Позорище

      Я возник посреди улицы Годриковой Впадины, сделал шаг к тротуару и остановился. Дождь ложился на булыжник тонкой рябью. В окнах ближайших домов горел тёплый свет; за одной занавеской мелькнула чья-то тень, сразу исчезла. Обычный вечер в обычной деревне. Нелепое место для ярости.       Ближайшая лавка стояла у низкой каменной ограды. Я сел, не проверив доски. Влага тут же проступила сквозь мантию, холод добрался до кожи, но это хотя бы отрезвляло.       Злость ушла быстро. Ей, оказывается, хватило расстояния в несколько миль и пары глотков сырого воздуха. Осталось только нечто грязное, вязкое, с привкусом железа на языке.       Я опустил локти на колени и сжал пальцы так, что костяшки заныли. Перед глазами стояло не лицо Поттера, не Лили и даже не название деревни, где мне теперь предстояло искать дом. Только Авелин — бледная, собранная из последних сил, с пальцами, вцепившимися в ткань платья.       Она не спорила, не поддевала, не пыталась вывернуть ситуацию через иронию. Просто смотрела на меня и просила, чего не позволяла себе уже достаточно давно.       За все годы рядом она оставалась странно бережной. Даже в насмешке. Даже когда закатывала глаза на мои замечания и называла меня невозможным. Её колкость касалась поверхности, не резала глубже. Со мной она никогда не была жестокой. А я — оказался.       Мы не ссорились. Были споры, усталость, её упрямство, моя привычка превращать тревогу в резкость. Но настоящей ссоры между нами не случалось ни разу. Авелин умела злиться на целый мир, на семью, на ближний круг, на собственную магию, но рядом со мной почему-то выбирала мягкость. Даже тогда, когда узнала о наказе Люциусе на пятом курсе.       Она могла разозлиться. Должна была поставить точку на всём, что началось с чужой указки. Сказать, что каждое моё слово в библиотеке, каждый разговор о зельях и заклинаниях, каждая встреча были испорчены с самого начала. Я бы не нашёл возражения. Ни одного честного. Но Авелин меня простила без тени сомнения.       Я провёл ладонью по лицу и задержал пальцы у переносицы. Под веками жгло от дождя или от усталости — без разницы. В голове коротко вспыхнули мои же слова. Одно за другим. Сухие, точные, мерзкие. Я знал, куда бью. В тот миг знал. И всё равно ударил.       Холод лавки стал заметнее. Я выпрямился, втянул воздух сквозь зубы и заставил себя разжать пальцы. Дрожь в руках была едва ощутимой, но от этого злила сильнее.       Она была испугана — эта мысль пришла последней и встала на место, откуда уже нельзя было её сдвинуть. Не обижена. Не уязвлена моими словами. Испугана до такой степени, что впервые за долгое время отступила от всех своих привычных защит и попросила прямо.       А я не спросил, почему, не дал ей даже минуты. Возможно, это был шанс. Единственный за многие месяцы, когда Авелин сама приоткрыла дверь туда, куда не пускала меня ни заботой, ни терпением, ни молчаливым ожиданием. Я мог узнать, что происходит. Мог услышать правду или хотя бы её часть. Вместо этого оставил её одну.       Я поднялся. Мантия прилипла к спине, по воротнику стекала вода. В доме напротив кто-то погасил свет; улица стала темнее, и фонари показались резче.       Нужно было сделать то, за чем я пришёл. Потом вернуться в Фолстон. Поговорить с ней без обвинений, без яда, без этого жалкого желания ударить первым, лишь бы не признать, что мне больно. Просто сесть напротив, как раньше, и дать ей сказать столько, сколько она сможет.       Если она вообще захочет говорить.       Я сжал палочку и пошёл вдоль улицы, всматриваясь в номера домов.       Она простит. Надежда прозвучала жалко даже внутри моей головы. Но я всё равно за неё ухватился.       Я шёл вдоль улицы, считая калитки, тёмные окна, мокрые садовые дорожки.       На третьем повороте шаги сами замедлились. Искать дальше не пришлось.       Зелёный забор был сломан. Одна створка калитки висела на перекошенной петле, скребла по камню от каждого порыва ветра. За ней — сад, вывернутая земля, клумба, раздавленная обломками кирпича. Верхний этаж дома зиял рваной дырой. Тёплый свет изнутри падал наружу неправильными пятнами, цеплялся за мокрую траву, за осколки стекла, за детскую деревянную лошадку у дорожки.       Я остановился у калитки. В груди всё стало неподвижным. Слишком поздно. Мысль мелькнула и тут же погасла. От неё не было пользы. Я вошёл во двор, подняв палочку. Под подошвой хрустнуло стекло. В доме что-то поскрипывало — балка, дверь, остатки лестницы. И поверх этого, режуще, высоко, надрывался ребёнок.       На пороге лежал Джеймс Поттер. Очки съехали набок, одна дужка треснула. Рука вытянута вперёд, пальцы застыли в нелепой попытке ухватиться за пустоту. Лицо, лишённое прежней наглой живости, казалось чужим. Ни ухмылки, ни самодовольного блеска, ни самоуверенности, от которой когда-то хотелось стиснуть зубы до боли. Лишь тело молодого мужчины у входа в разрушенный дом.       Я переступил через порог и сразу ощутил запах. Тёмная магия оставляет след. У разных проклятий он различается: у одних — сухой, пепельный, у других — кислый, режущий слизистую. Здесь воздух был мёртвым. Холодным. Металлический привкус осел на языке, и внутренности сжались прежде мысли. Avada Kedavra.       Плач сверху стал громче. Я поднялся по лестнице, держась ближе к стене. Дерево под ногами жалобно стонало, ступени были усыпаны штукатуркой. На площадке лежала перевёрнутая рамка с семейной фотографией. На ней Поттер смеялся, Лили поправляла ребёнку чепчик, а сам младенец дрыгал ногами с таким довольством, словно мир уже принадлежал ему по праву рождения. Я отвёл взгляд.       Детская была в конце коридора. Дверь распахнута. Белая занавеска у разбитого окна вздувалась от ветра и липла к раме. Кроватка стояла у стены, чудом целая. Ребёнок в ней кричал, красный, мокрый от слёз, с рассечённой кожей на лбу.       На полу рядом лежала Лили. Я застыл в дверях. Время не остановилось. Ничего настолько милосердного не произошло. Занавеска продолжала биться о подоконник. Где-то внизу скрипела калитка. Ребёнок заходился плачем. Всё двигалось, кроме неё.       Рыжие волосы рассыпались по доскам. Одна ладонь лежала у груди, пальцы согнуты, словно она до последнего пыталась закрыть собой кроватку. Лицо было спокойнее, чем должно было быть после смерти. Это оказалось самым невыносимым.       Я когда-то знал этот голос. Знал его упрямство, смех, злость, детскую уверенность в том, что мир можно разделить на правильное и неправильное. Как оказалось, абсолютно чужим человеком Лили для меня не стала, сколько бы лет ни прошло и сколько бы я себя в этом не убеждал.       И она умерла здесь. Из-за цепочки, в начале которой был я. Пророчество. Тёмный Лорд. Поттеры. Авелин.       Воздух в лёгких стал густым. Я сделал шаг, потом второй. Колени плохо держали вес, но я дошёл до неё и опустился рядом.       Авелин узнала. Не от газет и не из слухов. Только от Него. А значит, предала. Взяла то, что услышала от Тёмного Лорда, и попыталась спасти семью, которую он пришёл уничтожить.       Я сжал палочку так, что дерево больно впилось в ладонь.       Та самая семья из пророчества. Вот они. На полу. На пороге. В кроватке.       Мой желудок свело. Ребёнок снова вскрикнул, уже хрипло, сорванным голосом. Этот звук вернул движение рукам. Я осторожно коснулся плеча Лили, убрал с её лица прядь волос. Пальцы дрогнули, и от этого стало противно. Она заслуживала хотя бы аккуратности.       Я выровнял её положение, сложил руки так, чтобы не казалось, что она всё ещё тянется к ребёнку. Никакие чары не могли придать смерти достоинство, но беспорядок вокруг неё резал глаз. Доски под коленями были холодными. На подоле её одежды белела пыль.       — Прости.       Слово сорвалось без силы. Его никто не услышал, и так было правильно.       Я поднялся и подошёл к кроватке. Мальчик замолчал на вдохе, уставившись на меня зелёными глазами. На лбу кровоточила тонкая рваная линия. Не глубокая, но странная — явно рисунок убивающих чар. Магия вокруг неё дрожала, неприятно царапая кожу.       — Тише.       Я просунул руки под тёплое маленькое тело. Он тут же вцепился пальцами в край моей мантии и снова заплакал, уже мне в грудь. Неловкое, живое, беззащитное существо, пахнущее молоком, пылью и страхом.       Палочку пришлось убрать. Я прижал ребёнка к себе одной рукой, второй поправил одеяльце, прикрывая его от сквозняка. Он был легче, чем ожидалось.       Снизу донёсся глухой скрип. Джеймс. Я спустился медленно, чувствуя каждый шаг. У порога остановился. Поттер всё ещё лежал на боку, рука вытянута к двери. Уходить так было невозможно.       Мальчик всхлипнул у меня на груди, сжал ткань мантии сильнее.       — Да, — выдохнул я сквозь зубы. — Знаю.       Я опустился на одно колено и, удерживая ребёнка, осторожно повернул тело Джеймса на спину. Очки снял, положил рядом, на сухой участок пола. Бессмысленный жест. Последняя вежливость человеку, с которым мы потратили юность на взаимную ненависть.       Но перед смертью это оказалось мелким. Проклято мелким.       Я вышел из дома с мальчиком на руках. Дождь тут же попал ребёнку на лицо, и он недовольно зажмурился. Я прикрыл его полой мантии и прошёл к калитке. Мысль появилась внезапно, практичная и дикая одновременно.       Забрать его. Унести в Фолстон. Посадить на диван, где по утрам Авелин читает газету и делает вид, что не следит за моими руками. Разбудить дом, поставить воду, обработать рану на лбу ребёнка, а потом вместе решить, кому его отдавать и как не позволить войне сожрать ещё одну жизнь.       Я уже сделал шаг к границе защитных чар, когда из темноты у дороги выросла огромная фигура.       — Снейп?       Голос ударил гулко, знакомо. Хагрид стоял у сломанной калитки, мокрый до нитки, с раскрасневшимся лицом и волшебным зонтом, выставленным вперёд вместо палочки. Его взгляд метнулся к дому, к моим рукам, к ребёнку. Лицо изменилось.       — Отдай малыша.       Зонт ткнулся мне в грудь. Неловко, но силы в этой руке хватило бы переломить мне рёбра. Я отступил на полшага, плотнее укрывая мальчика от дождя.       — Я пришёл… уже после.       — Отдай, Снейп. — Хагрид сжал ручку зонта так, что костяшки побелели. В бороде блестели капли, глаза покраснели. — Мне велено забрать Гарри. Дамблдор велел.       Имя Дамблдора прозвучало тяжёлым якорем. Хагрид знал меня со школы. Знал Авелин. Помнил её у Запретного леса, её вечные просьбы, наши нелепые попытки выглядеть так, словно прогулка среди деревьев была учебной необходимостью. В другой вечер этого могло бы хватить хотя бы на вопрос. Сегодня он видел Пожирателя смерти с ребёнком на руках у разрушенного дома.       — Меня попросила Авелин.       Хагрид моргнул. Зонт дрогнул на дюйм.       — Авелин? — в его голосе мелькнуло узнавание, болезненное и растерянное. — Она-то откуда…       — Не знаю.       Ложь не понадобилась. Я и правда не знал достаточно. Только обрывки, следы, трупы и её испуганное лицо перед уходом.       Гарри зашевелился у меня на руках, ткнулся носом в мокрую мантию и всхлипнул. Я посмотрел на рассечённый лоб, на маленькие пальцы, сжавшие ткань, и с трудом разжал свою руку. Хагрид шагнул ближе, уже без прежнего нажима.       — Давай его мне, Северус. Я отнесу. Ему нельзя тут оставаться.       Спорить означало тратить время, которого у меня уже не было. Я передал ребёнка осторожно. Хагрид принял его с неожиданной бережностью, сразу укутал в огромную куртку. Гарри заплакал громче, потеряв край моей мантии, и этот звук неприятно прошёлся под рёбрами.       — У него рана на лбу. Проверьте сразу.       Хагрид кивнул, не отрывая взгляда от мальчика.       — А ты куда?       Я повернулся к улице. Вода стекала по волосам за воротник, пальцы пахли пылью, детским одеялом и остатками смерти.       — Домой.       Зонт за моей спиной опустился.       — Снейп…       Я не обернулся. Фолстон. Авелин. Вернулся без мысли о точке прибытия — тело само выбрало дорожку у калитки. Мокрый сад качнулся перед глазами: тёмная яблоня, кусты у забора, чёрные квадраты окон оранжереи. В доме горел свет. Тёплый, кухонный, до боли знакомый.       Я дошёл до крыльца и остановился. Рука легла на дверную ручку, но пальцы не повернули её. За спиной шумел дождь. С волос капало на воротник. Мантия пахла гарью, детским одеялом и мёртвым домом Поттеров. С этим запахом нельзя было входить к ней. С этими руками — тоже. На них не было крови, но я чувствовал её всё равно: чужую смерть, чужую детскую, свой голос в начале цепи.       И ещё — наши последние минуты на кухне.       Я упёрся лбом в косяк. Дерево оказалось холодным, шероховатым. В щели у двери тянуло теплом, чаем, домом. Тем самым домом, куда я имел наглость возвращаться после фразы, за которую стоило вышвырнуть меня обратно под дождь.       Говорил ли я ей хоть раз прямо?       Без обходных формул. Без осторожных признаний, спрятанных в полутоне. Без той фразы про место в сердце, за которую она смотрела на меня так, что у меня потом несколько дней не получалось нормально держать ложку.       Я тебя люблю.       Одна фраза. Я знал десятки способов описать яды, проклятия, повреждения магических тканей. Мог разложить страх по симптомам, боль — по локализации, обскурность — по стадиям. А это — застревало в горле годами, хотя вся моя жизнь давно свелась к нему.       Я люблю её до готовности унижаться. До желания опуститься на колени прямо на мокрые доски крыльца, если это вернёт её взгляд без боли. До тупой, животной потребности услышать, как она раздражённо выдыхает моё имя и велит перестать вести себя драматично.       Но она могла посмотреть иначе. С сожалением. С холодной усталостью. С отвращением.       Пальцы на ручке дрогнули. Я сжал её сильнее, пока металл не впился в кожу, и повернул. Дверь открылась без скрипа.       В прихожей горел свет. На крючке висела её шаль, брошенная неровно, одним краем вниз. На полу — мои старые ботинки у стены, её пара рядом, один носок повернут к лестнице. Обычный беспорядок, крошечный, домашний. От него на секунду стало легче.       — Авелин?       Голос вышел ниже обычного, с хрипом. Ответа не последовало.       Я прошёл внутрь, оставляя мокрые следы на полу. Из кухни тянуло остывшим чаем. Где-то наверху дом молчал. Ни шагов, ни шороха платья, ни возмущённого оклика из гостиной.       — Авелин?…       Тишина. В груди неприятно сжалось. На столике у зеркала не было её гребня. Или был? Я не смог вспомнить, где он лежал утром. Бессмысленная деталь вдруг стала важной настолько, что я задержал на ней взгляд.       Она ушла. Мысль ударила сухо, в пустое место под рёбрами. Забрала шаль? Нет. Мантия? Не заметил. Записи? Сепию?       Я сделал шаг к кухне, уже заранее чувствуя пустоту. Сейчас увижу погасший чайник, записку на столе или голую столешницу. Второе будет хуже. Записка хотя бы означала бы, что она нашла силы оставить мне слово. Отсутствие записки — что я не заслужил даже этого.       Она могла пойти к Люциусу. К Лавгудам. В любое место, где ей не придётся слышать мой голос.       На пороге кухни взгляд зацепился за белый тапок. Он лежал боком у ножки стола, мягкий, нелепый, с примятой пяткой. Второго рядом не было.       Я смотрел на него несколько секунд, не связывая предмет ни с чем. Тапок. Пол. Ножка стола. След воды на плитке. Обычные вещи, лишённые смысла.       Потом взгляд поднялся. Лодыжка. Тонкая, бледная, без тапка. Край платья. Складка ткани у колена. Рука на плитке, ладонью вверх. Светлые волосы возле кухонного шкафа.       Воздух исчез.       Авелин лежала лицом вниз. Сепия сидела рядом, взъерошенная до уродства, и дёргала клювом прядь её волос. При виде меня она резко распахнула крылья. Крик ударил в виски, в зубы, в глазницы. Она заметалась у плеча Авелин, заскребла когтями по плитке, снова потянула волосы, требуя от неё движения, звука, хоть чего-нибудь.       Я не шевельнулся. Тело стояло на пороге, а голова отказывалась принять форму увиденного. Плитка. Волосы. Тапок. Рука. Всё лежало отдельно, фрагментами, и ни один не хотел складываться в Авелин.       Затем колени подогнулись. Я рухнул на пол так резко, что ладонь врезалась в плитку. Боль вспыхнула поздно, глухо, лишней подробностью. Палочка откатилась в сторону, стукнула о ножку стула. Я не повернул головы.       Светлые волосы. Белый тапок. Голая лодыжка. Ладонь вверх.       — Нет.       Звук вышел не голосом. Выдохом. Обрывком воздуха.       Горло сдавило. Я подполз к ней, цепляясь пальцами за швы между плитками. Ногти скребли по камню, ладонь скользнула по воде или чаю, я не стал смотреть.       — Нет, нет, нет…       Слёзы пошли сразу. Горячие, злые, бесполезные. Они мешали видеть, а видеть было необходимо. Если я перестану видеть, она исчезнет окончательно.       — Пожалуйста.       Я протянул руку к её плечу и замер в дюйме от ткани.       Холод. Я боялся холода так сильно, что пальцы свело судорогой. Несколько секунд не мог заставить себя коснуться её. Смешно. Жалко. Я умел останавливать кровь, работать с проклятиями, держать в руках чужую боль. А теперь сидел на полу перед женщиной, ради которой мог бы отдать всё, и боялся узнать температуру её тела.       Сепия заухала снова, яростно, с надрывом. Это помогло. Я коснулся плеча. Не ледяная, но и не тёплая.       Я обхватил её осторожно, повернул к себе, поддерживая голову. Авелин тяжело осела мне в руки, безвольная, непривычно мягкая. От этого внутри сорвалось что-то низкое, животное. Я втянул воздух, но он застрял в груди, не став вдохом.       Лицо бледное. Ресницы мокрые. На виске и у брови кровь. Тонкая струйка сползла к скуле и подсохла у края, оставив тёмную дорожку на коже.       — Авелин.       Имя вышло хрипло. Чужим. Я прижал её к груди. Сепия вскрикнула, захлопала крыльями где-то рядом, но звук ушёл за стену. Всё ушло. Остались её волосы у моей щеки, вес в руках и страшная неподвижность.       В воздухе висел след, который я узнал сразу. Мёртвый холод. Металлический привкус на языке. Пустота после магии, созданной прекращать. Убивающее заклинание.       Кухня качнулась. На миг я снова оказался в разрушенном доме: порог, очки Поттера, Лили на досках, ребёнок с кровью на лбу. Тот же след. Та же мерзкая тишина после удара.       Он был здесь. Тёмный Лорд пришёл в наш дом. В нашу кухню. К ней.       За то, что она узнала. За то, что попыталась предупредить. За то, что я не остался рядом, когда должен был это сделать.       Я сжал её сильнее, потеряв осторожность. Лицо уткнулось в её волосы, пальцы впились в ткань платья. Что-то внутри стало пустым и острым, как край разбитого стекла.       — Прости. — Губы коснулись её лба, холодной кожи у виска, места рядом с кровью, куда я не посмел нажать сильнее. — Прости меня, Авелин. Прости…       Я целовал её лицо неловко, срываясь на короткие вдохи: висок, щёку, закрытые веки. Солёная влага попала на губы — её кровь, дождь с моих волос или мои слёзы, уже не имело значения.       — Не надо так. — Я прижал её к себе, качнувшись вместе с ней на полу. — Слышишь? Не смей. Пожалуйста, не делай этого…       Голос провалился. Я снова коснулся губами её лба, зажмурился и задержался так, словно мог удержать её на этой стороне одним давлением рта к коже.       — Я здесь. Я дома. Только не уходи… Пожалуйста, Авелин…       Сепия рядом издала глухой, сердитый звук, но я едва услышал. Вся кухня исчезла. Остались её ресницы у моей щеки, запах лаванды под металлическим следом проклятия и мои руки, сжавшие её так крепко, что потом я буду ненавидеть себя и за это.       — Авелин, — выдохнул я ей в кожу. — Не поступай так со мной...       Фраза вышла бессмысленной, детской, жалкой. Не упрёк, мольба.       Я уже хотел отстраниться, заставить себя искать пульс, делать хоть что-то полезное, когда щекой почувствовал движение. Едва заметное. Слабее дрожи моих рук.       Я замер. Ладонь легла ей под подбородок, пальцы нащупали шею. Кожа прохладная. Пульс — тонкая, упрямая нитка под подушечками пальцев.       Есть.       Я наклонился ниже, ловя её дыхание у своих губ. Слабое, неровное, но живое.       Живая. Слово не стало мыслью. Оно стало приказом.       Я подхватил её на руки. Из ослабевших пальцев выпал блокнот, шлёпнулся на плитку и раскрылся у ножки стола. Страницы дрогнули от сквозняка. Я не посмотрел вниз.       Сепия сорвалась за мной, когда я пошёл к лестнице. Крылья били по воздуху, когти скользили по перилам. Авелин лежала у меня на руках, голова откатилась к плечу, волосы прилипли к мокрой мантии. Я держал её крепко, считая не ступени, а вдохи.       Один. Пауза. Второй. Ещё. Третий.       На площадке я едва не задел плечом стену. Дом плыл в мутных пятнах света. Комната Авелин встретила запахом лаванды, бумаги и её духов. Постель была нетронута. Я уложил её на покрывало, подложил под голову подушку, пальцы сами убрали волосы от раны.       Палочка оказалась в руке. Не помню, когда поднял её. Диагностические чары легли на кожу тонким серебристым свечением. Медленный пульс. Неровное дыхание. Магический фон провален, но не оборван. Рана у виска неглубокая, кровит от удара о плитку. Я зажал её салфеткой, тут же отбросил ткань и сотворил очищающие чары.       Руки дрожали. Я прижал запястье к краю кровати, заставляя пальцы слушаться. Снова палочка. Сначала кровь. Потом отёк. Потом дыхание.       Формула исцеления вышла с третьей попытки. Первые две сорвались на хрип.       — Сейчас… Я сейчас, только потерпи…       Её веки не дрогнули. Я склонился ниже, направляя чары точно по краю рассечённой кожи. Кровь остановилась, бровь осталась припухшей, на виске проступил лиловый след. Я проверил зрачки. Слишком медленная реакция. Плохо. Но реакция была. Была.       Я работал дальше. Минуты расползлись, потеряли счёт. На прикроватной тумбе сама собой появилась миска с водой; я смочил ткань и стёр кровь со скулы. Потом снова проверил пульс. Потом дыхание. Потом магический фон.       После последнего визита Шульте пульс стал стабильнее. Я помнил норму, отклонения, опасные пределы. Сейчас ритм оставался медленным, но держался. Упрямо, слабо, живо.       Главное — она дышала. Вдох. Пауза. Выдох. Я сел на край кровати и накрыл её ладонь обеими руками. Холодная. Я растёр пальцы, поднёс их к губам, вновь опустил под одеяло.       Сепия устроилась на спинке стула, вытянув шею к Авелин. Больше не ухала. Только смотрела круглыми жёлтыми глазами, моргая редко и зло.       — Она жива, — выдохнул я, сам не узнавая свой голос.       Авелин не ответила. Я снова коснулся её пульса. Есть. Этого хватало на следующую секунду. Потом — на ещё одну.       Я не отпускал её руку. Пальцы оставались холодными, и я растирал их снова и снова, пока кожа под моими ладонями не порозовела Потом проверял пульс. Потом накладывал чары на висок, хотя рана уже закрылась тонкой розовой линией. Потом слушал дыхание. На этом можно было держаться.       Сепия спустилась со спинки на подлокотник, потом на одеяло. Прошла боком к руке Авелин, наклонила голову и коснулась клювом её пальцев. В этот раз не дёргала, не звала. Просто стояла рядом, взъерошенная, злая на весь мир.       — Она очнётся.       Сплюшка медленно моргнула. Я не знал, кого убеждаю.       Палочка снова легла в руку. Диагностика. Серебристая нить прошла вдоль её груди, задержалась у горла, тонко дрогнула у сердца. Жизнь держалась. Слабо, но держалась. Магия под кожей казалась выжженной по краям, отступившей глубоко внутрь, туда, куда мои чары добраться не могли.       Я наклонился к её лицу. Ресницы лежали неподвижно, губы посинели от холода. Большим пальцем я провёл по скуле, стирая след воды или собственных слёз.       — Прости.       Голос рассыпался на одном слове. Я сжал её ладонь крепче, опустил лоб к нашим сцепленным пальцам.       — Прости меня, Авелин. Я… я не должен был уходить. Не должен был говорить всё это. Мне так жаль…       Ответом стал дождь за окном. У каждого её молчания раньше был оттенок: сосредоточенность, обида, усталое веселье, притворное равнодушие, за ним всегда пряталась мысль. Теперь молчание было ровным, глухим. Я ненавидел его до дрожи в зубах.       — Но я вернулся, Авелин. Слышишь? Я больше никуда не уйду. И не скажу тебе подобных слов…       Пальцы скользнули к её запястью, снова нашли пульс. Внизу, на кухне, лежал её дневник. На полу, рядом с белым тапком. Я не мог заставить себя спуститься. Даже мысль о кухне разворачивала желудок.       Там она лежала. Там он стоял. Я снова почувствовал мёртвый холод проклятия на языке и зажмурился так резко, что перед глазами вспыхнули тёмные пятна.       Он пришёл сюда. В наш дом. Поттеры, пророчество, ребёнок, Хагрид, кровь на лбу мальчика — всё отступило за одну границу. Осталась Авелин на полу кухни и след убивающего заклинания в воздухе.       Он понял. Он всё прекрасно понял и наказал её за предательство.       Я провёл ладонью по волосам, зацепился пальцами за мокрые пряди, потянул до боли у корней. Боль помогла удержаться на месте.       Если бы я остался. Если бы дал ей минуту. Если бы услышал…       Часы на столе пробили два раза. Потом три. В комнате время потеряло нормальную форму: оно измерялось вдохами Авелин и промежутками между ними.       Я сидел у кровати, потом на полу, потом снова поднимался, чтобы проверить зрачки. Приносил воду. Менял влажную ткань на её лбу. Накладывал согревающие чары на одеяло и тут же ослаблял, опасаясь перегреть. Сепия следила за каждым движением, иногда клацала клювом, если моя рука задерживалась у раны дольше обычного.       — Да, я знаю. Недостаточно быстро.       Она щёлкнула клювом ещё раз. Я опустился на пол рядом с кроватью, прислонился плечом к тумбе. Ладонь Авелин лежала в моей. Очень лёгкая, холодная, с тонкими пальцами, знакомыми до мельчайшей складки. Эти руки могли удерживать чашку, перо, край моей мантии, чужую жизнь, целую войну, если требовалось. Сейчас они ничего не удерживали.       Я поднёс её пальцы к губам.       — Проснись.       Слова вышли без приказа, без формы. Чистая просьба. Жалкая до стыда.       Внизу что-то скрипнуло, и я замер. Сепия резко подняла голову. Перья на шее встали дыбом. Её когти впились в покрывало.       Ещё один звук. Половица в прихожей. Медленный шаг. Палочка оказалась в руке раньше мысли. Я поднялся одним резким движением, заслоняя кровать. Сердце ударило под рёбра так сильно, что на миг потемнело в глазах.       Дверь комнаты открылась. На пороге стоял Дамблдор. Мокрая мантия темнела на плечах, серебряные волосы прилипли к ткани. В лице не было обычной мягкой рассеянности. Только усталость и взгляд, от которого хотелось отступить, но я остался на месте.       — Северус.       Я не опустил палочку.       — Профессор? Что вы здесь делаете?       Дамблдор перевёл взгляд на кровать. Сепия распахнула крылья и издала резкий предупреждающий крик.       — Авелин отправила ко мне вашу сову несколько часов назад. Я пришёл обсудить с ней…       — Но зачем? — пальцы стиснули палочку сильнее. — Что вы можете с ней обсуждать?       Дамблдор промолчал, и пауза была хуже ответа. Она легла между нами тяжёлой плитой, и я вдруг заметил, как он смотрит на Авелин — с виной и неожиданном для него сожалением.       — Потому что Авелин Малфой — член Ордена Феникса.       Смысл не дошёл сразу. Слова вошли в комнату и остались висеть над кроватью, чужие, невозможные.       — Что?       Дамблдор снял очки, протёр стекло краем рукава. Пальцы у него двигались медленно, выверенно, но напряжение в них выдавало больше, чем лицо.       — Она вступила в наши ряды прошлым летом.       Прошлым летом. Я смотрел на него и не мог связать даты. Прошлым летом мы уже жили в Фолстоне. Авелин пекла пироги, покупала вещи для Драко, оставляла книги в самых неподходящих местах, засыпала над записями и уверяла, что ей нужно всего пять минут. Прошлым летом она смеялась у кухонного стола, целовала меня в висок, выбирала травы для настоек. И тогда же вошла в Орден.       — Нет.       Слово вышло сухим. Никакого смысла в нём не было. Дамблдор надел очки обратно.       — Авелин передавала нам сведения о планах Тома Реддла и его сторонников. Сегодня она предупредила меня о Поттерах.       Перед глазами вспыхнула детская. Рыжие волосы на досках. Мальчик с рассечённым лбом.       — Она сказала вам про Поттеров?       — Сообщение было коротким. Этого хватило, чтобы понять опасность, но не чтобы успеть. Видимо, Реддл её обманул.       Палочка в моей руке медленно опустилась на несколько дюймов. Я повернул голову к кровати. Лицо Авелин оставалось неподвижным. На виске — тонкая розовая линия, всё ещё заметная после чар. На ресницах — влажный блеск. Грудь едва поднималась под одеялом.       Все её уходы. Усталость. Закрытые двери. Обрывки фраз. Осторожность после возвращения. Настороженный взгляд, когда она думала, что я занят книгой или котлом. Она скрывала от меня именно это.       — Она шпионила за Тёмным Лордом.       Дамблдор не стал смягчать.       — Да.       Я сглотнул. Горло уже саднило.       — Но… почему?       Дамблдор смотрел на меня поверх очков. В его лице не было торжества. Только печаль, от которой захотелось отвернуться.       — Полагаю, из-за любви, Северус, — он смерил меня взглядом от ног и до самой головы. — К тебе.       Я отступил на полшага и ударился спиной о край шкафа. В комнате осталась только Авелин на кровати и моя ладонь, всё ещё помнящая холод её пальцев.       — Я… — язык не слушался. — Я не просил её этого делать.       Дамблдор опустил палочку на покрывало.       — Не просил.       — Я не просил.       Вторая попытка вышла злее, но злость не нашла цели. Она разлетелась внутри, задела рёбра, горло, виски.       — Но она всё равно это сделала. И попросила меня защитить Поттеров. Чтобы ты не сожалел о том, что по твоей вине погиб твой друг детства.       Лили. Имя не прозвучало, но комната наполнилась им. Я прикрыл рот ладонью. На пальцах ещё оставался запах крови Авелин, зелий и дождя. Дышать через него было легче, чем без него.       — Твоя душа, — Дамблдор произнёс это бережно, и от бережности стало больнее, — для неё дороже, чем своя собственная.       Я качнул головой. Один раз. Беспомощно.       — Хватит.       — Северус…       — Помогите ей.       Слова вырвались резче, чем я собирался. Я шагнул к кровати, сел на край, снова взял её руку. Пальцы Авелин не ответили.       — Что угодно. Я сделаю что угодно. Слышите? Всё, что потребуется. Только помогите ей.       Дамблдор замер у изножья. Тень от его фигуры легла на покрывало.       — Она должна очнуться. Прямой угрозы жизни сейчас нет.       — Вы не знаете.       — Я вижу достаточно, чтобы…       — Вы не знаете. — Я поднял на него взгляд. В горле стоял хрип, глаза жгло, но слёз уже не было. — Она пережила убивающее заклинание. У неё обскурность, астральная опухоль, магия вывернута после удара. Не стойте у кровати с видом профессора у доски. Помогите.       В комнате стало очень тихо. Сепия переступила с лапы на лапу и впилась взглядом в Дамблдора. Он медленно кивнул.       — Я помогу всем, чем смогу. Но тебе тоже придётся заплатить за это определённую цену.       — Назовите.       — Ты тоже должен вступить в Орден.       Ответ пришёл сразу. Без расчёта, без привычной проверки ловушек.       — Хорошо.       Дамблдор вскинул брови. На миг в его лице мелькнула старая учительская внимательность.       — Ты понимаешь, что это означает?       — Понимаю.       — Придётся давать сведения. Лгать. Рисковать положением. Возможно, жизнью.       — Да.       — И доверять мне больше, чем тебе сейчас хочется.       Я посмотрел на Авелин. На бледное лицо, закрытые веки, едва заметное движение груди под одеялом.       — Помогите ей.       Дамблдор больше не стал тратить слова. Он подошёл ближе, поднял палочку и начал новое заклинание. Не диагностическое — глубже. Воздух над Авелин наполнился золотыми нитями, тонкими, как волос. Они спускались к её коже, исчезали, возвращались уже бледнее. Дамблдор нахмурился, и я подался вперёд.       — Что?       Он не ответил. Свечение изменилось. Золото стало белым, потом серебряным. Нити собрались у груди Авелин, возле сердца, и вдруг рассыпались, не зацепившись ни за что.       Пальцы Дамблдора на палочке побелели. Холод прошёл по спине.       — Что не так?       Он повторил чары. Медленнее. Сильнее. Сепия издала глухой звук и прижалась к спинке кресла. Серебряное свечение снова легло на Авелин, прошло сквозь неё и распалось пустым дождём искр. Дамблдор опустил палочку.       — У неё… нет души.       Я уставился на него. Слова не имели смысла. Ни грамматического, ни магического, ни какого-либо иного.       — Что?       Дамблдор повернулся ко мне. Лицо стало мертвенно спокойным.       — Я не чувствую отклика. Никакого.       — Не говорите ерунды.       Я поднялся так резко, что стул у кровати качнулся и ударился о тумбу. Авелин не шелохнулась.       — Она жива. Она дышит. У неё, чёрт возьми, бьётся сердце.       Я схватил её запястье и прижал пальцы к пульсу, словно мог предъявить его в качестве доказательства. Тонкий ритм ударил под кожей.       — Вот. Пульс есть. Магия есть. Реакция зрачков была. Вы ошиблись.       — Северус…       — Повторите. Другим заклинанием. Другой методикой. Проверьте артефактами, зельями, чем угодно. Но не стойте здесь и не произносите подобной ерунды...       Дамблдор выдержал мой взгляд.       — Я говорю то, что чувствую и вижу.       — Нет.       Авелин лежала между нами, бледная, живая, невозможная. Я наклонился к ней, прижал её ладонь к своей груди, туда, где билось сердце. Глупый жест. Бесполезный. Но я уже не мог разжать пальцы.       — Нет, это… это какая-то бессмыслица… ненаучный бред…       Дамблдор смотрел на серебряные искры, гаснущие на покрывале.       — Мне жаль, Северус. Но в теле Авелин Малфой нет души.       Комната исчезла не сразу. Сначала пропал звук дождя. Потом уханье Сепии. Потом потрескивание старого дерева в стенах. Остался только пульс под моими пальцами.       Тонкий. Упрямый. И страшная пустота в словах Дамблдора, против которой у меня не нашлось ни одного заклинания.