Позорище

      Уже дома Авелин остановилась посреди кухни. Сепия в клетке расправила крылья, собираясь высказать всё, что думала о поздних возвращениях. Она открыла дверцу, насыпала сухих сверчков, погладила сову по голове одним пальцем.       Сепия растерялась. Даже эта пернатая дрянь почувствовала, что вечер не располагает к тирании.       — Чай?       Авелин кивнула, не глядя на меня.       — С мятой?       Ещё один кивок. Я поставил чайник. Достал две чашки. Положил перед ней ложку, хотя она обычно брала другую, с тонкой трещиной у ручки. Сегодня не заметила. Сидела за столом, обхватив ладонями пустую чашку, и смотрела в тёмное окно.       В стекле отражалась кухня: лампа, стол, мои руки у чайника, её лицо без привычной подвижности. Свет делал глаза темнее. Взгляд стал тяжёлым, зрелым до жестокости. Таким взглядом не смотрят на потерянную дружбу. Так смотрят на карту перед боем, где каждая дорога уже ведёт к крови.       Я поставил перед ней чай. Насыпал сушёной мяты. Мёд лёг на дно янтарной полосой.       Она не пила. Я сел напротив и не стал трогать её молчание. Некоторые вещи нельзя чинить сразу. От грубого движения трещина идёт дальше.       Авелин протянула руку через стол и коснулась моих пальцев — легко, одними подушечками. Потом повернула ладонь и переплела наши руки, как делала по утрам, когда ещё не хотела вставать.       — Я понимаю, почему он так поступил.       Её голос держался ровно. Ни слёз, ни обиды. Я накрыл её ладонь второй рукой.       — Знаю…       — Он прав.       Пальцы под моими дрогнули.       — Нет.       Она наконец посмотрела на меня.       — Северус…       — Он имеет право бояться за семью. Но это не делает его правым во всём остальном, что касается… нас. Тебя и меня.       На лице Авелин появилась слабая и очень усталая усмешка.       — Удобная поправка.       — Скорее практичная.       Она хмыкнула, но звук оборвался. Большой палец провёл по моей костяшке, задержался там, где кожа была грубее от работы с ножом и корнями.       — Дора… будет скучать.       Я не стал добавлять, что Пандора даже не знает, что дверь уже закрылась. Это ждало её завтра. Или через неделю. Или в тот час, когда Ксенофилиус перестанет прятать вину за разговорами о люльках, лунных жабах и защитных символах в виде кривых сердечек.       Авелин убрала руку, взяла чашку и сделала глоток. Поморщилась.       — Остыл.       — Ты держала его десять минут.       Она подняла на меня взгляд, и на секунду в нём мелькнула прежняя Авелин: едкая, живая, готовая спорить с предметами, людьми и физическими законами при малейшем поводе.       А затем свет погас. Не полностью. Нет. Она сидела рядом, пила чай, позволяла мне касаться её руки, даже склонилась к моему плечу, когда мы позже перебрались в гостиную. Но внутри неё появилась новая тяжесть. Я чувствовал её не хуже температуры кожи.       Ночью она долго не спала. Я лежал на спине, глядя в потолок, и слушал её дыхание. Авелин устроилась рядом, положив руку мне на грудь. Иногда пальцы сжимали ткань рубашки — так, чтобы я каждый раз возвращался из мыслей.       К утру она всё же уснула. Лицо расслабилось, но складка между бровями осталась. Я осторожно убрал прядь с её щеки. Кожа под пальцами была прохладной. Тогда мне впервые пришло в голову, что Авелин может уйти не из дома и не от меня, а куда-то глубже — в войну, в свои тайны, в ту часть жизни, где я ещё мог держать её за руку, но уже не мог пойти следом.       И в следующие недели я начал замечать больше. Точнее, перестал позволять себе делать вид, что не замечаю.       Авелин стала нежнее. Это, пожалуй, и раздражало сильнее всего, потому что нежность невозможно предъявить как улику. Она целовала меня в висок, проходя мимо стола. Клала ладонь мне на плечо, когда я работал со счётами. Приносила чай в лабораторию и оставляла чашку там, где я точно не задену её локтем. Иногда вечером садилась рядом на диван, забирала книгу из моих рук и молча устраивалась у меня под боком, словно чтение было менее важным занятием, чем возможность прижаться бедром к моему.       Её любовь никуда не делась. Она смотрела на меня мягко, касалась часто, засыпала ближе прежнего. Но взгляд после Лавгудов стал тяжелее. В нём поселилась горечь, не просившая утешения. Усталость, не имевшая права на отдых. Боль, доведённая до такой степени плотности, что уже не проливалась наружу.       Я не давил и молчал, потому что боялся точного вопроса. Вопрос создаёт обязанность дать ответ. Авелин могла солгать. Могла сказать правду. Оба варианта грозили разрушить тот остаток покоя, что ещё держался в Фолстоне на чае, ночном тепле, работе и нашей общей привычке возвращаться друг к другу.       Она уходила всё чаще. Два раза в неделю — на тренировки. Иногда, когда у неё хватало на это сил, в неизвестном для меня направлении.       — Нужно в Лондон.       — Надолго?       Она застёгивала перчатку зубами, потому что пальцы второй руки были заняты сумкой.       — Не знаю.       — Авелин.       Она замирала на вдохе. Потом подходила, поднималась на носки и касалась губами моей щеки.       — Я скоро вернусь.       Я провожал её до двери. Проверял защитные чары после её ухода. Возвращался в дом, где сразу становилось больше пространства и меньше воздуха.       Работа помогала. Зелья, заказы, записи, расчёты — всё это имело форму и подчинялось правилам. Если состав свернулся, значит, температура была выше нужной. Если настой дал осадок, значит, сырьё плохо высушено. Если человек, с которым ты живёшь, уходит всё дальше в чужие тайны, а ночью прижимается к тебе так, словно боится отпустить, никакой таблицы причин не существует.       В такие дни я особенно часто доставал коробочку с кольцом и просто держал в руке. Фамильное кольцо Принцев лежало в нижнем ящике моего стола, под записями по ядам и договором на поставку сушёного асфоделя. Место, лишённое всякой торжественности. Эйлин, вероятно, оценила бы практичность и оскорбилась бы за реликвию в равной мере.       Кольцо ждало уже давно, но Авелин ни разу не подняла вопрос брака за два года. Мы делили дом, постель, деньги, страхи, ужины, сквозняки, счета, утренний чай, заботу о Сепии, мою лабораторию, её книги, смешные ссоры из-за кухни, молчание после собраний, ночи, где слова становились лишними. Она называла Фолстон домом. Носила мои рубашки. Оставляла свою заколку на моей тумбочке, а белые тапочки — у кровати. Засыпала у меня на груди. Но о браке не говорила.       И всё же я ждал. Ждать — мерзкая привычка людей, которым однажды объяснили их место. Ждёшь подходящего времени. Разрешения. Знака, что тебя не выставят. Момента, когда твоё желание перестанет выглядеть наглостью. Авелин выбрала меня давно и повторяла это делом чаще, чем словами. Но часть меня всё ещё стояла перед воротами чужого поместья и пыталась выглядеть достаточно прилично для гостиной, где моё имя всегда будет царапать пол.       Летом стало легче — Тёмный Лорд всё же снял приказ о вливании её силы в ближний круг. Это произошло в зале особняка Блэков. Воздух стоял душный, тяжёлый от нагретого камня, воска и чужого раздражения. Авелин закончила очередную отработку дымного перемещения с Розье. Она подняла ладонь, готовясь снова коснуться его Метки и протянуть через неё остаточный импульс. Но Тёмный Лорд во главе стола шевельнул пальцами, и зал замер.       — Достаточно.       Авелин опустила руку.       — Милорд?       — След уже закрепился в Метках. — Волан-де-Морт поднялся. Чёрная мантия скользнула по полу без звука. — Дальнейшее вливание силы пока не требуется.       Он прошёл мимо Розье, даже не взглянув на него.       — Основа создана. Остальное они будут отрабатывать сами.       Беллатриса бросила на Авелин взгляд, полный голодного разочарования. Долохов задумался — глаза сузились, большой палец медленно прошёл по краю палочки. Люциус у стены едва ослабил хватку на трости. Рабастан, кажется, не понял, насколько близко подошёл к улучшению своего вечера.       В Фолстоне в тот вечер она не дошла дальше прихожей. Мантия сползла с плеч и повисла на крючке криво. Авелин сделала два шага к кухне, остановилась у комода и вцепилась пальцами в край тёмного дерева. Голова чуть опустилась. Воздух вышел из неё медленно, с усилием, через сжатые зубы.       — Авелин.       Она повернулась, и на губах появилась слабая улыбка — плохая, тонкая, собранная из остатков упрямства.       — Я в порядке.       Очевидно, что нет. Но она никогда мне в этом не признается. Я подошёл ближе и подхватил её под локоть. Авелин не отстранилась и даже не пошутила про мою профессиональную склонность к надзору.       — Диван или кровать?       Она моргнула, затем устало прикрыла глаза.       — Ванна.       — Ты заснёшь в воде и утонешь.       — Значит, тебе придётся проконтролировать процесс, — на секунду в её взгляде мелькнула маленькая искра под слоем усталости.       Я снял с неё перчатки и положил на комод. Пальцы были холодными. Спорить с ней не имело смысла, особенно когда упрямство держалось на одной привычке не падать при свидетелях. Я наклонился, одну руку завёл ей под колени, вторую — за спину, и поднял.       Авелин коротко втянула воздух. Ладони сразу легли мне на плечи, потом одна скользнула к шее и задержалась там.       — Северус…       — Ванна, значит ванна.       Она моргнула, удивлённая не столько движением, сколько тем, что я сделал это без обсуждения. Вес её тела лёг на руки неправильно легко.       Память тут же выдала лес под Фолстоном: влажную землю, чёрный дым между деревьями, её силуэт, вылетающий из обскурного перемещения на слишком высокой скорости. Тогда я ловил её рывком, едва успевая удержать равновесие, и она смеялась мне в воротник, пахла травой и опасным восторгом. Тогда в ней было больше силы, больше веса, больше сопротивления миру.       Теперь она стала легче, и от этой разницы хотелось сказать что-нибудь резкое. Запретить. Потребовать. Заставить есть, спать, дышать по расписанию, составленному с достаточной степенью медицинской тирании.       Авелин быстро коснулась губами моей щеки.       — Нет, всё-таки хочу на диван.       Я приподнял бровь.       — Решение так быстро пересмотрено?       — Да, — она кивнула, задев кончиком носа мой подбородок. — Ванная подождёт.       Я развернулся к гостиной. Авелин устроила голову у меня на плече и на этот раз даже не попыталась ответить сове на раздраженное уханье. Плохой признак. Обычно их дипломатические отношения начинались с взаимных оскорблений и заканчивались кормом.       На диване лежали лоскутный плед и моя книга с закладкой по середине. Я сел, не выпуская Авелин из рук, и она сразу устроилась у меня на коленях боком, прижавшись к груди. Ладонь легла мне под ребро, вторая скользнула за спину, под руку без прежней осторожности.       Она дышала мне в шею. Я удерживал её за талию, чувствуя под пальцами тепло сквозь ткань платья с розами и ту усталую слабость, которую она пыталась спрятать даже от мебели. Затем она подняла лицо и поцеловала меня в щёку ещё раз.       — Авелин, ты же устала…       — Очень.       — И что ты делаешь?       Авелин потянулась выше. Губы коснулись края моего рта — совсем рядом, опасно мягко. Пальцы на моей спине сжались.       — Подпитываюсь энергией от тебя.       — Сомнительный метод лечения.       — Возможно, — она хмыкнула, поведя плечами. — Зато приятный.       Авелин просунула руки мне под мышки и обняла крепче, прижимаясь щекой к моей груди, и от этого простого движения в горле стало тесно. Я опустил подбородок к её макушке. Волосы щекотали кожу, пахли дымом, воском и слабой лавандой — дом уже начал забирать её обратно у чужого зала.       — Мне её в последнее время не хватает. Но теперь… будет легче.       Слова вошли под рёбра медленно, и я очень хотел в это поверить. Это желание оказалось таким сильным, что само по себе уже выглядело нелепым.       Я накрыл её спину ладонью и провёл вверх, к лопаткам. Под пальцами она чуть расслабилась, выдохнула в ткань моей рубашки. Лоб прижался к груди.       — Тогда сиди.       Она хмыкнула мне в рубашку — слабый звук, но живой. Я сидел неподвижно, пока огонь в камине шевелил свет на стенах. Она была у меня на руках, и я, как законченный идиот, позволил себе на несколько минут поверить, что правда будет легче.       После отмены приказа тело Авелин начало возвращаться к себе. Лицо перестало быть прозрачным к вечеру. Руки не дрожали после тренировок. Она снова могла спорить с каталогом детских товаров дольше двадцати минут и не засыпать над третьим возражением. В её шаге появилась прежняя упругость, а в голосе — сила, не собранная из последних остатков резерва.       Но вместе с этим Авелин стала пропадать ещё чаще, писать больше и сжигать пергаменты в камине, когда думала, что я в подвале. При этом она продолжала быть нежной, и порой это напоминало извинение, произнесённое телом вместо слов. Однако я предпочитал не поднимать эту тему: пока Авелин возвращалась домой, целовала меня в висок и засыпала рядом, молчание казалось меньшим злом, чем вопрос, после которого она могла закрыться окончательно.

***

      Драко занял в нашей жизни место, не предусмотренное ни бюджетом, ни здравым смыслом.       К тому времени он уже давно перестал быть свёртком в белых кружевах. Год и три месяца, светлые волосы, круглые щёки, огромные серые глаза, цепкие пальцы и выражение лица, унаследованное, вероятно, сразу от трёх поколений Малфоев: требовательное, сосредоточенное, слегка оскорблённое несовершенством мира.       Авелин это восхищало. Меня — настораживало. В основном потому, что каждый визит на Косую аллею теперь имел все признаки военной кампании.       — Ему нужен набор деревянных зверей, — Авелин сняла с полки коробку и нахмурилась, разглядывая выгравированные руны для детской безопасности. — Так, вот эти не будут кусаться.       — Высокий критерий качества.       — Для детской игрушки — базовый.       Она положила коробку в корзину. Следом туда отправились книжка с двигающимися драконами, мягкий снитч, маленький зачарованный кубик, издававший победный звон при каждом удачном складывании, и тёплый жилет с серебристой вышивкой на вороте.       Я посмотрел на корзину.       — У Драко и так много вещей.       — Вещи Драко выбраны Люциусом, Абраксасом и всеми несчастными людьми, решившими, что младенец обязан с рождения ценить гербы, бархат и семейную торжественность.       — В год с лишним он, безусловно, уже способен сформировать эстетическую позицию.       — Вот именно, — Авелин подняла на меня взгляд поверх коробки. — Значит, нужно успеть до Люциуса. И Абраксаса. У нас мало времени, Северус.       Спорить с этим видом было бесполезно. Её лицо становилось живее, когда речь заходила о племяннике, и после Лавгудов такие вспышки начали значить больше, чем сумма в кошельке. Поэтому я молчал, держал корзину и только следил, чтобы продавец не подсунул нам очередную «уникальную развивающую погремушку», подозрительно похожую на обычный серебряный шар с неприличной ценой.       Драко получал подарки сразу — Авелин не терпела отсрочек в вопросах «тётушкиной щедрости». В Мэнор она трансгрессировала с пакетами, коробками, свёртками и выражением лица человека, намеренного исправить воспитательную систему древнего рода при помощи мягких зверей.       В детской Драко обычно встречал её с восторгом, мало совместимым с достоинством наследника Малфоев. Он уже ходил, цепляясь за мебель, и каждый раз рвался к ней с той упрямой решимостью, за которую Люциус выглядел одновременно гордым и измученным.       — А-ва, — выдал Драко однажды, хватаясь за подол её платья.       Авелин замерла. Люциус тоже. Я, к своему стыду, едва не улыбнулся раньше, чем успел отвернуться к окну.       — Он… он сказал моё имя, — Авелин подняла ребёнка на руки с таким лицом, словно Драко только что прошёл Ж.А.Б.А. экстерном и получил место в Визенгамоте.       — Это было не имя, — Люциус выпрямился у кресла. — Просто похожий набор звуков.       — Нет, это было моё имя.       — А вот и нет.       — Смирись, Люци. Теперь я — главная женщина в его жизни после Цисси.       Нарцисса рассмеялась, прикрывая ладонью рот. Драко немедленно потянулся к её серьгам, потом передумал и вцепился в волосы Авелин. Та даже не поморщилась — только осторожно освободила прядь из его пальцев и поцеловала в висок.       В такие минуты она становилась иной: без Чёрной Розы и той ледяной собранности, с которой входила в зал к Тёмному Лорду. Драко тянул к ней руки, и в её лице появлялось нечто открытое, от чего у меня каждый раз ныло под рёбрами.       Поэтому я не мешал. Пусть покупает. Пусть отправляется в ненавистный Уилтшир. Пусть терпит риск встретить Абраксаса или Кейтлайн в коридоре ради двадцати минут в детской. Пусть объясняет годовалому мальчику, что мягкий снитч — важный этап интеллектуального развития, а кубики с драконами помогают формировать правильное отношение к миру. Если ребёнок давал ей повод думать о будущем, я готов был считать это разумной статьёй расходов.       Иногда среди покупок появлялись вещи, не предназначенные Драко. Маленькая кукла из мягкой ткани. Книжка с луной и звёздами. Плед с голубыми цветами. Серебристая погремушка, более нежная, чем всё, что Авелин выбирала для племянника.       Она ни разу не произнесла имя Полумны. Дома эти вещи ложились в нижний ящик комода — аккуратно, отдельно от всего прочего. Один раз я застал её за этим: Авелин сидела на полу, разглаживая ладонью голубой плед. Перед ней лежала кукла с вышитой улыбкой и смешными нитяными волосами.       Она не стала прятать вещи. Просто замерла, пальцы остались на ткани.       — Для Пандоры?       Авелин кивнула, не поднимая головы.       — Отдам ей после войны.       Я снял с полки чистые полотенца и сложил их на край кровати.       — Ксено обещал открыть дверь, — её тон стал бесцветнее.       — Обещал.       Она наконец посмотрела на меня взглядом, что не требовал утешения. Честности он тоже не требовал — только оставить ей это маленькое право.       — Значит, я успею подготовиться.       Я не верил не потому, что считал Ксенофилиуса лжецом. Он как раз обещал честно. Но война плохо относится к обещаниям, данным в прихожих. Она любит менять адреса, забирать людей и оставлять после себя закрытые двери.       Но возражать я не стал. У Авелин и без меня хватало людей, готовых объяснять, чего ей нельзя.       В один из визитов в Мэнор мы задержались дольше обычного. Драко устал, переупрямился с кубиками, попытался укусить мягкий снитч, расстроился из-за неудачи и в конце концов заснул у Нарциссы на руках с видом победителя, милостиво завершившего сражение. Авелин оставила подарки в детской: кубики — у низкого столика, зверей — в корзине, книжку — на полке, где уже стояли её прошлые попытки спасти племянника от родовых трактатов.       Люциус провожал целителя. Нарцисса осталась с ребёнком. Мы вышли в коридор вдвоём. Но у большого зала Авелин замедлила шаг. Двери были раскрыты, внутри стоял пустой холодный свет — длинные полосы на полу, блеск полированных панелей, пыльное золото на рамах портретов. У дальней стены темнело фортепиано.       Авелин остановилась. Её пальцы сами нашли мою руку.       — О.       — Что? — Я проследил за её взглядом.       Она повернулась ко мне и улыбнулась.       — Я же обещала тебе сыграть.       Я невольно нахмурился, глядя на зал. Та фраза лежала где-то в глубине памяти с того вечера, когда её заставили играть перед чужими глазами. Тогда она сказала, что однажды сыграет только для меня.       — Хочешь сделать это сейчас?       Авелин посмотрела в пустой зал, потом снова на меня.       — Почему бы и нет? Если Люциус нас, конечно, не выгонит.       — После борьбы Драко с кубиками он вряд ли готов к новой битве.       Она коротко улыбнулась и потянула меня внутрь. Фортепиано стояло на небольшом возвышении. Чёрная крышка отражала окна, свет, тонкую линию её руки. Авелин провела пальцами по дереву, открыла клавиши и села. Потом подвинулась, освобождая мне место на банкетке.       — Садись.       Я посмотрел на узкое пространство.       — Ты оцениваешь мои габариты с подозрительным оптимизмом.       — Я верю в твою способность адаптироваться.       Пришлось сесть рядом. Плечо коснулось её плеча. Тепло тела пробилось сквозь ткань, и пустой зал сразу утратил часть своей мраморной надменности.       Авелин положила руки на клавиши. Несколько секунд она не играла. Только смотрела вниз, на белое и чёрное, словно выбирала не мелодию, а степень доверия к прошлому. Потом выдохнула и нажала первые ноты.       Музыка поднялась негромко. Пьесу я не знал. В старых домах подобные мелодии, вероятно, передаются вместе с серебром, манерами и умением не морщиться от чужой глупости. Но под её пальцами музыка лишилась салонной выученности. Она дышала, держалась на паузах, на мягком движении кистей, на едва заметном наклоне головы.       Авелин смотрела на клавиши. Свет падал на её волосы. Губы были чуть приоткрыты, лицо сосредоточенное, спокойное, без той застёгнутой маски, которую она надевала в Мэноре с самого порога, пока не заходила в детскую.       Я позволил себе наклониться ближе и осторожно коснулся виском её волос. Авелин не сбилась, лишь левая рука на миг смягчила нижнюю линию, а дыхание стало глубже. И я сам не заметил, когда закрыл глаза. Поместье Малфоев могло сколько угодно давить стенами, портретами, родовой памятью, но на узкой банкетке у фортепиано Авелин всё равно упрямо создавала пространство, где нам хватало воздуха.       Последние ноты растворились под потолком. Она держала руки над клавишами ещё секунду, потом опустила на колени. Я не спешил отстраняться. Её волосы щекотали лоб. От них пахло лавандой, детским мылом из комнаты Драко и холодом местных коридоров.       Авелин повернула голову. На губах появилась усталая, мягкая улыбка.       — Ну вот.       Я выпрямился, но не убрал руку с края банкетки рядом с её бедром.       — Спасибо.       Она моргнула, словно ожидала такого простого слова.       — За что?       — За то, что сыграла.       Авелин опустила взгляд к клавишам. Подушечка указательного пальца прошла по краю белой клавиши, не нажимая.       — Тебе понравилось?       — Да, — голос вышел суше, чем требовала благодарность. Пришлось добавить честнее: — Очень.       Улыбка на её лице стала тише и теплее. Она снова посмотрела на меня, и в пустом зале на несколько секунд стало меньше холода.       — Тогда я рада.       Я поднялся первым и протянул ей руку. Авелин вложила пальцы в мои и позволила помочь себе встать.       Абраксас стоял у дверей. Трость в руке. Мантия без складки. Лицо, собранное в привычную холодную форму. Взгляд — на Авелин. Не на фортепиано и не на наши переплетенные пальцы. На неё.       Сколько он простоял там, я не знал. Достаточно долго, чтобы музыка успела стать не только нашей.       Авелин сразу взяла меня за руку крепче, без попытки выдать жест за случайность. Я выпрямился.       — Добрый день, сэр.       Абраксас перевёл взгляд на меня на короткое мгновение.       — Добрый.       И снова вернулся к дочери. Пустой зал удержал паузу. Авелин стояла рядом, пальцы постепенно холодели в моей ладони. Напряжение пошло от запястья выше, к плечу, к дыханию. Но Абраксас первым нарушил молчание.       — Ты всё ещё играешь, Авелин?       Она подняла подбородок чуть выше.       — Только если для Северуса.       Фраза легла ровно и оттого ударила точнее. Пальцы Абраксаса сменили хватку на трости.       — Понимаю, — его взгляд опустился к нашим рукам. — Вы навещали Драко?       — Да, — ответила Авелин, не сменив тона. — Племянника у меня пока что не отобрали.       По тому, как Абраксас свёл брови, мне показалось, что он опешил.       — Его у тебя никто не отнимает.       — Спасибо и на этом.       Абраксас выдержал её взгляд. Лицо осталось неподвижным.       — Нарцисса будет ждать тебя на следующей неделе.       Авелин моргнула. К этому ответу она не готовилась.       — Я приеду.       — Хорошо, — он чуть склонил голову. — Тогда… хорошего вам вечера.       — И вам, отец.       На этом их самый длинный за этот год разговор закончился. Ни примирения, ни новой раны. Несколько сухих фраз в большом зале, где последние ноты ещё держались под потолком и не знали, что их уже превратили в семейную улику.       Уже в Фолстоне я спустился в лабораторию, закрыл за собой дверь и несколько секунд стоял среди полок, флаконов, сухих трав и подписанных коробок, где всё имело место, назначение и понятную меру опасности. После Мэнора это успокаивало почти до злости.       Я открыл нижний ящик стола, отодвинул журнал заказов, достал тёмную коробочку и щёлкнул крышкой. Кольцо Принцев лежало внутри спокойно, как вещь, у которой хватает терпения пережить чужую трусость. Серебро, дымчатый кварц, тонкая гравировка по ободу — единственная форма, которую я мог предложить Авелин без Малфоев, без их мрамора, тростей, взглядов и разрешений, выданных с видом подачки.       На пальцах ещё оставался холод её руки в большом зале. В ушах — музыка. Перед глазами — Абраксас у двери и Авелин, произносящая: «Только если для Северуса». Я закрыл коробочку не сразу. Пора. Не ждать удобного дня, мягкого настроения, чужого благословения, войны без войны. Пора снова поговорить с Абраксасом — уже в последний раз.       Я отправился к Малфоям через полторы недели после той встречи, подгадав момент, когда это сможет сойти за мои дела по работе. Ларк опять встретил меня у двери с лицом эльфа, которому поручили проводить гостя не на встречу, а к месту будущего захоронения. Хотя я уже начал догадываться, что он выглядит так постоянно.       — Хозяин ждёт Мистера Снейпа в зелёной гостиной.       Кабинет Абраксаса теперь занимал Люциус. Формально патриарх семейства просто передал сыну основную часть дел. Практически — уступил ему центр дома, где принимали решения, подписывали письма, распределяли долги и милости. Сам же переместился в боковые комнаты, не став от этого менее влиятельным.       Ларк провёл меня через холл, потом по длинной галерее с портретами. На стенах горели бра; свет ложился на мрамор ровными золотыми пятнами и умирал в углах. У дверей зелёной гостиной эльф остановился, распахнул створку и исчез, оставив после себя запах старой ткани и воска.       Комната оказалась меньше кабинета, но устроена с тем же безжалостным вкусом. Тёмно-зелёные стены. Низкие кресла. Узкий камин с белым мрамором. Шахматный столик у окна. Несколько книжных шкафов, стеклянная дверца буфета, серебряный поднос с графином и двумя бокалами.       Абраксас сидел у камина в кресле, с тростью у колена и бокалом в руке. От этого место не стало менее его.       — Добрый вечер, сэр.       Он окинул меня взглядом от воротника до сапог с оценкой, в которую презрение входило как привычный ингредиент.       — Это я решу уже после твоего ухода, Северус.       Ну конечно. Даже спустя почти два года — никакой хотя бы мнимой любезности с самого порога.       Я снял мантию, повесил на спинку кресла и сел напротив, не дожидаясь отдельного жеста. Он оценил это движение, и на его лице появилась сухая усмешка.       — Смотрю, ты стал увереннее.       — Или привык к мебели в этом доме.       — Не льсти себе, — он сделал глоток из стакана, после чего вернул его на подставку. — К этому дому ты ещё не привык.       Пальцы на трости лежали свободно. Свет камина скользил по перстню с крупным камнем, по узким костяшкам, по серебряной набалдашнику. С возрастом Абраксас не стал мягче. Он стал суше — как яд, из которого выпарили всё лишнее.       — Люциус сказал, ты хотел поговорить.       — Да.       — По старому вопросу.       Я встретил его взгляд.       — По единственному вопросу, из-за которого я готов приходить к вам чаще, чем требует здравый смысл.       Его бровь едва заметно приподнялась.       — Авелин дурно влияет на твою манеру формулировать мысли и просьбы.       — Боюсь, это взаимно.       Абраксас коротко хмыкнул и откинулся на спинку кресла.       — Тогда говори.       Подготовленная речь в этой комнате стала неуместной. Все правильные фразы — о намерениях, ответственности, положении, доме — пахли чужим этикетом. Абраксас всё равно содрал бы с них обёртку за первые десять секунд.       — Я прошу вашего согласия на брак с Авелин.       В камине треснуло полено. За окном тёмный сад дрогнул от ветра, и в стекле на миг отразились мы оба: он — светлый, прямой, неподвижный; я — тёмное пятно в низком кресле, с руками на подлокотниках.       — Ты уже просил.       — И прошу снова.       — Упрямство — не всегда достоинство.       — Но иногда помогает не сойти с места.       Абраксас посмотрел на шахматный столик у окна. Фигуры стояли собранные в лакированной коробке. На этот раз он не предложил играть. Видимо, прежней партии ему хватило.       — Авелин знает, что ты здесь?       Отвечать не хотелось.       — Нет.       — Значит, ты наступаешь на те же грабли и даже не пытаешься это исправить.       Я не отвёл взгляда.       — Она бы не одобрила.       — Возможно, — он взял бокал, но пить не стал. — Но, полагаю, ты даже не удосужился её спросить.       Возразить было нечем. Неприятно, когда Абраксас Малфой попадает в цель.       — Северус, я не испытываю к тебе неприязни по причине неблагородного происхождения.       Внутри что-то неприятно насторожилось. Он поставил бокал обратно. Стекло коснулось серебряного подноса с коротким звоном.       — Если бы всё упиралось в кровь, я не принимал бы тебя здесь. Не позволял бы Люциусу вести с тобой дела. Не допустил бы твоего имени рядом с Драко. Не делал бы вид, что мне безразлично, в каком доме живёт моя дочь.       — Вы неплохо делаете вид.       — Опыт, — он пожал плечами, но лицо осталось ровным. — Авелин всё ещё довольна?       — Да.       — Удивительно.       — Вы уже говорили нечто похожее.       — И буду говорить дальше. Дом с двумя этажами, подвалом и оранжереей — это, возможно, вершина твоих бытовых достижений. Но для моей дочери это по-прежнему скромно.       — Авелин не жалуется.       — Авелин из упрямства могла бы не пожаловаться даже на камеру в Азкабане, если бы предварительно выбрала её сама.       Я сжал пальцы на подлокотнике. Абраксас заметил. Ну, конечно.       — Расслабь руку, Северус. Ты не на дуэли.       — В этом доме трудно уловить разницу.       Он едва заметно улыбнулся.       — Теперь звучишь куда умнее.       Я выдохнул через нос.       — Вы так и не ответили на поставленный вопрос.       — Нет.       Я подозревал, что услышу именно это. Однако тело всё равно отозвалось, как на удар под дых.       — Почему?       — Потому что сейчас не время.       — Война длится не первый год.       — И с каждым месяцем становится менее подходящей для красивых жестов.       — Брак — не красивый жест и не блажь.       — Для тебя — нет. Для Авелин — тоже, возможно. Для остальных — да. Уязвимость, за которую удобно тянуть.       Он поднялся и прошёл к окну. Трость стукнула по ковру глухо, почти беззвучно. За стеклом тянулись мокрые ветви; сад стоял в сумерках, выверенный, холодный, без единой случайной линии.       — Сейчас ты для неё человек, с которым она живёт вопреки семье, слухам и здравому смыслу. Неприятно, скандально, но управляемо. Брак сделает всё иначе. Он даст форму тому, что пока можно назвать юношеским упрямством, страстью, бегством, дурным выбором.       Впервые за разговор его голос стал ниже, но не снисходительнее.       — Хочу напомнить, что Люциус женился во время войны. И у него даже родился сын.       — Для Люциуса брак был подготовлен задолго до того, как ты вообще узнал о моей дочери, — он повернулся слишком резко для привычной сдержанности. — Любой шаг Авелин сейчас видит Тёмный Лорд. А он, если ты не заметил, не склонен радоваться тому, что рядом с ней есть человек, на которого она смотрит чаще, чем на него.       Желудок неприятно сжался. Я заметил. Ещё как заметил. Пальцы Волан-де-Морта под её подбородком при всех. Лёгкое движение вверх — и Авелин поднимает глаза, потому что отказать ему в такой мелочи опаснее, чем принять прикосновение. Его голос, скользящий по залу мягче обычного. Замечания, в которых приказ иногда не отличить от извращённой любезности. «Умница». «Хорошая девочка». Слова, после которых у Беллатрисы темнел взгляд, у Люциуса застывали пальцы на трости, а у меня поднималось желание проверить, сколько режущих проклятий можно наложить до первого вдоха и как быстро после этого оборвётся моя жизнь.       Абраксас смотрел на меня от окна. Свет камина резал его профиль сухим золотом. Я поднялся.       — А такого мужчину, как он, вы бы, конечно, одобрили ей в мужья? Несмотря на войну и происхождение?       В комнате сразу стало холоднее. Абраксас медленно повернулся ко мне всем корпусом. Лицо не изменилось. Только взгляд утратил остатки светской ленцы, а голос стал гладким и опасным.       — Следи за языком, Северус. Ты даже не представляешь, о чём сейчас спросил.       — Может быть.       Пальцы сами нашли край мантии на спинке кресла. Я взял её, встряхнул, накинул на плечи. Ткань легла тяжело, приятно знакомо. Полезное ощущение: когда нечего удержать в разговоре, можно хотя бы застегнуть пуговицы.       — Однако война длится почти десять лет. Сколько ещё, по-вашему, я должен ждать? Год? Пять? Пока Тёмный Лорд перестанет смотреть на неё как на личную собственность? Пока вы решите, что опасность стала достаточно эстетичной для семейного обряда?       Абраксас не отвёл взгляда.       — Осторожнее.       — Я осторожен уже много лет.       Застёжка на мантии щёлкнула под пальцами. Слишком громко для такой комнаты.       — И прекрасно понимаю — вы просто надеетесь, что однажды Авелин передумает.       Абраксас положил ладонь на набалдашник трости. Перстень поймал отблеск камина.       — С тем, что она не передумает, мы уже смирились.       Фраза вышла сухой, с признанием факта, обточенного до удобной формы. Я смотрел на него несколько секунд, прежде чем ответить:       — Тогда и с другим тоже сможете примириться.       Он не пошевелился. На миг в зелёной гостиной остались только камин, мокрый сад за окном и воздух, в котором уже не было места приличной беседе. Я подошёл к двери.       — Всего доброго, сэр.       Абраксас не попрощался. Когда моя рука легла на ручку, за спиной прозвучало ровно:       — Не заставляй её платить за твою гордость.       Пальцы сжались на металле.       — Я мог бы сказать вам то же самое.       Дверь открылась. Свет коридора лёг на пол узкой полосой, и я вышел, не оборачиваясь.       К концу октября глупое ожидание стало невозможным — или я уже устал отдавать наше будущее на хранение чужим кабинетам.       Тридцать первого октября исполнялось пять лет с того вечера у Слизнорта. Пять лет назад я выпил Феликс Фелицис, чтобы пригласить Авелин на танец при всех. Позорная мера, если смотреть трезво. Тогда, впрочем, трезвость занимала в моей системе приоритетов место где-то между добровольным самоубийством и публичным унижением. Приём Слизнорта шумел вокруг: смех, бокалы, духи, сладкий крем, чужие взгляды. Авелин стояла в платье, от которого у меня отказала половина словаря, и смотрела так живо и внимательно, что даже зелью, вероятно, пришлось приложить усилие. Я помню свою ладонь, протянутую к ней. Помню, как она вложила в неё пальцы. Помню танец, после которого коридор башни Когтеврана показался единственным разумным местом во всём замке.       Потом был поцелуй. Холодный камень рядом, её дыхание, мои руки, не знавшие, куда им позволено лечь. И мой вопрос — могу ли я быть рядом с ней. Тогда сама просьба казалась дерзостью, почти верхом возможного. Быть рядом. Идти с ней по коридору. Сидеть за одним столом. Иметь право на её улыбку без необходимости сразу отводить взгляд.       Если бы кто-нибудь в тот вечер показал мне Фолстон — наш дом, её книги на креслах, её сонное лицо на соседней подушке, нашу кухню, Сепию в клетке и меня, спорящего с Абраксасом Малфоем о браке с его дочерью, — я, вероятно, решил бы, что Феликс Фелицис наконец добрался до мозга и нанёс непоправимый вред.       Пять лет. Цифра лежала в голове весь день. Я работал плохо. Дважды перепроверил состав для обезболивающего настоя и всё равно поймал себя на том, что держу в руке не тот флакон. После третьей ошибки закрыл лабораторию.       Кольцо лежало в коробочке на столе. Я открыл её ближе к вечеру. Кольцо Принцев — единственная реликвия, не проигранная, не пропитая, не уничтоженная чужими руками. Я взял его, и оно оказалось тяжелее, чем помнил. Нормальные люди, вероятно, продумывают такие вещи заранее.       Цветы. Свечи. Речь, где каждый поворот чувства прилично подготовлен. Может, даже становятся на одно колено, если окончательно потеряли уважение к своим суставам и достоинству. Я же стоял у кухонного стола и пытался решить, что именно следует произнести женщине, с которой делил жизнь два года, постель — чуть меньше, страх — с юности, войну — по факту, а будущее — пока только в тех мыслях, где оно не рассыпалось от первого чужого приказа.       «Выходи за меня» звучало бедно.       «Стань моей женой» — почти смешно, учитывая, что в Фолстоне она уже давно была всем, что подходило под этот статус.       «Я больше не хочу ждать разрешений» — ближе к правде, но предложение руки не должно начинаться с административного бунта против Абраксаса Малфоя.       К семи я приготовил ужин. Ничего сложного: пирог с курицей и грибами, салат, чай, её любимые черничные кексы из Хогсмида.       Дом выглядел мирно. Камин горел. На столе стояли две тарелки. У окна темнел сад. На крючке у двери ждала её шаль. В гостиной на подлокотнике кресла лежала книга, раскрытая страницами вниз, несмотря на мои неоднократные замечания о варварском обращении с переплётами.       Я поставил коробочку с кольцом в карман жилета. Достал. Положил в кухонный ящик. Достал обратно. Нелепо. Война могла выдумать тысячи способов убить человека, а я всё равно оказался побеждён маленькой коробочкой и необходимостью подобрать четыре внятных фразы.       В восемь Авелин ещё не вернулась. В половине девятого пирог окончательно остыл. В девять я уже не сидел. Ходил от кухни к гостиной, от гостиной к прихожей, проверял чары на двери, возвращался к столу. Кольцо в кармане давило на ребро. Маленькая, тяжелая, глупая надежда.       Дверь распахнулась после девяти. Холодный воздух ворвался в прихожую. Авелин вошла быстро, не закрыв сразу дверь. Мантия мокрая по краю. Волосы выбились из причёски, прядь прилипла к щеке. Лицо бледное, глаза лихорадочные.       Она не сняла перчатки. Не посмотрела на стол. Не заметила пирог, камин, меня в жилете, идиотскую торжественность кухни.       — Северус, — одного моего имени хватило, чтобы коробочка в кармане стала бесполезным куском металла и ткани.       — Что случилось?       Она закрыла дверь ударом плеча. Забывала о дверях только в одном состоянии: когда мысли бежали быстрее рук.       — Ты должен пойти в Годрикову Впадину.       Я застыл у стола.       — Что, прости?       Авелин подошла ближе. Дыхание сбивалось. Пальцы сжались на застёжке мантии, но так её и не расстегнули.       — К Поттерам. Сейчас. Дом из красного кирпича с низким зелёным забором. Нужно предупредить Лили, что ей и её семье грозит опасность.       В комнате стало очень тихо. Даже Сепия не шелохнулась.       — Откуда ты знаешь?       Авелин облизнула губы. На нижней остался тонкий след крови — прикусила по дороге. Плохой признак. Она никогда не повреждала себя случайно, если успевала следить за лицом.       — Северус, пожалуйста. Их предали. Времени мало.       — Откуда?       Она отвела взгляд к окну. Ошибка. Маленькая, глупая ошибка ведьмы, привыкшей лгать в страшных местах, но дома потерявшей навык. Стекло отразило её профиль: мокрая прядь, белая кожа, подбородок, поднятый из одного упрямства.       — Это… это неважно. Тебе нужно иди…       Догадка пришла без усилия. Даже не догадка — сложение давно известных величин. Её поздние уходы. Лицо после встреч. Запах чужого холода на мантии. Волан-де-Морт, имевший привычку оставлять след на воздухе вокруг неё.       — Ты пришла домой после встречи с Тёмным Лордом и требуешь, чтобы я немедленно бросился к Поттерам. Без каких-либо внятных объяснений.       Она наконец посмотрела на меня. В серых глазах стоял страх. Настоящий. Голый. Без Чёрной Розы, без сарказма, без знакомой мне малфоевской стали.       От этого надо было смягчиться, но я не смог. Внутри уже поднималось всё, что я месяцами укладывал по полкам. Закрытые ящики. Сгоревшие пергаменты. Её уходы. Ложь в спокойном голосе. Детские вещи для Полумны. Отказ Абраксаса. Кольцо в кармане. Пять лет. Мой ужин на столе. Её первое слово после возвращения — не про дом, не про нас, а приказ идти к Лили.       — Почему именно я?       Авелин шагнула ближе. Подол мокрой мантии мазнул по полу.       — Потому что она поверит тебе. Ты… ты же её друг.       Смешно. После стольких лет — смешно до тошноты.       — Лили поверит мне? Друг?       Авелин услышала изменение в голосе. Лицо дрогнуло, тонкая складка легла между бровей.       — Северус…       — Нет. Продолжай. Ты ведь всё решила. Осталось только вручить мне роль.       — Это не роль. Их убьют.       — Откуда ты знаешь, что их убьют?       Молчание. Ножом по стеклу было бы приятнее.       Я обошёл стол. Кольцо ударилось о ребро через ткань жилета. Авелин не отступила, хотя в глазах мелькнуло ожидание удара. Она уже знала, что он будет. Просто не знала, откуда.       — Чем ты занимаешься?       — Я могу потом…       — Куда ты пропадаешь? Почему я каждый раз должен узнавать последним? Почему в этом доме есть ящики, в которые мне нельзя смотреть, письма, о которых мне нельзя знать, поручения, после которых ты приходишь с таким лицом, словно тебя по частям собрали обратно у порога?       Кожа у неё стала ещё бледнее. Ладонь поднялась к застёжке мантии, но не расстегнула её — только вцепилась в металл. Я видел, куда попадаю. И всё равно продолжил.       — Ты молчишь месяцами. Лжёшь так бережно, словно это тоже забота. А теперь приходишь и просишь меня бежать к Лили Поттер, потому что так нужно твоему очередному плану.       — Это не план…       — Тогда что?       — Я хочу… спасти этих людей. Потому что они…       — Спасти людей, — повторил я, перебив её. — Как удобно.       Авелин вздрогнула. Колкость вошла глубже, чем я рассчитывал. Нет, честнее: часть меня целилась именно туда. В то место, где она сама давно жила с виной, с чужими смертями, с невозможностью выйти чистой из собственной роли.       Её губы разомкнулись. Я не дал ей вставить ни слова.       — Ты решаешь за всех. За меня. За нас. Берёшь чужой страх, чужую вину, чужие чувства и двигаешь ими по своей доске, пока все вокруг должны быть благодарны за право участвовать.       — Я пытаюсь…       Следующее обвинение вылетело раньше, чем разум успел схватить его за горло.       — Ты эгоистка, Авелин.       Она отшатнулась на полшага. Не от громкости — я не повысил голос. От точности удара, мерзкой и несправедливой, но выбранной мной. Лицо Авелин изменилось быстро. Боль вспыхнула в глазах, потом ушла глубже, под ровную маску. Обычно после такого она била в ответ. Находила уязвимое место, вскрывала его фразой, закрывала улыбкой и уходила первой.       Я ждал этого. Ответная жестокость дала бы разрешение продолжать. Сделала бы нас равными в ссоре. Освободила бы от необходимости смотреть, как сильно я её ранил. Я ждал даже слёз — низко, стыдно, отчаянно, — чтобы хоть что-то во мне дрогнуло и заставило замолчать.       Но Авелин не ударила и не заплакала. Она стояла посреди кухни в мокрой мантии, с перчатками на руках, с побелевшими губами и глазами, где страх оказался сильнее здравого смысла.       — Пожалуйста, Северус. Кирпичный дом с низким зелёным забором. Просто скажи ей, что им нужно бежать.       Тишина после этих слов убила остатки злости, но не гордость. Гордость — отвратительная кость в горле. Мешает дышать, говорить, просить прощения. Зато прекрасно удерживает человека на ногах в тот миг, когда он уже понимает, что сделал мерзость.       Я повернулся к вешалке, снял мантию. Пальцы не сразу нашли застёжку. Коробочка с кольцом мешала движению; край впился в ладонь через ткань, когда я сжал её вместе с полой жилета. Авелин сделала шаг ко мне.       — Северус…       — Не надо.       Она остановилась. Я застегнул мантию. Проверил палочку. Левый рукав лёг поверх Метки. На секунду захотелось закатать его, показать ей знак, напомнить, кого она сейчас просит идти к Лили Поттер. Не мужа. Не жениха. Не того мальчишку из коридора Когтеврана.       Пожирателя смерти — человека, чья жизнь уже принадлежала чужому приказу достаточно прочно, чтобы любая попытка нарушить его могла стоить мне не только головы. Она просила меня предать своего «Повелителя» по причине, о которой не могла или не хотела говорить.       Я не поднял рукав. Устал от доказательств. От необходимости всякий раз раскладывать перед ней собственную грязь, чтобы объяснить, почему мне больно.       — Я пойду.       В глазах Авелин мелькнуло облегчение. Быстрое, отчаянное, почти детское. Оно ударило сильнее любой ответной злости.       — Спасибо.       Я повернулся к ней.       — Не благодари.       Она сжала руки перед собой. Перчатки скрипнули.       — Северус, я давно хо…       — Это только доказывает, что наша помолвка действительно была для тебя фиктивной.       Слова вышли ровными. Чужими. Прилично оформленными. Но мои губы всё-таки их произнесли. И Авелин замерла.       — Что?       — Я не хочу тебя видеть, — я взял палочку и отвернулся первым. — Ты… ты всё ещё слепая, Авелин Малфой.       Это оказалось последним, что выдержал дом. Дверь открылась. Холодный октябрьский воздух ударил в лицо. За спиной остались камин, ужин, Авелин и вся моя идиотская попытка подарить нам форму до того, как война сотрёт остатки смысла.       На крыльце я поймал в памяти Годрикову Впадину. Трансгрессия сжала грудь и разорвала вечер.