя руки сами хотели сжать крепче. Пандора пахла ромашкой, мёдом и тем самым ароматом из юности, где мы придумывали заклинания с катастрофическими последствиями и считали это полноценной научной деятельностью.       — Ты беременна.       — Удивительно точное наблюдение, мисс Малфой.       — Дора.       — Ава.       — Я сейчас начну плакать, и это будет на твоей совести.       — На моей совести уже есть самодельная ловушка для пикси и болото вместо пола. Она выдержит.       Я всё-таки рассмеялась. Ксено стоял рядом, сжимая в руках чашку, и выглядел так, словно не до конца верил собственному счастью. Северус держался в стороне, но в его взгляде появилась та редкая мягкость, которую он обычно прятал от всех, кроме меня.       — Девочка? — поняла я вдруг по лицу Доры.       Она кивнула.       — Полумна.       Имя легло в комнату светлым стеклянным шариком. Странное, нежное, беззащитное. И оттого прекрасное.       — Мы хотим, чтобы ты стала её крёстной, — Ксено переставил чашку с одной ладони на другую. — Если ты согласишься.       Я открыла рот. Закрыла. Вот так, видимо, и выглядит полное интеллектуальное поражение: стоишь посреди гостиной Лавгудов, держишь беременную подругу за руки и не можешь подобрать ни одной язвительной фразы, чтобы сохранить лицо.       — Я согласна, — голос сел. Предатель.       Пандора крепко сжала мои пальцы.       — Замечательно.       Я кивнула несколько раз, потому что доверять словам стало очень тяжело. Северус подошёл ближе и коснулся ладонью моей спины — коротко, незаметно для чужих глаз. Я выдохнула и оперлась на это прикосновение, пока внутри всё не разлетелось на маленькие, неприлично счастливые искры.       У меня будет крестница. В мире, где Реддл считал младенцев угрозами, а Дамблдор — фигурами под защитой, Пандора и Ксено говорили о ребёнке как о чуде. Без карт, пророчеств, сроков и списков возможных жертв. Глупо, наверное, но мне стало легче дышать.       Мы начали бывать у них чаще. Ненадолго. С осторожностью и проверенными маршрутами, защитными чарами, постоянной оглядкой. Но всё равно бывали. Дора показывала мне каталоги детских вещей, Ксено рассказывал о новых теориях по поводу лунных жаб, Северус терпел их гостиную с выражением человека, добровольно вошедшего в лабораторию без техники безопасности.       Однажды мы с Дорой сидели на ковре у низкого столика и выбирали люльку. Каталог был зачарован. Каждая модель появлялась над страницей в миниатюре: качалась, раскрывала полог, демонстрировала защитные чары, иногда издавала колыбельную. Одна люлька запела так пронзительно, что Северус поднял голову от чашки.       — Если ваша дочь выживет после такого звука, она действительно будет выдающейся ведьмой.       — Сев, — Дора ткнула в него пальцем. — Уважай младенческую эстетику.       — Я как раз пытаюсь защитить младенца.       — А мне нравится с голубыми звёздами, — я перевернула страницу. — Хотя механизм укачивания выглядит подозрительно. Ксено, это не твоя разработка?       Ксено, сидевший рядом с Северусом, виновато поправил ожерелье из разноцветных бусин.       — Только частично.       — Тогда вычёркиваем.       — Ава!       — Я обожаю Ксено, но не настолько, чтобы доверить ему сон ребёнка.       Северус сделал глоток чая и, кажется, совершил ошибку, попытавшись скрыть усмешку. В следующий миг маленькая фарфоровая чашка на столике дёрнулась — видимо, очередная разработка Ксено решила повернуться к «скептику» — и горячий чай плеснул Северусу на рукав.       Он резко поднялся. Дора ахнула. Ксено тут же вскочил, едва не снеся коленом каталог.       — Ванная справа, я помогу…       Северус уже потянулся к палочке, чтобы исправить это неловкое недоразумение.       — Не нужно.       — Нужно, там горячее, — Ксено торопливо повёл его к коридору. — У нас есть мазь от ожогов. Правда, она немного пахнет сельдереем, но…       Они скрылись за дверью. Я осталась на ковре с каталогом на коленях. Дора проводила их взглядом, потом устало опустила руку на живот.       — У Ксено всё пахнет сельдереем, когда он нервничает.       — У твоего мужа богатая палитра защитных реакций.       — У твоего — тоже.       Я хмыкнула, но внутри что-то царапнуло. Мы всё ещё не были полноценно женаты, но мне всегда было приятно слышать от других, что Северус мой муж.       Каталог над страницей сменил люльку на новую — белую, с серебристым пологом. Она медленно покачнулась, словно ничего в мире не могло пойти не так.       Северус вернулся первым — лицо собранное, рукав сухой, манжета застёгнута чуть неровно.       За ним вошёл Ксено. Вся его обычная рассеянная мягкость куда-то пропала. Он улыбался, но улыбка держалась плохо. Слишком натянутая и старательная для человека, который обычно забывал, что лицо вообще можно использовать как социальный инструмент.       Дора подняла голову от каталога.       — Всё хорошо?       Ксено первым закивал.       — Да, конечно. Просто чай оказался коварнее, чем мы рассчитывали.       — Чай всегда был нашим самым опасным противником, — я закрыла каталог и поднялась с ковра. — Мы, пожалуй, пойдём.       Пандора нахмурилась.       — Вы же только пришли.       — У нас ещё дела в Фолстоне.       Северус уже стоял рядом. Никаких объяснений. Лишь короткое прикосновение к моей спине — не подталкивающее, а удерживающее.       Дора поднялась, придерживая живот ладонью.       — Тогда я провожу.       — Не нужно, — Ксено подхватил её быстрее, чем она успела сделать шаг. — Я сам. Ты ещё не выбрала между серебряной и голубой люлькой, а это, насколько я понимаю, вопрос государственной важности.       Пандора посмотрела на него с подозрением.       — Ты опять пытаешься повлиять на выбор?       — Я? Никогда. Я всего лишь предоставляю тебе пространство для свободного волеизъявления.       — Ты нарисовал на серебряной люльке сердечки.       — Это защитные символы.       — Это кривые сердечки, Ксено.       Я улыбнулась ей.       — Выбирай голубую. Серебряная всё равно выглядит так, словно её заказал мой брат.       — Убедительный аргумент, — Дора вернулась к каталогу, всё ещё поглядывая на нас. — Напиши мне завтра.       — Напишу.       В прихожую мы вышли втроём: я, Северус и Ксено. Дверь в гостиную осталась приоткрытой; оттуда доносился шелест страниц и ворчание Пандоры над каталогом. Ксено очень осторожно прикрыл её за собой, не до конца. Ровно настолько, чтобы звук из гостиной остался внутри, а наш разговор — снаружи.       В прихожей пахло мокрой шерстью, сушёными травами и пылью с верхних полок. На крючке висела моя мантия. Северус молча подал её мне, пальцы на миг коснулись моей руки. Левую он держал ближе к телу.       Ксено стоял у двери, сжав ладонью деревянный косяк. Бусы на его шее едва слышно звякнули.       — Авелин… — его голос стал ниже.       Я застегнула мантию.       — Что?       Северус посмотрел на Ксено так, что воздух между ними сразу потяжелел. Ксено отвёл взгляд первым. Не от страха — от стыда.       — Авелин… я понимаю, что это прозвучит грубо и жестоко, но… — он облизнул пересохшие губы, затем заставил себя договорить. — Не могли бы вы больше не приходить?       Слова ударили не громко. Из гостиной донёсся голос Доры:       — Ксено, если ты сейчас там прячешь серебряную люльку, я всё равно найду!       Он вздрогнул, но не обернулся.       — Одну минуту, дорогая.       Весёлый тон вышел плохо. Сломался на последнем слове. Северус шагнул вперёд.       — Лавгуд…       Я коснулась его рукава. Ксено увидел это прикосновение, и взгляд у него стал ещё виноватее.       — Я дорожу тем временем, когда мы были юны. Правда. И знаю, что Дора для тебя очень дорогой человек. Но ты и Северус… вы с ними. С теми, кто творит ужасные вещи.       Он говорил почти шёпотом. Каждое слово падало между нами, не долетая до гостиной. С ними. Значит, он видел.       — Я не хочу подвергать свою семью опасности, — он опустил взгляд, и пушистые волосы закрыли большую часть лица. — Прости меня.       Я слышала, как Пандора листает каталог за дверью. Как миниатюрная люлька звякает зачарованным пологом. Как в камине потрескивают поленья.       Мне бы разозлиться. Поднять подбородок, сказать что-нибудь ядовитое, напомнить, сколько раз мы вместе рисковали шеей ради куда более идиотских целей.       Но он не был трусом. Он стоял в собственной прихожей, бледный,       несчастный, с рукой на косяке, и делал то, что должен был сделать муж и отец.       — Я… понимаю.       Ксено закрыл глаза на миг. Пальцы на косяке побелели.       — Спасибо.       — Но, Ксено…       Он поднял взгляд. Я заставила голос не сорваться.       — Когда война закончится… когда всё вернётся на круги своя, ты откроешь мне дверь?       В гостиной Пандора рассмеялась чему-то в каталоге. Лёгкий, тёплый звук. До неприличия живой.       Ксено долго молчал. Затем всё-таки кивнул.       — Хорошо, Авелин. Я обещаю.       Северус открыл дверь. Холодный воздух вошёл в прихожую, тронул край моей мантии и утащил с собой запах мёда, трав и дома, порог которого мне больше нельзя пересекать.