Позорище

      Холодный пот выступил сразу. Не по спине — глубже. Под кожей. Вдоль рёбер, у основания шеи, на ладонях. Пальцы, сжимавшие запястье Авелин, задрожали так сильно, что пришлось убрать руку. Не из осторожности даже, из страха — я боялся причинить ей боль и тут же вспомнил, что боль требует сознания. А она лежала передо мной неподвижная. Бледная. С едва заметным движением груди под одеялом.       Дамблдор стоял у кровати, опустив палочку. Серебряные искры гасли на покрывале одна за другой. Последняя вспыхнула возле её локтя, съёжилась и пропала.       — Это бред, — губы онемели. Фраза царапнула горло сухо, чужим голосом. — Что вообще это значит? Как…       Дамблдор резко поднял голову.       — Это значит, что, для того чтобы она пришла в себя, нужно вернуть её душу в тело.       Сепия встрепенулась на спинке стула и расправила крылья, но не вскрикнула. Комната в один миг стала незнакомой. Стены, потолок, воздух — всё сжалось вокруг одной фразы.       Я посмотрел на Авелин. На ресницы. На тонкую розовую линию у виска. На пальцы поверх одеяла.       — Если она ещё жива, — вдруг добавил Дамблдор, и воздух провалился ниже груди.       — Но она жива, — я ухватился за это, как за край стола во время землетрясения. — Вы сами видите. Дышит. Пульс есть. Магия есть…       — Я вижу, Северус.       — Тогда…       — Мне надо подумать.       Это ударило больнее любого проклятия. Дамблдор провёл ладонью по лицу, и на миг передо мной стоял не великий волшебник, не директор Хогвартса, а старик в мокрой мантии, столкнувшийся с задачей, к которой не готов. И страх стал холоднее.       — Магия души имеет сложную природу. — Он снова посмотрел на Авелин, но взгляд задержался ненадолго. — Можно расколоть душу и выжить, если тело сохранилось. Можно привязать осколок к предмету, чтобы обмануть смерть. Но потерять душу и сохранить тело…       Он замолчал, хотя я ждал продолжения. Формулы. Гипотезы. Приказа. Любой опоры, за которую можно было вцепиться руками, зубами, остатками разума. Ничего. Только дождь по стеклу и слабое дыхание Авелин.       Колени подломились внезапно. Я не сразу понял, что оказался на полу. Ладонь ударилась о край кровати, пальцы вцепились в покрывало. Ткань смялась под рукой. Дамблдор шагнул ко мне, но я поднял голову раньше, чем он успел наклониться.       — Я умоляю вас.       Голос сорвался на первом же звуке. Никакого достоинства в нём не осталось. Я отдал бы и его, если бы оно хоть что-нибудь стоило.       — Профессор, я сделаю всё, что угодно. Вступлю в Орден. Буду шпионить для вас. Назову имена всех Пожирателей, кого знаю лично. Места встреч. Связи. Всё, что захотите, — горло сжало, но остановиться значило дать ей умереть в тишине. — Только помогите ей… Сделайте хоть что-нибудь.       Дамблдор молчал, и этого хватило, чтобы я успел возненавидеть каждую секунду. Потом его рука легла мне на плечо — тяжёлая и слишком тёплая для этой ночи. Хотелось сбросить её, но сил хватило лишь сильнее сжать покрывало.       — Поднимись, Северус.       — Нет.       — Поднимись.       Второй раз вышло жёстче, ужа без просьбы. Я поднялся плохо. Дамблдор удержал меня за локоть, пока ноги снова не стали создавать хотя бы видимость былой опоры. Перед глазами плавали серые пятна. Рукавом я вытер лицо и тут же пожалел: ткань была мокрой от дождя, слёз и крови Авелин.       — Хорошо. — Дамблдор отпустил меня. — Я уже пообещал, что помогу…       — Но?       Он не стал делать вид, что вопрос лишний.       — Поиски ответа могут занять время.       Время. В этой комнате оно уже стало врагом.       — Сколько?       Дамблдор не ответил. Пальцы снова начали дрожать.       — Неделя? Две?       На кровати Авелин сделала неглубокий вдох. Я тут же повернулся к ней, поймал движение груди, дождался следующего выдоха. Только после этого смог снова посмотреть на Дамблдора.       — Месяц?       Он снял очки и зажал переносицу двумя пальцами.       — Я не могу дать точного ответа.       Внутри что-то сорвалось с креплений.       — Не можете?       — Сейчас нам нужно позаботиться о сохранности тела.       Я выпрямился.       — Тела?       Слово вышло грязным. Дамблдор повернулся ко мне всем корпусом. Взгляд стал острым.       — Северус. Соберись.       — Не называйте её так.       — Возьми себя в руки. — Он произнёс каждую часть фразы отдельно, без прежней мягкости. — Нужно сохранить тело Авелин Малфой, пока мы не найдём решение.       Я стиснул зубы так, что заболела челюсть. Профессиональная точность. Не оскорбление. Не равнодушие. Остаток разума ещё мог соединять причину и следствие. Всё остальное хотело ударить его.       — А если Тёмный Лорд…       Дамблдор замер, в его лице неожиданно появилась тень.       — Он исчез, Северус. В доме Поттеров.       Смысл дошёл не сразу. Сначала был дождь. После Сепия, переступившая по спинке стула. Потом рука Авелин на покрывале. И лишь затем — сама фраза.       — Что?       — Убивающее заклятие, обращённое против ребёнка, не сработало так, как он рассчитывал. Реддл исчез. Его тела там не было.       Я вцепился пальцами в край тумбы. Облегчение пришло первым. Позорное, огромное, резкое до тошноты. Если Тёмного Лорда нет, он не вернётся сюда через час. Не войдёт в эту комнату. Не увидит Авелин на кровати и не поймёт, что она его предала.       Дамблдор следил за мной молча. Я отвернулся к окну, вдохнул через нос, выдохнул. Воздух пах мокрым деревом, кровью и чарами.       А значит, он не знает. Мысль мелькнула осторожно, опасно. Если Тёмный Лорд исчез у Поттеров, то мог не узнать о предупреждении. Авелин отправила Сепию. Он пошёл в Годрикову Впадину. Там всё оборвалось.       Знай он о её предательстве, не оставил бы её так. Убил бы на месте. Стер бы дом до фундамента. Превратил бы её смерть в урок для всех, кому придёт в голову ошибиться в верности.       Я снова посмотрел на кровать. Что-то всё равно отказывалось вставать на свое место.       — Тогда кто был здесь?       Дамблдор не отвёл взгляда.       — Сейчас у меня нет ответа.       Второй раз за ночь. Мои губы дрогнули без смеха. Ответов не было ни у кого. Зато Авелин нужно было сохранить. Тёмный Лорд исчез. Ребёнок выжил. Лили мертва. Джеймс — тоже. Авелин лежит передо мной без души. Отвратительная ночь для отсутствия ответов.       Дамблдор подошёл к прикроватной тумбе и убрал с неё миску с водой. Осмотрел пространство вокруг кровати, затем окно, стены, пол. Уже работал. Превращал комнату в задачу. Иначе сойти с ума было нетрудно даже ему.       — Нужно сообщить её семье.       Я поднял голову.       — Прямо сейчас?       — Да.       — Я не оставлю её без присмотра.       Сепия издала короткий звук. Впервые за долгое время я был с ней согласен.       Дамблдор повернулся ко мне. Голос стал ниже.       — Я останусь. Наложу первичные консервирующие чары. Они замедлят процессы, снизят расход магии и не позволят состоянию ухудшиться до твоего возвращения.       — До моего возвращения.       Фраза требовала подтверждения. Клятвы. Магического договора. Крови, если понадобится. Дамблдор понял.       — Я не уйду, пока ты не вернёшься.       Я взглянул на Авелин. На пальцы под одеялом, на закрытые веки, на лоб, где ещё недавно была кровь. Уходить было физически больно. Шаг от кровати казался предательством. Ещё одним за ночь.       — Северус, — позвал он, но я не ответил. — Малфои должны узнать от тебя.       Представить их лица оказалось труднее, чем воспроизвести в памяти Годрикову Впадину и разрушенный дом с зелёным забором. Я сел на край кровати и наклонился к ней.       — Я скоро.       Пальцы коснулись её щеки, бледная кожа под ними оставалась прохладной. Подняться удалось не сразу, но а этот раз колени выдержали. Ладонь сама нашла палочку. Дамблдор уже чертил в воздухе первый круг защитного заклинания. Золотая линия медленно замыкалась над кроватью.       Сепия спрыгнула на спинку кресла и развернулась ко мне всем телом. В её жёлтых глазах было столько обвинения, что на миг стало легче: хоть кто-то в этой комнате сохранял честность.       — Следи.       Она клацнула клювом. Дамблдор даже не обернулся.       — Будь осторожен. Сегодня многие будут искать ответы. И виноватых.       У порога я задержался.       — Профессор, — он поднял взгляд. — Если с ней что-нибудь случится, пока меня нет…       Дамблдор не дал мне закончить, хотя и не считал мою угрозу для себя весомой.       — Не случится.       Хотелось поверить безоговорочно. Не получилось. На более точное чувство времени уже не осталось.       Когда входная дверь закрылась за моей спиной, дождь ударил в лицо. Я сделал вдох, зажал её образ в сознании до боли и трансгрессировал в Уилтшир.       Малфой-мэнор поднялся из темноты холодным белым пятном. После Фолстона здесь всё казалось суше, старше, строже: камень, тис, влажная земля, ровные линии парка за высокой оградой. Даже ночь лежала на поместье аккуратнее, чем имела право. У ворот горели два фонаря. Живой забор шевельнулся, едва я подошёл ближе. Ветки тиса сплелись плотнее, вытянулись ко мне тёмными острыми пальцами. Из глубины зелени прошуршал старый недовольный голос:       — Ночь.       — Я в курсе.       Хрип в горле испортил фразу. Ни яда, ни привычной сухости — только усталость, стёртая до кости.       — Впусти меня.       Тис заскрипел.       — Гости не входят ночью.       В одном из дальних окон горел свет. Дом не спал. После известия о Тёмном Лорде они не могли спать.       — Впусти меня. — Палочка поднялась сама. — Немедленно.       Ветки замерли. Затем дрогнули и отступили. Металл откликнулся тяжёлым щелчком, створки медленно разошлись.       Гравий хрустел под подошвами. Мантия цепляла мокрые кусты у края аллеи. Дом рос впереди — огромный, холодный, цельный. Неприлично цельный для ночи, где всё остальное уже развалилось.       У дверей появился незнакомый домовик с выпученными глазами. Он открыл рот, издал тонкий писк и исчез с хлопком. Через несколько секунд дверь распахнулась шире.       Люциус стоял в холле в мантии, застёгнутой наспех. Волосы были убраны небрежно, у воротника сбилась складка. Для него такая мелочь равнялась публичному признанию катастрофы.       — Ты уже знаешь?!       Он шагнул ко мне, не дав переступить порог до конца.       — Тёмный Лорд исчез! Нужно решить, что делать. Ближний круг до рассвета перегрызёт друг другу глотки, если никто не удержит… — он осёкся, но тут же вцепился в привычную интонацию: — Где Авелин? Она к Нему ближе всех. Если кто-то сейчас способен временно взять их под контроль…       Люциус наконец посмотрел мне в лицо. По-настоящему. С него сошла вся отточенная спешка. Подбородок застыл. Пальцы, державшие край рукава, медленно разжались.       — Северус?       Ответ не вышел. В холле пахло дорогим воском, белыми цветами в напольных вазах и старым деревом. Этот запах принадлежал миру, где Авелин злится на свою фамилию, проходит мимо портретов с тонкой складкой между бровями и потом вдруг смеётся, рассказывая, как Драко пытается выговорить её имя.       — Что с тобой? — Люциус сделал ещё шаг. — Где моя сестра?       Горло сжало так, что пришлось сначала вдохнуть.       — Я не знаю, как объяснить…       Он побледнел на полтона.       — Говори как есть.       Факты. Малфои любили факты, пока факты не касались их крови.       — На неё напали.       Страх в его лице сразу сжался в холодную злость.       — Мракоборцы?       — Не знаю.       — Тогда кто?       — Я не знаю, Люциус.       Он резко втянул воздух. Рука дёрнулась к трости, но трости при нём не было.       — Что значит «не знаешь»?       — В комнате остался след убивающего заклятия.       Люциус побелел у меня на глазах. Рука нашла столик у стены, пальцы вцепились в резной край. Не для равновесия — скорее чтобы не сделать шаг назад.       — То есть…       — Нет. — Я перебил быстрее, чем он успел договорить. — Она жива.       Он моргнул.       — Жива?       — Да.       Облегчение уже поднялось в его лице. Страшно было добивать человека в ту же секунду, когда он впервые за ночь получил право вдохнуть. Но выбора не было.       — Только.. у неё нет души.       Где-то наверху тиканье часов стало отчётливым, резким, неуместным. Люциус смотрел пустым, неправильным взглядом.       — Это… как понимать?       — Авелин… ни жива, ни мертва. Дышит. Сердце бьётся. Но магическая диагностика не даёт душевного отклика.       — Сердце. — Он схватился за это мгновенно. — Её сердце бьётся?       — Да. Пульс слабый, но держится.       Люциус прикрыл глаза и прижал пальцы ко лбу. Большой палец упёрся в переносицу. Несколько секунд он собирал себя по частям. На моих глазах брат уступал место Малфою, а горе — расчёту.       Когда он поднял взгляд, я уже знал, что услышу что-то отвратительное.       — Северус.       — Что?       — Мы должны сказать всем, что она мертва.       Холод прошёл вдоль позвоночника.       — Зачем?       Люциус молчал. Злость поднялась быстро. Живая, горячая, даже благодарная: с ней было легче стоять.       — Как ты можешь предлагать такое? Она твоя сестра. Она жива, а ты уже…       — Я говорю это именно потому, что она моя сестра!       Голос сорвался у него впервые. Не в полноценный крик — в резкий надлом, от которого ещё один домовик за углом сдавленно пискнул и исчез. Люциус наклонился ближе, понизил тон, но ярость никуда не ушла.       — Когда Тёмный Лорд вернётся, первым делом он спросит про неё. Не про меня, не про тебя и не про жалкие остатки ближнего круга. Про Авелин. Если узнает, что она лежит где-то беззащитная…       Он запнулся. Я никогда не видел, чтобы Люциус не мог договорить угрозу. Обычно он наслаждался точностью подобных формулировок, словно подбирал нож по руке.       — Ты сам сказал, что она жива. Сердце бьётся. Значит, с ней ещё можно что-то сделать.       — Сделать что?       — Достаточно.       В эту секунду я ненавидел его. Не за решение. Не за страх. За скорость. За то, как быстро его горе нашло форму схемы, легенды, прикрытия. Авелин в Фолстоне ещё дышала под чарами Дамблдора, а Люциус уже строил вокруг неё гроб из слов, документов и полезной лжи. И хуже всего — я мог понять зачем.       С лестницы донёсся быстрый шорох ткани.       — Люци?       Нарцисса стояла на середине лестницы, укутанная в светлый домашний халат. Волосы распущены, лицо без обычной безупречной собранности. Она увидела меня и остановилась.       — Северус? Ты пришёл из-за…       Её взгляд скользнул по моему лицу. Я отвернулся поздно, волосы упали вперёд, но она уже поняла.       — Где Авелин?       Люциус не двинулся. Я не смог поднять глаза.       — Я спросила, где Авелин? — Голос Нарциссы стал выше. — И почему вы оба так выглядите?       Люциус сделал короткий вдох — только чтобы собраться с духом для собственного отвратительного решения.       — Она мертва.       — Что? — Нарцисса вцепилась в перила. Костяшки тонких пальцев побелели. — Люциус, что ты такое…       — Мертва!       На этот раз он сорвался почти на крик. Фраза ударилась о мраморные стены, лестницу, портреты и меня.       — Моя младшая сестра… мертва.       Я стоял внизу и смотрел, как Нарцисса медленно оседает на ступеньку, не выпуская перил. Она не закричала. Даже не заплакала сразу. Только открыла рот, но воздуха не хватило ни на один звук.       Из бокового коридора вышли Абраксас и Кейтлайн. Они были одеты не для сна. Абраксас — в домашнем сюртуке, застёгнутом безупречно, но волосы у висков слегка растрепались. Кейтлайн держала в руке кружевной платок, смятый в белый ком.       Они всё слышали. Кейтлайн посмотрела на Люциуса. Затем на меня.       — Нет.       Коротко. Тонко. Режуще. Абраксас положил руку ей на локоть, но она вырвалась.       — Нет. Ты лжёшь.       Люциус побледнел сильнее, но не отступил.       — Матушка…       — Ты! — Кейтлайн повернулась ко мне так резко, что камни в серьгах качнулись у щёк. — Ты забрал её из семьи! Увёл в тот дом, строил из себя… из себя…       Она задохнулась, прижала платок к губам. По щекам уже бежали слёзы — быстрые, некрасивые, совсем не похожие на плач аристократки.       — А что теперь?! Что ты молчишь, жалкий полукровка?!       Я не защищался. Она хотела ударить туда, куда могла. В происхождение и в то, что я никогда не должен был стоять в этом холле среди их белого мрамора и фамильных портретов, принося весть о её дочери. Странно: больнее всего оказалось не «полукровка». К этому слову кожа давно огрубела. Больнее — «забрал».       Авелин ушла сама. Но я дал ей место, куда можно было уйти. И не сумел сделать его безопасным.       Абраксас успел подхватить жену за плечи, когда колени у неё подогнулись. Маска на его лице дала трещину: губы побелели, взгляд стал стеклянным, пальцы сжались на ткани её халата. Он удерживал её и себя одновременно, и впервые его сдержанность выглядела не властью, а последним ремнём на распадающемся механизме.       Нарцисса сбежала по лестнице, едва не споткнулась на последней ступени.       — Матушка!       Кейтлайн вцепилась в неё, уже плача в голос — приглушённо, сломано, с судорожными вдохами. Нарцисса обняла её, сама белая как мел, взгляд при этом не отрывался от Люциуса. Она искала поправку. Объяснение. Отмену. Ничего из этого там не оказалось.       Абраксас посмотрел на меня. Раньше его взгляд умел превращать людей в неправильную мебель: лишнюю, неподходящую, требующую замены. Сейчас в нём не осталось высокомерия. Только усталость и что-то раскалённое под тонким слоем выдержки.       — Если в тебе осталось хоть немного благоразумия и совести, даже не пытайся оправдываться.       — Отец. — Люциус шагнул вперёд. Абраксас даже не посмотрел на него.       — Позже.       Кейтлайн снова сорвалась на неровный вдох. Абраксас повернул её к коридору, удерживая за плечи бережнее, чем я ожидал от человека с его руками.       — Нарцисса, помоги ей. Настой там же, где и всегда.       Та кивнула, не отрывая от меня красных глаз. Ни обвинения, ни просьбы. Один ужас.       Они ушли в боковой коридор. За ними поспешили два домовика. Один из портретов зашептался, но Люциус резко развернулся:       — Молчать.       Портреты Малфоев замолкли. В холле остались мы вдвоём. Люциус несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь коридора. Потом медленно провёл ладонью по лицу. Когда повернулся ко мне, кожа вокруг глаз казалась серой.       — Прости… за эту сцену.       Сухо. Неловко. Непривычно просто.       — Она права. Я… не уберёг её.       Люциус сжал губы и не нашёл, что на это возразить.       — Пойдём.       Он развернулся первым и направился к кабинету в западном крыле. Ноги двигались плохо, но двигались. В кабинете он закрыл дверь, наложил заглушающие чары и лишь после этого позволил себе вдохнуть глубже.       — Где она?       — Дома.       Люциус посмотрел пристально, но не стал допрашивать. Сейчас его интересовало другое.       — Шульте. Нужно связаться с Шульте. Немедленно.       — Сейчас ночь.       — Ему платят не за крепкий сон.       Он дёрнул ящик, вытащил пергамент и печать, но не сел. Пальцы зависли над бумагой.       — Авелин нужно в больницу.       — Нет.       — Северус.       — Я не отдам её неизвестно кому.       — Шульте не неизвестно кто. Он много лет молчит о тайнах нашей семьи. О её болезни в том числе.       Я сделал шаг к столу.       — Она не вещь, которую можно перевезти в безопасное хранилище.       Люциус поднял на меня измученный взгляд.       — Тогда думай как целитель, а не как вдовец, коим ты пока не являешься.       Пальцы сжались на палочке в кармане. Он заметил и не отступил.       — Ей нужно постоянное наблюдение. Чары. Врачи. Документы, объясняющие, почему к ней никто не допущен. Ты один не справишься, даже если уже приступил к тому, чтобы перестать есть и спать.       — Я могу сам оплачивать больничные счета.       Люциус посмотрел на меня с холодным недоумением.       — Нет.       — Я не прошу твоих денег.       — А я не предлагаю их тебе. Я оплачиваю лечение своей сестры, — его голос стал опасно ровным. — Лучше думай, как исправить это до возвращения Тёмного Лорда.       Я уставился на него.       — Почему ты думаешь, что он вернётся?       Люциус наконец сел в кресло. Не как хозяин кабинета — как человек, у которого внезапно отняли позвоночник, а он заставил себя держаться прямо.       — Потому что я Пожиратель смерти, Северус. Я просто знаю.       Тишина между нами стала плотнее. Печать Малфоев блеснула на столе. За окном дождь бил по стеклу мелкой дробью.       — Когда он вернётся, — Люциус медленно подвинул пергамент к себе, — Авелин должна быть мертва для всех. Для газет. Для Министерства. Для ближнего круга. Для тех, кто сегодня ночью начнёт искать власть, деньги или прощение.       — Ты опять говоришь о ней как о политическом активе.       Он вскинул голову. В глазах вспыхнуло что-то такое, что на секунду он стал похож на неё.       — Потому что иначе её разорвут именно как политический актив.       Я замолчал. Люциус провёл пером по пустому листу, но не написал ни буквы.       — Ты… не всё знаешь, — он посмотрел на дверь, потом снова на меня. Голос стал ниже. — Тогда, после школы… её не собирались выдавать замуж.       Брови непроизвольно поднялись. Я столько раз возвращался к тому вечеру, к её побегу, к сумке с вещами в её комнате. В моей голове за всем стоял безымянный жених из их круга: кто-то древний, богатый, удобный для Абраксаса. Чьё имя мне не дали узнать. Кого я успел проклясть бесчисленное количество раз без всякого удовольствия от точности.       — В смысле?       — Никого ей не выбирали. Ни Лестрейнджа, ни Розье, ни другого чистокровного идиота с подходящей родословной.       — Тогда почему она ушла?       Люциус сжал перо так, что оно треснуло.       — Потому что речь шла о Тёмном Лорде.       Кровь глухо ударила в висках.       — О… браке?       — Нет. Ему не нужна была жена, — Люциус произнёс это почти шёпотом. — Ему нужен был наследник. От неё. От её силы. От этой проклятой обскурности, которую он счёл даром.       Кабинет стал меньше. Воздух испортился — воск, дождь, чернила, чужая правда.       — Что ты сказал?       — Ты слышал.       — Повтори.       Люциус прикрыл глаза.       — Он хотел, чтобы Авелин родила ему ребёнка.       В груди поднялась тошнота. Не ревность. Не страх. Нечто грязнее. Желание вымыть кожу изнутри.       Волан-де-Морт сидел напротив неё, говорил с ней, касался её магии, смотрел не как на ученицу и не как на союзника. Даже оружие было бы милосерднее. Он видел сосуд. Источник крови и силы.       Повелитель. Привычное обращение стало мерзким на вкус.       — Авелин заключила с ним сделку. — Люциус отвёл взгляд к книжным полкам. — Её сила в обмен на жизни. Твою. Мою. Родителей. Она исполняла роль не из преданности. Ей нужно было, чтобы он не убил нас всех ей в назидание.       Фрагменты головоломки встали на место с отвратительной точностью. Чёрная Роза. Его милость. Его обучение. Его интерес. Её ледяная собранность после встреч, где любой другой на её месте гордился бы близостью к власти. Её отвращение, спрятанное за улыбкой. Её фразы о Метке. Её попытки снять с меня то, что связывало с ним.       Не честь. Узда на шее. И я называл это её тайнами, упрямством, недоверием. Иногда даже обижался.       Я не сразу заметил, что подошёл к столу вплотную. Руки упёрлись в дерево напротив ладоней Люциуса.       — Почему она мне не сказала?       Люциус промолчал, не глядя на меня.       — Нет. Почему ты мне не сказал, если знал?       — Потому что ещё тогда, в Беллроу, понял, что Авелин этого не хочет.       — И ты счёл это разумным? Держать меня в неведении?       — Я посчитал это необходимым.       Я едва не ударил его. Люциус увидел. Кажется, даже ждал.       — А что бы ты сделал, Северус? Узнай ты, что твой Повелитель хочет твою женщину? Стоял бы с таким лицом? Или бросился бы к нему с палочкой и сдох через семь секунд?       — Заткнись, — процедил я сквозь зубы.       — Нет, — отрезал он жёстко. — Хватит роскоши незнания. Её у тебя больше нет. Он поднялся, и теперь мы стояли по разные стороны стола — оба бледные, оба с руками, готовыми к заклинанию или удару.       — Я видел у него в кабинете книги, — Люциус заговорил чуть ниже, но не мягче. — По изъятию силы у другого волшебника. Старую тёмную магию, от которой даже у меня пересохло во рту. Он изучал не только её обскурность, Северус. Он хотел понять, как забрать силу, если она перестанет быть покорной и надоест ему в качестве дорогой игрушки в образе Чёрной Розы.       — Зачем ты рассказываешь мне это сейчас?       — Затем, что если он вернётся и узнает, что Авелин лежит без души, живая и беспомощная, он не станет ждать её пробуждения. Вскроет её магию. Вырвет то, что сочтёт ценным. Сердце, если понадобится. И в её случае это не метафора.       Я отступил от стола. Просторный кабинет вдруг стал тесным. Воздух пропитался воском, дождём, чернилами и новыми знаниями, от которых хотелось содрать Метку вместе с кожей.       Получается, об Авелин я знал только то, что она позволяла знать. Книги на полках. Лаванду в волосах и гвоздику на коже. Как щурится, пытаясь не засмеяться. Как боится боли в сердце и делает вид, что это досадная мелочь. Как держит чашку обеими руками по утрам. Как молчит, когда не хочет лгать.       Всё остальное — сделки, Орден, угроза её телу — лежало за дверью, к которой она не дала мне ключа.       Люциус сел и наконец начал писать Шульте. Почерк оставался ровным. Ненавистная дисциплина.       — Если за месяц ей не станет лучше, мы объявим её мёртвой официально, — он не поднял головы. — Сначала семья якобы проведёт внутреннее расследование, не раскрывая подробностей. Этого хватит для «Пророка» и большинства любопытных.       — Ты уже всё продумал.       Перо остановилось.       — Я думал о том, как спасать Авелин от него, задолго до этой ночи. С того самого дня, как сам выставил её перед ним, словно уникальную фамильную драгоценность.       Люциус поставил подпись, запечатал письмо и вызвал домовика коротким щелчком пальцев. Тот появился у стола, дрожа так сильно, что уши хлопали по плечам.       — Немедленно к целителю Шульте. В руки. Без остановок.       Домовик исчез. Люциус несколько секунд смотрел на пустое место, потом убрал печать в ящик.       — Возвращайся к ней.       Я направился к двери, не став тратить время на лишние препирательства. Смысла язвить уже элементарно не было.       — Северус.       На этот раз остановился, схватившись за ручку.       — Если она очнётся… — Голос у него просел. — Сообщи мне раньше Шульте.       Я всё-таки кивнул, и дверь кабинета закрылась за спиной мягко, без хлопка. Где-то вдали плакала Кейтлайн. Или Нарцисса. Или обе. Выяснять я не стал.       Фолстон принял меня тишиной. У калитки я задержался под дождём, не двигаясь. Дом смотрел освещёнными окнами. В спальне Авелин наверху горел ровный свет — золотой, устойчивый, чужой для всего, что происходило внутри. Дамблдор держал обещание. Пока.       Войдя в дом, я остановился на пороге кухни. Стол всё ещё был накрыт. Две тарелки. Приборы. Чашки. Давно остывший чайник. Нарезанный хлеб. У её места лежала салфетка, сложенная неровно. У моего — нож, сдвинутый на край тарелки. Перед её приходом я поправил его машинально, чтобы не выглядело так, словно я старался.       След убивающего заклятия стал слабее, но не ушёл. Сидел в воздухе тонко, мерзко, на краю языка. У ножки стола темнел её дневник, но я так и не поднял его.       Пальцы коснулись кармана жилета — и замерли. Кольцо всё ещё было там. Старая маленькая коробочка лежала у сердца весь вечер: в Годриковой Впадине, у тел Поттеров, на полу кухни, рядом с Авелин. Я носил с собой будущее и не заметил, как настоящее под ним провалилось.       Я сел за стол. Стул скрипнул, звук показался грубым. Коробочка легла в ладонь, тёмная, мягкая, нелепо целая. Большой палец приподнял крышку. Металл поймал свет лампы. Камень блеснул один раз и погас, стоило наклонить руку.       Бред. Всё это бред.       Душа не может отсутствовать. Сердце сокращается. Магия пусть слабо, но держится в тканях. Любой процесс оставляет след. Любое повреждение имеет механизм. Даже смерть имеет механику, пусть отвратительную: сердце останавливается, мозг угасает, магия рассыпается. А здесь ничего не сходилось.       Тогда, после пропажи Регулуса, она предлагала снять Метку, толком не объяснив причины. Может, решила, что я не пойму. Или пойму чересчур хорошо и сделаю именно то, чего она боялась.       Я закрыл коробочку. Крышка щёлкнула. Маленький звук. Окончательный для вещи, не имевшей права быть окончательной.       Лестница скрипнула. Я вскочил так резко, что стул ударился спинкой о край стола. Коробочка осталась в ладони, пальцы сжали её до боли.       Дамблдор спустился медленно. Мокрая мантия уже высохла чарами, но лицо осталось серым от усталости. В руке он держал палочку. На кончике ещё мерцал остаток золотого света.       — Как она? Ей не…       Горло не позволило договорить. Дамблдор остановился у последней ступени.       — К сожалению, не лучше, Северус. Но хуже ей сейчас не станет. Мне удалось заморозить все биологические процессы. Теперь ей не нужно ничего, кроме регулярной подпитки магией.       Пальцы вцепились в край стола. Дамблдор перевёл взгляд на накрытый ужин, задержался на коробочке в моей руке, но не задал вопроса. За это я был благодарен ровно на один вдох.       — Что сказала её семья?       Я медленно сел обратно. Ноги держали плохо.       — Люциус решил объявить её мёртвой.       Дамблдор отодвинул второй стул и сел напротив. Перед ним оказалась тарелка Авелин. Он заметил, чуть сдвинул её в сторону и положил руки на стол.       — Он боится, что, если Тёмный Лорд вернётся, тот сделает с ней что-нибудь. Вырвет сердце или…       Продолжить не вышло. Предположение Люциуса вновь прошло по горлу лезвием.       Дамблдор не выразил удивления.       — Разумно с его стороны.       Я поднял глаза.       — Разумно?       — К мёртвым намного меньше претензий, чем к живым. И взять с них тоже нечего.       Он говорил спокойно, но без безразличия. Раздражало именно спокойствие, ведь оно требовало признать правоту.       — Вы тоже считаете, что он вернётся?       Дамблдор провёл пальцами по переносице, сдвинул очки выше.       — Пока сказать трудно. Но да, думаю, вернётся. Возможно, не скоро. Возможно, не в прежнем виде. Однако маги его уровня редко исчезают без остатка.       Я посмотрел на коробочку. Палец скользнул по бархату, оставив влажный след.       — Что случилось в доме Поттеров?       Дамблдор долго молчал. За окном дождь стал реже, крупные капли били по стеклу с ленивым стуком.       — Лили Поттер закрыла ребёнка собой. Не просто встала между ним и смертью, Северус. Она сознательно отказалась от шанса выжить. Реддл предложил ей отойти.       Ложка лежала рядом с моей рукой. Я сжал её и не сразу заметил, что металл погнулся.       — Предложил?       — Да. Видимо, решил поиграть в милосердие. В итоге её выбор создал защиту — древнюю и очень сильную. Когда Реддл направил заклятие на Гарри, оно отразилось.       Дамблдор достал из внутреннего кармана сложенный платок, протёр очки, хотя стёкла были чистыми.       — Я отдал ребёнка его тёте. Петунье Дурсль. Она ближайшая кровная родственница Лили.       Я резко поднял голову.       — Но она ненавидит магию с детства. И их отношения… — я оборвал себя, смысл был очевиден и без школьной истории. — Петунья смотрит на всё волшебное как на болезнь. Как она воспитает ребёнка?       Дамблдор сложил платок.       — Кровь её сестры теперь защищает мальчика. Пока Гарри может назвать дом родственницы домом, защита будет жить.       — Вы говорите о защите. Я говорю о ребёнке.       — Я тоже.       — Нет. Совершенно не об этом.       На лице Дамблдора появилась усталость — глубокая, человеческая. За эту ночь он постарел больше, чем за годы в Хогвартсе, где школьники взрывали котлы и считали это трагедией.       — Иногда, Северус, приходится выбирать не между хорошим и плохим. Только между опасным и ещё более опасным.       — Какая удобная формула для оправдания.       — Подстать неудобной жизни.       Я отвернулся. Спорить дальше не было сил. Гарри Поттер уже оказался у тёти, Лили и Джеймс лежали мёртвыми, Авелин наверху не просыпалась. В мире внезапно стало много неудобных фактов, не поддающихся оспариванию.       Дамблдор же наклонился вперёд.       — Авелин вела записи?       Я посмотрел на него.       — В последнее время она многое сжигала.       — Но не всё?       Мой взгляд медленно опустился к полу. Дневник лежал у ножки стола, раскрытый на середине. Страницы чуть загнулись от влаги. Обложка была потёрта по краям, знакомая до боли. Я видел его у неё в руках со школы. На столах, подушках, лавках в оранжерее, среди книг, у тарелки с недоеденным пирогом. Она таскала его с собой так упорно, что я давно перестал замечать.       Я наклонился и поднял его. Пальцы сами пригладили обложку, убрали соринку с уголка. Смешно. Аккуратность теперь ничего не спасала.       — Она ведёт его со школы. Здесь… все её научные изыскания.       Дамблдор протянул руку, но я не сразу отдал. На короткий миг захотелось прижать дневник к груди и не позволить никому даже раскрыть его. Это было её. Не Ордена. Не Дамблдора. Её почерк, её безумные формулы, маленькие пометки на полях, где рядом с расчётом могло стоять «проверить, не взорвётся ли» или «Северус будет ругаться».       Потом я положил дневник перед ним. Дамблдор раскрыл осторожно, без спешки. Страницы зашелестели. Он просматривал не как преподаватель, проверяющий работу, а как волшебник, вошедший в чужой ум и вынужденный идти там по острым камням.       Я стоял рядом, не садясь. Каждая перевёрнутая страница длилась мучительно долго. Формулы. Схемы. Заметки. Старый список дел. Латинские обороты, зачёркнутые так яростно, что перо местами прорвало бумагу. Дамблдор дошёл до последних листов и остановился.       — А вот и ответ.       Сердце ударило глухо и болезненно. Я оказался за его плечом, не помня движения. На странице вверху стояло аккуратно, почти торжественно:       Обратный крестраж.       Ниже — строка на латыни:       Fallentes mortem dabo animam meam       Почерк Авелин становился мельче к концу, словно она писала быстро и боялась не успеть.       «Перемещение души в предмет с полным сохранением жизнеспособности организма. Позволит спасти человека в случае прямого нападения убивающего заклятия.
       Предмет должен быть духовно связан с человеком.
       Позволит душе вернуться обратно в тело.
       Возврат души должен произойти автоматически спустя сутки»       Кажется, я уже не дышал.       — Он… был у неё в руках.       Дамблдор поднялся.       — Пойдём.       Я схватил дневник раньше него. В коридоре ступени под ногами скрипели; я поднимался быстрее, чем мог, задевая плечом стену. Дамблдор шёл следом, уже с поднятой палочкой.       Авелин лежала под одеялом неподвижно. Лицо стало спокойнее после чар, но это спокойствие казалось неправильным. Она даже во сне редко бывала такой безмятежной. Обычно хмурилась, поворачивалась, тянулась рукой к моей стороне постели или ворчала, если Сепия за окном начинала утренний скандал.       — Авелин.       Глупо. Она всё равно бы не ответила.       Дамблдор взял дневник у меня из рук и осторожно вложил его в её пальцы. Ладонь не сжалась сама, поэтому он направил её, сомкнул пальцы вокруг обложки. Я сел рядом и накрыл её руку своей.       В комнате стало очень тихо. Сепия, сидевшая на спинке стула, вытянула шею.       Я ждал, но не знал чего именно. Вспышки света. Вдоха глубже прежнего. Движения ресниц. Любого нарушения этого мёртвого равновесия.       И ничего. Лишь тонкий золотой круг чар над кроватью и холодная ладонь под моей.       — Должны пройти сутки, — первым нарушил молчание Дамблдор. — Судя по записи, возврат не мгновенный.       — Судя по записи, он автоматический.       Свой голос я не узнал. В нём была злость. Не на него. На страницу. На глагол «должен». На любую формулу, позволившую себе не сработать сразу.       Дамблдор медленно обошёл комнату. Взгляд скользил по полкам, стопкам книг, банкам с засушенными травами, маленьким коробкам с камнями и образцами. Он остановился у шкафа и взял одну книгу. На корешке было выведено: «Теория души».       — Она изучала душу?       Я вновь повернулся к Авелин.       — Я не знаю. — Ответ дался плохо. — Она мне не говорила. Вообще… ничего не говорила.       Дамблдор задержал взгляд на книге, затем на дневнике в её руках.       — Вот как. — Короткая фраза вместила многое: сожаление, догадку, усталость. — Я позаимствую?       — Берите что хотите.       Мне было всё равно, что он заберёт. Книги. Записи. Дом. Воздух. Лишь бы исполнил обещание. Дамблдор сунул книгу под мышку.       — Я должен уйти. Нужно проверить ещё несколько источников и подготовить людей, которым теперь придётся молчать.       — Людей?       — Чем меньше имён прозвучит этой ночью, тем безопаснее для Авелин.       Я не стал спорить. Даже не обернулся.       — Я вернусь завтра.       Дверь закрылась за ним через минуту. Или через десять. Время снова потеряло вес. Я остался сидеть рядом с ней, держа её ладонь поверх дневника.       — Твои родители разбиты, Авелин. — Голос вышел ровнее, чем я ожидал. — Люциус тоже. И Нарцисса.       Сепия повернула голову ко мне, слушая.       — Не знаю, как он будет объясняться перед ними, когда ты придёшь с очередным пакетом подарков для Драко. Уверен, выберет самый заносчивый вариант и сделает вид, что всё было частью плана.       Губы попытались сложиться в усмешку. Не получилось, но попытка — уже что-то.       Я погладил Авелин по щеке. Кожа под пальцами оставалась прохладной, гладкой, ненормально спокойной.       — Всё будет хорошо. Обещаю.       Обещания легко давать человеку, не способному уличить тебя во лжи.       Я наклонился чуть ниже.       — Я всё исправлю.       Перед глазами встали Лили на полу, очки Джеймса на сухом участке досок, ребёнок у Хагрида на руках.       — Или хотя бы то, что ещё подлежит исправлению.       Я лёг рядом, поверх покрывала, не выпуская её руки. Дневник остался между её пальцев и моей ладонью. Сепия слетела на подоконник и уселась там коричневым комом, не сводя с нас жёлтых глаз.       Через сутки Авелин не проснулась. Я знал точное время. Следил по часам на каминной полке, по своему пульсу, по смене света за окном, по количеству раз, когда Дамблдор приходил и уходил, не принося ответа.       Дневник лежал у неё в руках. Лёгкие пропускали воздух. Сердце билось. Но душа не вернулась.       Дамблдор появился вечером. Снял острую шляпу с кисточкой у двери, задержался на пороге спальни, и по одному этому движению я понял всё до фразы.       — Возможно, в формуле есть ошибка.       Я сидел у кровати. Не поднялся.       — Возможно?       — От дневника идёт отклик. Слабый, но он есть. Значит, связь существует…       — Исправьте.       Дамблдор подошёл ближе, посмотрел на страницы, разложенные на столе.       — Я работаю над этим.       — Работайте быстрее.       Он не стал напоминать, что я не отдаю приказы. За это тоже пришлось бы быть благодарным, если бы во мне оставались силы для благодарности.       На третий день Дамблдор заговорил о похоронах Поттеров. Он пришёл под вечер, когда я сидел у кровати Авелин с её дневником на коленях и уже в шестой раз перечитывал одну и ту же строку о духовной привязке. Чернила не менялись. Формула не раскрывала спрятанного смысла. Авелин не просыпалась.       Дамблдор остановился у двери. Снял колпак, провёл пальцами по полям и только потом поднял взгляд.       — Тебе стоит прийти.       Я не сразу понял, о чём речь. Потом догадка легла в грудь тяжёлым камнем.       — Нет.       — Северус.       — Не хочу.       Дамблдор прошёл к окну. Серый ноябрь за стеклом висел низко, мокро, без единого просвета. Деревья в саду стояли голые, тёмные, неподвижные; ветви дрожали от ветра, но из комнаты это казалось чужим движением, не имеющим отношения к жизни.       — Ты не обязан стоять среди родственников и друзей. Можешь прийти позже, когда все уйдут.       Я закрыл дневник. Большой палец остался между страницами, на нужном месте, хотя пользы в этом не было никакой.       — Чего ради?       Дамблдор повернулся. Очки съехали чуть ниже по переносице; он не поправил их сразу.       — Потому что эта ночь связала вас всех. Нравится тебе это или нет.       Авелин лежала рядом. В груди под одеялом едва заметно двигался воздух. Дневник на моих коленях был тёплым от ладоней.       — Вы манипулируете моей виной.       — Да.       Честность вышла без украшений. Никакой мягкой улыбки, никакой попытки завернуть нож в бархат. Я наконец-то посмотрел на него.       — И вас это не смущает?       Дамблдор устало опустился на стул у письменного стола. На нём всё ещё лежали раскрытые книги Авелин, несколько листов с моими расчётами и чашка, в которой давно остыл чай.       — Меня многое смущает, Северус. Но не настолько, чтобы перестать делать то, что я считаю необходимым.       Он скользнул взглядом к кровати. На лице не было ни торжества, ни педагогического терпения — только усталость человека, успевшего за несколько дней похоронить слишком многих и всё равно продолжавшего раскладывать чужие жизни по плану.       — И всё же тебе стоит прийти.       Я не согласился. Не кивнул. Не пообещал. Но всё равно пришёл.       Кладбище было сырым. Земля липла к подошвам, трава темнела под ногами. Люди расходились группами: кто-то держал зонты, кто-то платки, кто-то чужие руки. В голосах слышался тот особый шёпот, каким живые разговаривают рядом с мёртвыми, словно приличие способно удержать распад мира в положенных границах.       Я держался у дальних деревьев, пока последние фигуры не исчезли за воротами. Дамблдор остался. Две свежие могилы стояли рядом. Лили и Джеймс Поттер. Белые цветы лежали на мокрой земле, венки проседали под дождём. У края одной могилы виднелась детская игрушка — маленький деревянный олень, грубовато вырезанный, с одним неровным рогом. Кто-то принёс её, не зная, куда девать горе.       Я не подошёл близко. Не из уважения. Скорее из трусости. Между мной и этими могилами лежало больше, чем несколько шагов сырой земли. Пророчество. Детская. Зелёные глаза мальчика. Лили на полу.       Дамблдор поднял палочку. В нескольких могилах от их захоронения земля дрогнула. Я сначала решил, что он укрепляет ограду или ставит защиту. Затем из земли медленно вышла небольшая тёмная плита. Простая, без герба. Камень поднялся ровно, с отвратительной, спокойной окончательностью. На нём проступили буквы:

А. К. М.


31.10.1981


Не всегда будет мрак там, где теперь он огустел

      Я подошёл к нему рывком. В горле стало горячо. Да как он смеет…       — Что вы делаете?! Живым людям не ставят надгробные плиты.       Дамблдор опустил палочку. Дождь собирался в серебряных волосах мелкими каплями.       — Это не надгробие. Памятник.       — Называйте как хотите.       Камень стоял передо мной. Три буквы вместо неё. Дата вместо дыхания. Чужая фраза вместо голоса, который должен был раздражённо заметить, что надпись драматична даже для семейства Малфой.       Злость поднялась с запозданием. Удобная, направленная на того, кто находился рядом и ещё мог отвечать. Дамблдор посмотрел на плиту, потом на могилы Поттеров.       — Это одна из причин, по которой ты сможешь приходить сюда. И к ним тоже.       А вот он — очередной крючок, вложенный аккуратно, почти бережно. Вина, оформленная в маршрут. Памятник Авелин рядом с Поттерами, чтобы нельзя было прийти к ней и не увидеть их.       Я ненавидел его за это. И себя — за то, что сразу понял расчёт. Понял и не собирался приходить.       — Вы отвратительный человек, профессор.       Дамблдор не оскорбился. Даже не отвёл взгляда.       — Иногда бываю.       Ветер шевельнул край его мантии. Дождь на минуту стих, и кладбище стало слышно: мокрые ветки, далёкий скрип ворот, земля, принимающая мёртвых без возражений.       Я посмотрел на буквы. Всё, что осталось для мира от Авелин Каллисты Малфой. Для газет, для Министерства, для тех, кто будет вспоминать её на приёмах с пониженным голосом, пока не найдётся новый повод для сплетен.       — Это не её могила.       — Конечно, нет.       — И никогда ею не станет.       Дамблдор молчал. Хорошо. Любой ответ я бы, вероятно, возненавидел.       Перед расследованием над Малфоями Люциус прислал Шульте. Целитель появился на пороге с серым лицом и кожаным чемоданом в руке. Плащ был застёгнут криво, волосы у висков намокли; видимо, он пришёл сразу после чужого вызова или чужой бессонной ночи. Лишних вопросов не задал. Только кивнул мне, поднялся наверх и вошёл в спальню Авелин так, как входят в операционную, где уже понятно: любая эмоция будет мешать.       Я стоял у окна, пока он проверял чары Дамблдора, пульс, магический фон, реакцию тканей. Шульте работал молча. Иногда задерживал палочку над её грудью, иногда менял угол диагностического луча, иногда касался пальцами кожи у виска. На лице не двигалось ничего, кроме глаз. Наконец он снял перчатки. Медленно. Очень аккуратно.       — Ей нужно в Мунго.       Пальцы на непроизвольно подоконнике сжались.       — Это обязательно?       Шульте открыл чемодан, начал складывать инструменты. Не посмотрел в мою сторону, и за эту сдержанность захотелось его ударить сильнее, чем за спор.       — Седьмой этаж. Закрытая палата. Минимум персонала. Я сам подберу смены.       — Но…       Он щёлкнул замком чемодана. Звук вышел резким, окончательным.       — Я всё понимаю, мистер Снейп. Больше, чем вам сейчас кажется. — Шульте наконец поднял голову. В его лице не было жалости, и это удержало меня на месте. — Но теперь послушайте вы. Здесь вы потеряете её быстрее. Астральная опухоль в таком состоянии может начать разрушать мягкие и костные ткани. Медленно. Неровно. Без внешних признаков на первых этапах.       Окно под ладонью стало холоднее. Или это кровь ушла из пальцев.       — Вы уверены?       — Достаточно, чтобы не рисковать.       Я посмотрел на Авелин. Она лежала неподвижно, с дневником у груди. Всё, что у меня оставалось от надежды, умещалось между её ладонями.       — Там её смогут защитить?       Шульте чуть помедлил.       — От болезни — лучше, чем здесь. От людей — настолько, насколько позволит имя Малфоев и моя подпись на документах.       Не лучший ответ. Зато честный.       — Если с ней что-то случится…       — Я знаю, — он застегнул чемодан. — И Люциус Малфой тоже мне это уже сообщил. В более длинной и неприятной форме.       Авелин перевезли в палату Безымянного ясновидца на седьмом этаже. Название висело на старой табличке у двери, потемневшей от времени. Внутри было чисто, тихо, без запаха обычных больничных коридоров. Белые стены. Узкая кровать. Никаких окон. Шульте распорядился убрать лишнюю мебель и оставить одно кресло для меня.       Оно оказалось неудобным: узкое, с жёсткой спинкой, обитое бледной тканью. Через два часа начинала болеть шея. Через четыре — поясница. Через шесть — ноги. Неплохое изобретение. Оно не давало забыть, что я нахожусь здесь не ради удобства или удовольствия.       Я ходил каждый день. Утром. Вечером. Иногда ночью, когда дежурная колдомедичка уставала спорить и делала вид, что не заметила меня у лестницы.       Авелин лежала так же: бледная, неподвижная, под слоями чар и медицинских заклинаний. Регулярная подпитка магией стала процедурой — унизительно точной, расписанной по минутам. Я выполнял её сам, когда Шульте позволял. Когда нет — стоял рядом и считал вдохи, пока чужие руки делали то, что должно было быть моим долгом.       Иногда я разговаривал с ней. Не сразу. Первые дни язык просто не поднимался. Любая фраза казалась театром перед телом, которому нечем ответить. Затем Шульте однажды поправил дозировку чар, бросил на меня взгляд поверх очков и сухо заметил:       — Слух — один из последних органов чувств, за который стоит цепляться. На всякий случай.       Великолепная формулировка для жизни, целиком состоящей из крайних случаев.       После этого я начал приносить ей новости. Сначала только полезные: какие книги взял, какие формулы проверил, какие гипотезы оказались мусором. Потом — бытовое. Что Сепия снова отказалась есть сверчков из левой коробки. Что её чай закончился. Что Люциус прислал письмо с отвратительно ровным почерком и таким же содержимым. Что Дамблдор молчит, и это уже начинает выглядеть как дурная привычка.       Она не отвечала. Но ладонь под моими пальцами оставалась тёплой после подпитки, и иногда этого хватало на дорогу домой.       Дом опустел. В первые дни он ещё держал её следы: запах лаванды в ванной, книгу у кресла, забытую ленту на спинке стула, заколку с розовыми стекляшками у зеркала, чашку в сушилке. Потом следы начали превращаться в обвинения.       Кровать стала самым жестоким предметом в доме. Одно место оставалось пустым. Я ложился на край, не раздеваясь, и вставал через час, не выдержав ровной холодной простыни рядом. Утром на подушке Авелин всё ещё лежал слабый запах её шампуня.       Единственным живым существом, за которым я следил без напоминаний, была Сепия. Она отказывалась покидать дом, когда я уходил в Мунго, а по возвращении ждала на перилах лестницы с видом разгневанного надзирателя. Я кормил её сверчками, проверял воду, чистил клетку. Иногда она садилась рядом с раскрытым дневником Авелин и впивалась взглядом в страницы, словно тоже искала ошибку.       — Если найдёшь раньше меня, сообщи, — однажды бросил я ей.       Сепия медленно моргнула и наступила лапой на край листа. Вероятно, это и было её мнение о моей научной состоятельности.       Ел я плохо. Точнее — забывал. Еда появлялась на столе и не всегда исчезала. Иногда утром находилась нетронутая тарелка, и я не помнил, кто её поставил. Возможно, сам. Возможно, домовой эльф Малфоев, присланный Люциусом без предупреждения и здравого смысла. Проверять не хотелось.       Время распалось на три места: палата в Мунго, комната Авелин и кухня с дневником. Я изучал её записи по ночам. Всё, что осталось в столе. Листы между книгами. Обрывки пергаментов с краями, подпаленными огнём. Формулы, наброски, неудачные варианты. Её почерк становился всё резче в последние месяцы. Меньше шуток на полях. Больше зачёркиваний. Больше латинских конструкций, записей о душе, переносе, привязке к предмету.       Она знала, к чему идёт. Эта мысль приходила редко, но всегда точно. Не внезапная догадка, не истерика после нападения. Долгая работа. Систематическая. Осторожная. Она создавала способ пережить убивающее заклятие и никому не сказала. Но точно ли это ей было нужно?       Я искал ошибку в латыни. В векторе чар. В связи между телом и предметом. В том, что она назвала духовной привязкой. В сроке. В самой идее автоматического возврата.       Люциус тем временем занимался выживанием. Он смог доказать, что стал Пожирателем смерти под действием Империуса. Та же версия внезапно появилась у половины аристократов, не успевших запятнать руки кровью так, чтобы её нельзя было оттереть. Министерство, перегруженное арестами и газетной истерикой, охотно глотало удобные объяснения от людей с правильными фамилиями и дорогими адвокатами.       Абраксас и Кейтлайн уехали в Шотландию, в родовое поместье Бойдов в Ист-Эршире. Об этом Люциус сообщил коротким письмом. Почерк был безупречен, но одна строка ушла чуть ниже остальных:       Родители приняли решение уехать подальше от прессы и разбирательств. Матушке нужен горный воздух. Я официально глава рода.       Я перечитал письмо два раза, затем положил его в ящик. Глава рода. Раньше этот статус стал бы спасением нашего с Авелин подвешенного положения. Теперь — бессмысленная формальность. Её брат получил власть над фамилией в тот момент, когда единственное решение, имеющее значение, не подчинялось ни золоту, ни древности крови, ни печати Малфоев.       К концу ноября дом научился молчать. Не скрипеть в нужных местах. Не отзывать шаги эхом. Не пахнуть выпечкой, её мылом и свежими чернилами. Всё это осталось, но стало тоньше, выцвело, ушло в стены. Фолстон больше не жил — сохранялся, как Авелин под слоями чар.       Утром «Пророк» упал на кухонный стол с обычным наглым хлопком. Сепия, сидевшая на спинке стула, недовольно щёлкнула клювом. Я не сразу потянулся к газете. Совиные когти оставили на пергаменте две мелкие вмятины, край страницы намок от ноябрьской мороси. Заголовок бросился в глаза первым.       ПРОПАВШАЯ БЕЗ ВЕСТИ АВЕЛИН КАЛЛИСТА МАЛФОЙ ПРИЗНАНА СЕМЬЁЙ ПОГИБШЕЙ       Не помню, как сел. Просто в следующий миг стул уже принял вес, а пальцы лежали на газетной бумаге, не двигаясь.       Семья Малфой, после внутреннего расследования обстоятельств исчезновения Авелин Каллисты Малфой в конце октября, пришла к выводу о её гибели. Подробности дела не разглашаются по просьбе семьи.       Хорошая работа, Люциус. Аккуратная, сухая, удобная ложь. Такая могла жить годами, обрастать приличными формулировками, сочувственными визитами, траурными письмами и светскими разговорами с пониженным голосом.       Под заголовком была фотография — Авелин нам том самом балу пять лет назад. Совсем юная, в синем платье со струящимися белыми рукавами, с волосами, убранными сложнее, чем требовал здравый смысл. Живое изображение повернуло голову, приподняло подбородок, скользнуло по залу насмешливым взглядом. На секунду губы дрогнули в знакомой усмешке.       У «Пророка», видимо, не нашлось более свежей фотографии. В этом была странная милость. Последний образ для публики — не бледная Авелин в больничной палате, не под чарами. Она — живая, сияющая, недоступная.       Сепия спрыгнула на стол, прошлась по газете и встала лапой на фотографию. Авелин на снимке исчезла под совиными перьями.       — Тоже считаешь это мерзостью?       Она щёлкнула клювом. Я сложил газету, но пальцы не отпускали край. Хотелось отнести её в Мунго, показать Авелин и сказать, что Люциус, конечно, выбрал самый театральный способ защитить её от всех сразу. Она бы закатила глаза. Возможно, спросила бы, хорошая ли фотография. Возможно, заявила бы, что умереть на газетной полосе с причёской пятилетней давности — настоящее семейное унижение.       Но я не понёс. Оставил газету на столе, фотографией вниз.       К обеду кто-то забарабанил в дверь. Не постучал — ударил так, что старое дерево жалобно отозвалось. Сепия взлетела на перила, распушилась и издала короткое злое уханье.       Пандора стояла на крыльце. Волосы выбились из косы, щёки покраснели от ветра, в руках она сжимала «Пророк» так, что бумага смялась в плотный ком. За её плечом был Ксенофилиус — бледный, с опущенным взглядом, в нелепом шарфе, намотанном на шею в три оборота. Один конец шарфа волочился по мокрым доскам.       — Что это такое?! — Пандора шагнула внутрь без приглашения и ткнула газетой мне в грудь. — Почему они пишут, что Авелин мертва?! Где она?!       Ксенофилиус остался у порога. Его взгляд на секунду поднялся к лестнице, потом упал на пол. В прихожей стало тесно. В глазах Пандоры уже стояли слёзы, но голос держался на ярости. Я посмотрел на Ксенофилиуса, и он отвернулся.       Ответ лёг на язык тяжёлым камнем.       — Мне жаль, но это…       — Жаль?! — Газета ударила меня по плечу. — Тебе жаль?! Я спрашиваю, что случилось! Как ты вообще мог такое допустить?!       Хороший вопрос. Точный. Единственный, на который не требовалось лгать. Я мог бы рассказать ей о той ночи. О дневнике Авелин. О седьмом этаже Святого Мунго. О слабом пульсе под пальцами. О подпитке магией по минутам. О том, что каждый день прихожу к ней и ухожу обратно с тем же безрезультатным знанием.       Но за её спиной стоял Ксенофилиус, и однажды он уже выбрал страх и свою семью. Второго шанса на такой выбор я ему давать не собирался. У меня тоже есть семья. И это Авелин.       — Мы поссорились, и она… ушла от меня.       Ложь вышла плохо. Сухо, неровно. Я почувствовал, как она царапнула горло. Пандора застыла.       — Ушла? — Она медленно опустила руку с газетой. — Что за бред ты несёшь, Снейп? Авелин с пятого курса любит тебя так, что никогда бы даже не подумала о расставании.       Её лицо изменилось. Догадка прошла быстро: брови чуть сошлись, губы приоткрылись, пальцы сильнее сжали бумагу.       — Что ты сделал? Что ты ей сказал?       Удар пришёл туда, где давно не было защиты. Ладони сами сжались, ногти больно впились в кожу.       — Ты требуешь много для человека, что предпочёл вычеркнуть её из жизни.       Пандора непонимающе моргнула.       — Вычеркнуть? — голос стал ниже. Опаснее. Я никогда не видел её такой. — Что ты, чёрт возьми, несёшь? Это вы больше не приходили. Вы не ответили ни на одно моё письмо. Даже о рождении Полумны в феврале!       Я перевёл взгляд на Ксенофилиуса. Он побледнел ещё сильнее.       — Дора… нам лучше уйти.       — Нет. — Она смотрела на меня, потом всё-таки повернула голову. — Что он имеет в виду, Ксено?       Тот сглотнул. Рука легла на край шарфа, начала теребить мокрую бахрому.       — Я… я попросил их больше не приходить.       Пандора медленно повернулась к мужу всем корпусом.       — Что?       В прихожей стало так тихо, что я услышал, как Сепия скребёт когтями по перилам наверху.       — Это ты им сказал? — Пандора сделала шаг к Ксенофилиусу. — Потому что они… Пожиратели смерти?       Ксенофилиус поднял на неё взгляд.       — Ты знала?       Пандора рассмеялась один раз. Коротко, без веселья.       — Естественно, я знала.       Лавгуд отступил к двери.       — Дора…       — Не смей сейчас так на меня смотреть. Мы с Авелин… связаны намного сильнее, чем вы оба думаете.       Слёзы наконец сорвались. Одна прошла по щеке, оставила блестящую дорожку, но Пандора не вытерла её и снова повернулась ко мне. В ярости уже появилась трещина.       — Так она… правда умерла?       После такого можно было бы сказать правду. Пандора, возможно, сохранила бы тайну. Возможно, нет. Слёзы, обида, любовь, страх мужа, «Пророк», слухи, Министерство — переменных было слишком много. Авелин не позволила бы рисковать даже ради утешения. Я уже не мог позволить себе лишнюю сентиментальность. Её лицо в памяти стало таким чётким, что на секунду стало трудно дышать.       — Причин для сомнения… нет.       Пандора смотрела долго. Глаза красные, сухие уже от усилия. Она не закричала.       — Понятно.       Газета выпала из её пальцев и раскрылась на полу фотографией вверх. Авелин повернула голову и улыбнулась кому-то за пределами снимка.       Пандора посмотрела вниз и резко отвернулась.       — Тогда… нам больше нечего здесь делать.       Ксенофилиус потянулся к двери. Пандора пошла за ним, но я опомнился.       — Подождите.       Она остановилась, не оборачиваясь. Я прошёл в гостиную. В нижнем ящике комода лежал свёрток, перевязанный голубой лентой. Авелин сама завязала её, потом развязала, проверила содержимое и завязала снова, потому что первый бант, по её мнению, выглядел «как дипломатический провал».       Тканевая кукла. Мягкий плед с голубыми цветами. Детская книжка по астрономии с подвижными созвездиями на обложке. Я вернулся в прихожую и протянул свёрток Пандоре.       — Она хотела… подарить это, когда война закончится.       Сначала Пандора просто смотрела на вещи, затем всё же протянула руки. Пальцы дрожали так сильно, что лента чуть не соскользнула. Она прижала свёрток к груди, и ещё одна слеза упала на голубую ткань.       — Спасибо, Северус.       Ксенофилиус открыл дверь, Пандора вышла первой. На пороге она задержалась, словно хотела произнести ещё что-то, но не нашла фразы, способной выдержать этот день.       Когда дверь закрылась, Сепия спустилась на нижнюю перекладину перил и посмотрела на меня сверху вниз.       — Не начинай.       Она ухнула. Я поднял газету с пола. Фотография Авелин вновь ожила у меня в руках. Она чуть повернулась, посмотрела в сторону камеры и на миг стала такой юной, что пальцы едва не смяли бумагу.       В тот же день ближе к вечеру на пороге появилась Эйлин. Она была вся в чёрном, и я узнал этот наряд — последний раз мать надевала его на похороны отца. Платье старое, но аккуратно вычищенное. Волосы убраны строго. Лицо бледное, губы плотно сжаты.       Я открыл дверь и не нашёл ни одной фразы. Мать посмотрела снизу вверх. В её взгляде не было вопроса. Только усталое знание, знакомое людям, которым жизнь давно перестала присылать предупреждения перед ударом.       Я хотел отступить, пропустить её внутрь, произнести хоть что-нибудь. Объяснить, что Авелин не мертва. Не совсем. Не так. Никакое уточнение не выдерживало нормальной речи.       Мать шагнула ближе и положила мою голову себе на плечо, и я остолбенел. Она была ниже меня, и поза вышла неудобной, почти нелепой. Её рука легла мне на затылок. Пальцы чуть сжались в волосах, и я внезапно вспомнил детство: не хорошее, не светлое, просто редкий вечер без крика из соседней комнаты, когда она точно так же держала меня после очередной отцовской вспышки.       — Судьба и правда не смиловалась над тобой дважды.       Хоть сколько бы вразумительный ответ застрял в груди. Я не знаю, что это — милосердие или наказание. Авелин жива. Я вижу её каждый день. Могу коснуться руки, поправить одеяло, следить за подпиткой магией. И уже месяц не могу вернуть её.       Дамблдор пропал с горизонта так резко, как и появился в ту ночь. Присылал короткие записки: ищу, проверяю, не предпринимай ничего без меня. От него остались поручения, молчание и следы чужой стратегии. Единственное, что я успел сделать как член Ордена Феникса, — подписать его бумагу и назвать имена тех, кто входил в ближний круг. Всех, кроме Люциуса.       За меня перед Отделом мракоборцев Дамблдор поручился сам. Я не спрашивал, какими фразами.       Эйлин отстранилась первой. Осмотрела меня одним быстрым, беспощадным взглядом. Её ладонь задержалась у моего воротника, поправила сбившуюся застёжку так машинально, что мне стало невыносимо стыдно.       — Ты хотя бы ешь?       — Да.       — Врёшь.       Она подняла корзину, которую до этого держала у бедра. Из-под салфетки пахнуло хлебом, тушёными овощами, мясом, чем-то пряным и горячим.       — Проходи, — наконец выдавил я.       — Я уже собиралась.       Эйлин прошла на кухню. Поставила корзину на стол, сняла перчатки, аккуратно сложила рядом. Не стала охать над грязными чашками, не стала спрашивать, когда я в последний раз мыл пол, не стала смотреть на место у ножки стола. Просто достала тарелки, нож, хлеб, разложила еду с той суровой деловитостью, с какой раньше латала мою школьную мантию.       Молчание не давило. Я сел за стол, потому что иначе она бы заставила.       — Ты ничего не хочешь у меня спросить?       Эйлин поставила передо мной тарелку.       — Может, и хочу, — мать села напротив, сняла крышку с маленькой банки варенья, поморщилась, видимо, оценив состояние кухни. — Но всё написано на твоём лице. А мои вопросы итога не изменят.       Ложка легла в руку. Еда пахла так, что желудок болезненно сжался, вспоминая своё назначение. Несколько секунд я просто смотрел в тарелку. Эйлин терпеливо ждала. Потом её взгляд скользнул к шкафу, где Авелин обычно держала чай, к пустому стулу напротив моего, к Сепии на подоконнике.       — Меня радует, что ты не пьёшь.       Я опустил ложку.       — Я не считаю алкоголь решением всех проблем.       — Значит, от отца в тебе ещё меньше, чем я думала.       Сепия, видимо, решила, что разговор стал достаточно безопасным, и слетела на спинку свободного стула. Эйлин посмотрела на неё.       — Вид у неё потрёпанный.       Сепия обиженно распушилась.       — Характер не лучше.       — Подходит дому.       Лицо попыталось вспомнить усмешку. Движение сразу исчезло, но Эйлин заметила. Ничего не произнесла. Только пододвинула мне хлеб.       — Ешь, Северус.       Я подчинился. Первые куски дались с трудом. Потом тело, видимо, решило предать гордость и вспомнить голод. Эйлин ела мало, больше следила за мной, но делала вид, что занята чаем.       В окно ударил клюв. Сепия резко повернула голову. За стеклом сидела бурая сова с письмом, привязанным к лапе. Я встал, открыл створку. Холодный воздух вошёл в кухню вместе с запахом мокрого пера.       На конверте — почерк Дамблдора. Письмо оказалось коротким. Гораций Слизнорт покидает Хогвартс. Дамблдор предлагает мне должность преподавателя зельеварения и декана Слизерина. Начать нужно в ближайшее время.       Формулировки в письме были вежливыми, спокойными, тщательно выверенными. А по итогу — самый простой способ держать меня рядом. При Хогвартсе и в пределах досягаемости самого Дамблдора.       Я должен был разозлиться. В другое время, вероятно, разозлился бы. Сейчас ярость требовала сил, а те уходили на больницу, записи Авелин и дыхание до следующего утра.       К тому же в Хогвартсе была библиотека и её запретная секция. Старые трактаты, закрытые фонды, книги, до которых из Фолстона можно было добраться только через чужую милость. Да и на прошлой работе в лаборатории я взял бессрочный неоплачиваемый больничный.       Я сложил письмо. Эйлин наблюдала поверх чашки.       — Работа?       — Дамблдор хочет, чтобы я преподавал зелья в Хогвартсе.       Она удивленно вскинула брови.       — И ты согласишься.       Не вопрос.       — Похоже на ловушку.       — Скорее на повод не сгнить здесь заживо.       Я посмотрел на неё. Эйлин отпила чай и поморщилась.       — У тебя закончился нормальный чай. Осталась какая-то травяная бурда.       — За этим следила Авелин.       Фраза вышла сама, и кухня на миг стала теснее. Эйлин опустила чашку, а вместе с ней и взгляд.       — Тогда я присмотрю за домом.       — Не нужно.       — Нужно.       — Я не прошу…       — Я заметила. У тебя вообще плохо с просьбами.       Это было настолько похоже на правду, что возразить не получилось.       Сепия спрыгнула на стол, прошла вдоль края и уставилась на письмо Дамблдора так, словно готова была разорвать его на части из личных политических убеждений. Я посмотрел на неё и представил совятню Хогвартса: десятки птиц, шум, перья, чужие запахи, школьники, лезущие руками куда не следует. Сепия выдержала бы это примерно четыре минуты, прежде чем объявила бы войну всему замку.       — Она не поедет в Хогвартс.       Эйлин проследила за моим взглядом.       — Сплюшка?       — Она ненавидит других сов. И людей. Подозреваю, большую часть живых организмов тоже.       В подтверждение моих слов Сепия пнула лапой нож у моей тарелки.       — За ней тоже присмотрю.       Эйлин произнесла это буднично, словно речь шла о поливе растения. Я хотел отказать снова. По привычке. По глупости. Из той жалкой гордости, что обычно выдаёт себя за самостоятельность. Потом посмотрел на стол, на письмо Дамблдора, на пустой стул Авелин, на Сепию, уже пробующую клювом край конверта.       — Она не любит, когда ей дают сверчков в холодной миске. И когда клетка грязная.       Мать кивнула так серьёзно, словно я сообщил важнейшую медицинскую инструкцию.       — Учту.       Позже, уже в Мунго, я рассказал Авелин обо всём. О «Пророке». О Ксенофилиусе, оказавшемся трусливее, чем ей хотелось бы верить, и Пандоре, которая знала больше нас обоих. О подарках для Полумны. Об Эйлин, пришедшей в чёрном и принесшей еду. О Дамблдоре, решившем превратить меня в преподавателя, потому что даже у великих волшебников, видимо, есть чувство юмора — тяжёлое, сомнительное и плохо скрытое под стратегией.       Авелин лежала неподвижно. Золотая нить подпитки шла от моей палочки к её руке ровно, без рывков. Кожа на пальцах стала теплее.       — Сепия остаётся в Фолстоне, — добавил я, поправляя край одеяла. — Эйлин присмотрит за ней. И за домом. Да, я знаю. Ты бы сейчас сказала, что я наконец-то проявил крупицу эмпатии и поэтому день не пропал зря.       Палата молчала. Я провёл большим пальцем по её запястью, там, где под кожей бился слабый, упрямый пульс.       — Я согласился на это не ради Дамблдора и его «великих целей».       На прикроватной тумбе лежало письмо. Сухое. Вежливое. Почти невинное.       — Там есть книги. Возможно, нужные. Если ответ спрятан где-то в старых трактатах, я найду его.       Пульс под пальцами не изменился.       — И когда ты проснёшься, Авелин, мне придётся рассказать тебе всё это заново. Про Пандору. Про Эйлин. Про твою сову, которую, к сожалению, нельзя отправить на уроки этикета. Про то, что Люциус официально глава рода и теперь будет невыносим вдвойне.       Я наклонился ниже. Волосы упали вперёд, закрывая лицо от пустой палаты.       — А ещё придётся объяснить, почему у тебя есть памятник на кладбище в Годриковой Впадине, — горло сжалось. — Ты будешь злиться… Надеюсь.       Я задержал её руку в своих ладонях, пока подпитка не завершилась. Магическая нить погасла. В палате снова остались только её дыхание, моё и слабое шуршание чар над кроватью.       — Я поеду в Хогвартс, — произнёс я уже ровнее. — Но буду возвращаться к тебе.       Авелин не ответила. Я поднёс её пальцы к губам и задержался так на несколько секунд.       — Ты всё равно должна узнать, что происходило, пока тебя не было. И я намерен надоедать тебе этим до тех пор, пока ты не откроешь глаза и не попросишь меня заткнуться.       Палата осталась тихой. Но пульс под моими пальцами был. Этого хватало на следующую ночь. Потом — на утро. Затем — на Хогвартс.