Позорище

      Елена Ламберте не ставила чужое счастье превыше своего, пока не сменила фамилию.       В детстве это казалось совершенно естественным. Её растили прекрасной принцессой в заточении: наряжали в кружева, учили держать подбородок, улыбаться гостям, не перебивать взрослых и благодарить жизнь за каждый подарок, даже если этот подарок больше походил на позолоченную удавку. Елена быстро усвоила: если вещь красивая, дорогая и преподнесена с правильными словами, окружающие ждут от неё восторга.       С помолвкой было сложнее. Сириус Блэк восторга не вызывал. Нет, лицом он вышел недурно — с этим спорить было бы глупо и неэстетично. Даже Елена, при всей своей принципиальности, признавала очевидное: у Сириуса были правильные черты, яркие серые глаза, красивые чёрные волосы и та неприятная разновидность обаяния, от которой взрослые дамы начинали улыбаться мягче, а девочки — хихикать громче. Но на этом список достоинств, по мнению Елены, заканчивался.       Характер у будущего мужа оказался отвратительный. Он дерзил старшим с таким видом, словно делал миру одолжение. Смеялся там, где приличным людям полагалось молчать. Портил торжественные обеды, перебивал кузин, прятал десертные ложки в карманах мантии и мог посреди скучного приёма заявить, что род Блэков, конечно, древний, но некоторые его представители по степени свежести уступают залежавшемуся паштету. Елена тогда подавилась лимонадом, а потом весь вечер делала вид, что кашляет от духоты.       Самым раздражающим стало прозвище.       — Уитта, — объявил Сириус в один из тех бесконечных летних дней, когда взрослых интересовали только родословные, брачные договорённости и степень чистоты крови в третьем колене.       Елена медленно повернула голову. Красная атласная лента, которую горничная завязала ей утром, скользнула по плечу.       — Что?       — Уитта, — повторил он с довольным видом человека, только что совершившего научное открытие. — Тебе подходит.       — Мне подходит моё имя.       — Оно длинное.       — Сириус тоже не короткое.       — Зато красивое.       Елена посмотрела на него так, как матушка смотрела на плохо простроченный шов.       — Самодовольство тебе тоже подходит.       Он расхохотался. Громко, бесстыдно, с запрокинутой головой. Елена сжала пальцами край платья и решила, что если этот мальчишка когда-нибудь станет её мужем, она либо овдовеет очень рано, либо сама закончит дни в Мунго.       О вкусах, между прочим, не спорят. И если ей нравились красные ленты, кружево, тонкие браслеты и туфли с жемчужными пряжками, это ещё не давало Сириусу Блэку права придумывать прозвища на основе сомнительных познаний в латыни.       Но против матери Елена пойти не могла. Розетта Ламберте не повышала голос. Ей это не требовалось. Достаточно было взгляда, лёгкого движения бровей, холодных пальцев на плече дочери — и Елена сразу вспоминала, что двери в её комнате запираются не только изнутри. Матушка относилась к ней как к дорогой ткани: любовалась блеском, проверяла качество, берегла от чужих рук, пока не настанет время пустить в дело.       Брак с Блэками должен был облагородить род Ламберте окончательно. Розетта произносила это слово часто — «облагородить». Так часто, что однажды Елена поймала себя на желании вышить его на подушке и подарить матери на Рождество. Красной нитью. С парой милых декоративных шипов по краям.       Разумеется, она не стала. Елена и так редко покидала комнату без позволения. Спорить с матерью означало рисковать прогулками, письмами, новыми тканями, визитами к подругам и тем малым количеством воздуха, которое ей оставляли между примерками, уроками хороших манер и разговорами о будущем.       После школы ей предстояло выйти замуж, стать достойной супругой, унаследовать семейный салон и превратить фамилию Ламберте в нечто более весомое, чем успешный бизнес, красивые платья и отец, разбирающийся в банковских счетах лучше, чем в людях.       Против салона Елена ничего не имела. Ткани её успокаивали. Шёлк, если провести по нему ладонью против ворса, отвечал тихим сопротивлением. Бархат держал свет глубоко, как тайну. Кружево требовало терпения и острого глаза. Елена любила смотреть, как из разложенных на столе кусков рождается платье, как линия талии меняет осанку, как правильно подобранный цвет заставляет женщину поднять голову выше.       С этим будущим она могла бы смириться. С «стерпится — слюбится» — вряд ли.       Правда, Хогвартс многое испортил. Для начала оказалось, что Сириус Блэк не исчезает, если его игнорировать. Он становился громче, наглее, заметнее. Садился за гриффиндорский стол так, чтобы Елена видела его через весь Большой зал. На занятиях шептал Джеймсу Поттеру гадости, после которых оба давились смехом. На общих переменах проходил мимо и всякий раз бросал:       — Доброе утро, Уитта.       — Испорти себе утро сам, Блэк.       — Уже. Увидел твоё платье.       — Это школьная мантия.       — Тогда дела совсем плохи.       На первом курсе Елена мечтала стукнуть его учебником по голове. На втором — уже выбирала учебник потолще. На третьем поняла, что ждёт этих перепалок почти с интересом. Это уже было досадно.       Её самообладание подпитывали поклонники. Их у Елены хватало с избытком: мальчишки носили книги, уступали места, делали домашние задания, доставали сладости из Хогсмида, писали ужасные стихи и смотрели на неё так, словно она лично сошла с витража в парадной гостиной. Стоило щёлкнуть пальцами — и вокруг собирался маленький, преданный двор.       Сириус при этом смотрел иначе. Он мог восхищаться её красотой и через секунду обозвать её брезгливой принцессой. Мог отодвинуть стул, а потом украсть с тарелки пирожное. Мог поссориться до искр в глазах и через час, встретив у лестницы, молча отдать выпавшую из волос ленту.       Елена не знала, что с этим делать, поэтому делала вид, что ей всё равно.       Со временем она поняла, что Сириус никакой не хулиган. Во всяком случае, не только хулиган. Ему с детства было трудно находиться в публичных местах, где на него смотрели не как на мальчика, а как на фамилию, капитал, будущую сделку, возможный союз, продолжение рода. В залах, полных взрослых чистокровных волшебников, Сириус начинал шуметь ещё до того, как кто-нибудь успевал сказать ему первое наставление. Он ломал правила заранее, чтобы никто не успел напомнить, сколько правил на нём и так висит.       Елена это понимала. Она тоже знала, каково это — стоять в красивом платье, улыбаться гостям и чувствовать, как тебя мысленно перекраивают под чужие ожидания. Только Елена в таких случаях становилась ещё безупречнее, а Сириус — невыносимее. В этом и заключалась вся разница.       Поэтому злиться на него всерьёз не получалось. Слова царапали, выходки бесили, прозвище хотелось утопить в ближайшем фонтане, но сам Сириус постепенно перестал быть навязанным женихом и стал чем-то гораздо более опасным. Привычкой.       Сириуса мысль о браке с Еленой Ламберте не радовала с первого дня знакомства. Он тогда был мал, зол на новые парадные туфли и уже прекрасно понимал, что если взрослые с умилением смотрят на двух детей рядом, ничего хорошего от этого ждать не следует.       Елена стояла у зеркала, выбирая между красной атласной лентой и кружевной, и хмурилась так сосредоточенно, словно от этого решения зависела судьба Министерства.       Сириус решил, что она ужасно брезгливая. Потом — что красивая. После — что первое всё равно важнее.       Никто не отрицал, что Елена хороша собой. Даже Джеймс, обычно относившийся к чужим достоинствам с возмутительной свободой, однажды признал, что Ламберте «ничего такая», за что тут же получил от Сириуса тычок локтем в бок и недоумённо уставился на него через очки.       — А что я сказал?       — Ничего.       — Тогда за что?       — Для профилактики.       С Римусом дела обстояли куда хуже. Тот имел глупость делать за неё домашку, а потом притворяться, что это вышло «случайно», «само собой», «от скуки». Его Сириус трогать не стал — Римус и так знал про себя слишком много, чтобы лелеять в душе пустые надежды.       Впрочем, характер Елены сам по себе сильно портил общую картину. Она умела смотреть так, что у Сириуса возникало желание проверить, не испачкана ли у него мантия. Отвечала колко, улыбалась сладко, держала спину ровнее некоторых преподавателей и с таким видом принимала знаки внимания, словно поклонники были естественным погодным явлением.       Дождь. Снег. Очередной идиот с её учебниками.       Но годы шли, и Сириус нехотя пришёл к выводу: ни одна девушка не выдерживала его так, как Елена. Она ругалась, морщила нос, называла его бедствием в человеческом обличии, но если нужно было прикрыть перед старостой или учителем — делала это без лишних разговоров.       Питер Петтигрю рассказывал эту историю с восторгом раз пятнадцать.       — Она подняла руку, представляете? Совершенно спокойно. Макгонагалл спрашивает, где Блэк и Поттер, а Ламберте такая: «Профессор, мне кажется, Сириусу стало дурно после тренировки. Джеймс повёл его в Больничное крыло». И лицо каменное! Я бы сам поверил!       Сириус тогда развалился на диване в гостиной и расхохотался.       — Уитта умеет врать лучше половины чиновников Министерства.       — Она тебя спасла, между прочим, — заметил Римус, не отрываясь от книги.       — Не меня. Честь факультета.       Но в следующий раз, когда он увидел Елену у окна в коридоре, с книгами в руках и красной лентой в волосах, слова застряли где-то под рёбрами. Она даже не посмотрела на него.       — Доброе утро, Уитта.       — Если оно было добрым, ты это исправил.       И пошла дальше. Елена никогда не просила благодарности. Не припоминала долгов. Не ждала ответных услуг. Иногда делала вид, что ничего подобного не происходило. Сириус долго считал это высокомерием, потом — привычкой держать лицо, а ещё позже, когда подобные выводы стали раздражающе неудобными, понял: ему нравится эта её черта. Как и сама Уитта.       К выпускным классам Елена начала замечать, что всеобщее внимание ей наскучило. Поклонники повторялись. Стихи становились хуже. Комплименты звучали так, словно мальчишки списывали их из одного пособия для начинающих идиотов. Даже носить её учебники стали без прежней изобретательности.       А мысль о будущем браке подступала всё ближе. Взрослые говорили об этом чаще. Матушка дольше задерживалась у неё за спиной во время примерок. В письмах всё чаще появлялись имена Блэков. Сириус на семейных приёмах становился резче, Елена — холоднее, и оба делали вид, что их это не касается.       Тогда в её жизни появился Ричард Адерли. Точнее, он был и раньше, но Елена его не замечала.       Когтевранец, староста, правильный до зубовного скрежета. Из тех, кто сдаёт домашние работы вовремя, не спорит с преподавателями ради развлечения и наверняка сортирует перья по степени износа. До пятого курса Ричард казался ей настолько непримечательным, что взгляд соскальзывал с него сам собой. Прятался за длинной чёлкой, сутулился, говорил мало и держался так, словно ждал, что кто-нибудь вот-вот укусит.       А потом его назначили старостой, и Ричард расцвёл. Чёлка исчезла. Спина выпрямилась. Мантия стала сидеть иначе. Чёрные волосы, прежде раздражающе небрежные, теперь красиво ложились у висков. Белая кожа, тонкие черты лица, спокойный взгляд, чистая кровь, достойная семья, отец в Отделе мракоборцев — всё сложилось в картину настолько правильную, что Елена остановилась посреди коридора и впервые посмотрела на него по-настоящему.       Красивый. Умный. Благородный. Не Блэк. Последнее обстоятельство оказалось особенно приятным.       Сначала Ричард не привлёк бы её внимания по целому списку причин. Во-первых, когтевранец. Значит, нудный. Во-вторых, староста. Значит, будет читать нравоучения из-за переделанной формы, опозданий и домашнего задания, сделанного чужими руками. В-третьих, поклонников у Елены хватало; добавлять к ним ещё одного казалось излишеством.       Но Ричард не добавлялся. Он вообще не обращал на неё внимания. И это было возмутительно.       Елена привыкла к разным реакциям: восхищению, смущению, попыткам казаться остроумнее, чем человек способен от природы. Но равнодушие Ричарда Адерли оказалось настоящей пощёчиной. Он помогал ей поднять упавшие книги — и тут же уходил. Вежливо улыбался — и возвращался к разговору с каким-нибудь унылым сокурсником. Благодарил за комплимент — так спокойно, словно ему каждый день говорили, что у него прекрасные глаза.       Елена решила действовать. Она роняла учебники рядом с ним. Ричард поднимал их, складывал ровной стопкой и желал хорошего дня.       Она демонстративно спотыкалась возле лестницы. Ричард придерживал за локоть, дожидался, пока она восстановит равновесие, и советовал быть осторожнее.       Она смеялась чуть громче, когда он проходил мимо. Ричард не оборачивался.       Нормальная девушка бросила бы эту затею. Елена нормальной себя уже не считала.       Чем спокойнее Ричард улыбался, тем сильнее она злилась. Чем ловчее уходил от её попыток сблизиться, тем больше хотелось доказать ему, что равнодушие — временное помутнение рассудка. Ричард действительно обладал природным обаянием, если каждый раз умудрялся отделаться от неё одной мягкой фразой и не выглядеть при этом последним грубияном.       Постепенно борьба превратилась в идею фикс. Елена однажды поймала себя на том, что ждёт совместных занятий с Когтевраном. Выбирает ленту под цвет, который выгоднее оттеняет глаза. Проверяет, не сидит ли Ричард за соседним столом. Раздражается, когда он разговаривает с Летицией Макалистер — серой, скучной, правильной Летицией, у которой даже почерк наверняка был бесцветным.       И решила, что влюбилась — это объясняло всё. Раз она так упорно старается, значит, чувство настоящее. Раз ей так важно, чтобы Ричард посмотрел именно на неё, значит, сердце уже сделало выбор. Раз при мысли о будущем браке с Сириусом у неё всё холодело внутри, а при мысли о Ричарде становилось легче, значит, прекрасный принц найден.       Оставалось убедить самого принца.       Юношеский максимализм шептал, что любовь победит любые семейные традиции. Ричард Адерли был чистокровным, из достойной семьи, сыном уважаемого мракоборца. Не древний аристократ вроде Блэка, зато политическая элита. Матушка, конечно, устроит сцену. Возможно, две. Но если Ричард сам захочет жениться, если всё будет серьёзно, если отец поддержит… Елена строила планы с тем же вдохновением, с каким когда-то выбирала ткани для будущих коллекций.       К весне пятого курса Елена начала злиться уже не на него, а на саму реальность. Та вела себя неправильно. В красивых историях достаточно быть прекрасной, настойчивой и немного несчастной. Принцы после этого обычно прозревают, чудовища отступают, матери теряют власть, а обещанные с детства женихи растворяются где-нибудь за горизонтом вместе со своими дурацкими прозвищами.       Ричард не прозревал. Он был вежлив, доброжелателен, внимателен в пределах приличий и совершенно недоступен. От этого хотелось то ли плакать, то ли запустить в него чем-нибудь тяжёлым и изысканным. Например, томом по истории магического права. Желательно в красивом переплёте.       Елена не считала себя человеком, склонным к отчаянию. Отчаяние портило цвет лица, осанку и способность здраво рассуждать. Но именно оно однажды уселось рядом с ней на подоконник в дальнем коридоре верхних этажей, пока Авелин Малфой рассматривала её наброски вечерних платьев.       Они часто сидели там после занятий: подальше от чужих ушей, от школьной суеты и от людей, которые почему-то считали своим долгом вмешиваться в чужие разговоры. За окнами менялась погода, но в тот день Елена почти не смотрела на стекло. На коленях лежали листы с эскизами: белые платья, красные кружева, тонкие линии корсетов, рукава, юбки, складки — всё то, что обычно занимало её мысли куда надёжнее, чем любые школьные переживания.       Авелин выбрала несколько набросков. Елена хмуро заметила, что мать вряд ли одобрит что-то в подобном стиле, а Цисси, кажется, уже всерьёз озабочена выбором свадебного наряда. От этого разговора было почти уютно. Почти безопасно. Платья, слухи, чужие помолвки, Беллатриса, Лестрейнджи, Люциус — привычная ткань их мира, плотная и дорогая, но местами уже начинающая расползаться по швам.       Затем Елена рассказала про Снейпа — ей показалось, подруге будет интересно.       Авелин побледнела не лицом — голосом. Снаружи она ещё держалась: приторная досада, отстранённость, привычная малфоевская насмешка. Но Елена знала её слишком давно, чтобы не заметить: что-то попало точно под рёбра. Видимо, история со Снейпом была куда запутаннее, чем казалась со стороны. Хотя со стороны она и так выглядела достаточно безумно: Авелин Малфой, умнейшая ведьма школы, бегала за угрюмым полукровкой со Слизерина, а её брат почему-то ставил этого самого полукровку подле себя, словно фигуру на доске.       Елена не понимала Авелин. Но, если честно, в тот момент ей было не до этого.       Разговор на мгновение провалился в молчание. За окном серело небо, где-то внизу хлопнула дверь, по коридору прошли младшекурсники, переговариваясь шёпотом. Елена провела пальцем по краю листа с красным кружевом и вдруг поняла, что если сейчас не скажет, то не скажет уже никогда.       — Знаешь, не так давно я на кое-что… решилась, — произнесла она осторожно.       Авелин подняла голову. Елена ненавидела этот её взгляд. Не злой, не осуждающий — внимательный. Такой, от которого красивые полуправды начинали выглядеть неудачно скроенными.       — Это неправильно, — добавила Елена, сильнее прижимая пальцы к бумаге. — Но… очень важно для меня. Обещаешь, что не будешь вмешиваться?       Авелин, конечно, захотела подробностей. Она всегда хотела подробностей, особенно если чувствовала, что человек рядом собирается совершить глупость с последствиями, хотя сама, кажется, только вокруг этих самых «глупостей» строила все свои послеобеденные планы. Елена не дала ей этих подробностей. Не смогла. Не захотела. Возможно, уже тогда понимала: стоит назвать вещь вслух — и она станет уродливее, чем в голове.       А ей нужно было, чтобы всё оставалось красивым. Хотя бы ещё немного.       В итоге Авелин уступила. С присущей ей театральностью поклялась не лезть в дела и не мешать счастью своей подруги. Елена рассмеялась. Авелин тоже улыбнулась, хотя взгляд и остался настороженным.       Затем они снова заговорили о платьях. О белом кружеве для Нарциссы, о слишком смелом красном корсете, о том, что Розетта Ламберте наверняка назовёт половину эскизов вызывающими, а вторую половину — недостаточно выгодно подчёркивающими род. Всё вернулось на место: ткань, швы, слухи, погода за окном.       Однако к шестому курсу Елену постигла одна маленькая новость, которая очень быстро вылилась в огромную неудачу.       Началось всё с камня. Он щёлкнул по стеклу так осторожно, что Елена сначала решила — ветка. Августовская ночь стояла тёплая, душная, с редкими шорохами за окном и далёким гулом маггловского Лондона. Дом Ламберте на Мэйда-Вэйл давно затих: отец спал чутко, мать, вероятно, не спала вовсе, потому что Розетта Ламберте относилась к ночному покою как к слабости людей без серьёзных планов на жизнь.       Второй камешек ударил громче. Елена села в постели, резко повернула голову к окну и замерла.       Третий камешек был уже наглостью. Она скинула одеяло, на цыпочках пересекла комнату и приоткрыла створку ровно настолько, чтобы высунуться наружу и не вывалиться в сад от возмущения.       — Уитта! — донёсся снизу приглушённый шёпот. — Уитта, ты что, спишь?!       Сириус Блэк стоял не прямо под окном, а чуть в стороне, у тени от соседнего дома, потому что через улицу у каких-то несносных магглов всё ещё горел свет. Мотоцикл он оставил ещё дальше, почти у поворота, под старым платаном. Вид у него был такой, словно прийти среди ночи, швыряться камнями в окна и прятать летающий транспорт от соседей — верх благоразумия.       Елена уставилась на него сверху вниз.       — Интересно, а чем ещё нормальные люди занимаются в половину первого ночи? — прошипела она. — Ты зачем сюда пришёл? Да ещё и в такой час!       — А что, нельзя? — Сириус развёл руками с оскорблённым видом. — Спускайся. Прогуляемся немного.       — Как ты это себе представляешь? — Елена испуганно обернулась на дверь и понизила голос. — У нас полы скрипят, а у отца хороший слух.       — Тогда прыгай. Я тебя поймаю.       Она посмотрела на него. Потом на тёмную улицу. Потом на мотоцикл под деревом. Потом снова на Сириуса.       И ведь не отстанет. Никогда не отставал, если уже решил устроить очередное безобразие.       — Сейчас, — процедила она и закрыла окно.       Платье не годилось. Халат тем более. Пришлось натянуть ненавистные джинсы, которые матушка называла «практичной одеждой для некрасивых обстоятельств», и тёплый свитер, совершенно не подходящий ни к лицу, ни к настроению, ни к её чувству прекрасного. Волосы Елена собрала в пучок на скорую руку, без ленты, без расчёски, без малейшей надежды на приличный вид. Обувь подвела окончательно: подходящей пары рядом не оказалось, и она влезла в балетки, мысленно пообещав Сириусу страшную смерть, если из-за него простудится, сломает ногу или, что ещё хуже, кто-нибудь увидит её в таком виде.       Она встала на подоконник. Сириус поднял руки.       — Если уронишь, — прошептала она вниз, — я вернусь призраком и буду завывать у твоей кровати каждую ночь.       — Значит, придётся вызвать экзорциста.       И Елена прыгнула. Он поймал её крепко, резко прижал к себе и тут же отступил, помогая удержаться на ногах. Она ударила его по плечу. Не сильно. Просто для порядка.       — Ты же в курсе, что ты ненормальный?       — Если это комплемент, я готов расплакаться.       — А вот не дождёшься.       До мотоцикла они добрались быстрым шагом, почти бегом. Елена всё время оглядывалась на окна соседей, на дом, на свою комнату, на тусклый свет в дальнем конце улицы. В груди глупо колотилось сердце. От страха, злости и ещё чего-то такого, что очень хотелось списать на ночную прохладу.       Сириус забрался первым и протянул ей руку.       — Держись крепче.       — Я и так держусь.       — Не за сиденье, Уитта. За меня.       Она фыркнула, но всё же обхватила его за талию.       Мотоцикл сорвался с места, и Лондон ушёл вниз. Елена успела зажмуриться, потом всё-таки открыла глаза. Под ними растекались улицы, фонари, тёмные крыши, редкие окна, где кто-то ещё не спал. Город был не похож на тот, к которому она привыкла: не выверенный, не разложенный на районы и приглашения. Ночной Лондон жил сам по себе, шуршал, светился, дышал тёплым камнем, рекой и дымом.       Ветер бил в лицо, вытаскивал волосы из пучка, забирался под свитер. Елена крепче прижалась к Сириусу и рассмеялась — сначала от ужаса, потом уже по-настоящему.       — Блэк! — крикнула она ему в плечо. — Если я разобьюсь, скажи матери, что на похороны никакого чёрного бархата!       — Передам! А чёрные ленты можно?       — Я тебя ненавижу!       — Знаю!       Он оглянулся через плечо, и на мгновение весь его прекрасный, кошмарный, невозможный план начал того стоить.       Елена была раскрасневшаяся, растрёпанная, в безвкусном свитере, без макияжа, без светской маски, которую носила в школе и на приёмах так же привычно, как украшения. Она смеялась, вцепившись в него обеими руками, и Сириус вдруг подумал, что именно такой она красивая сильнее всего. Не идеальная. Живая.       Он посадил мотоцикл у Тауэрского моста. Поздний час сделал набережную почти пустой. Темза внизу казалась густой и чёрной, только у опор моста дрожали разорванные блики. Воздух пах сыростью, камнем и городом, который никогда не спит окончательно.       Елена спрыгнула на землю, покачнулась и вцепилась в перила.       — Если это была попытка впечатлить меня, то поздравляю: я почти умерла.       — Но, надеюсь, впечатлилась?       — Самую малость.       — Приму это как высшую похвалу.       Она поправила пучок, поняла, что он безнадёжно распался, и оставила волосы в покое. Сириус смотрел на тонкие золотистые пряди у её лица и старался не улыбаться глупо. Получалось не очень.       — Ну? — Елена повернулась к нему, опираясь локтями о перила. — Ради чего ты устроил это ночное похищение?       Сириус сунул руки в карманы куртки. По дороге он придумал несколько вариантов. Один смешной. Один дерзкий. Один почти героический, с драматической паузой и упоминанием свободы. Теперь все они казались идиотскими.       — Я сбежал из дома.       Уитта не вскрикнула. Не всплеснула руками. Не начала задавать пустые вопросы, от которых у него за последние дни уже сводило зубы.       Она только посмотрела на Темзу и хмыкнула.       — Чего-то подобного и следовало ожидать.       Сириус моргнул.       — И всё?       — А что ты хотел? Чтобы я упала в обморок? В этих балетках? Даже не мечтай.       Он фыркнул. И ему впервые за несколько дней стало легче. Не хорошо. До хорошего было далеко. Дом остался позади, мать наверняка уже стирала его имя из семейной истории, отец молчал так, что от этого молчания хотелось бить стены, Регулус… с Регулусом всё было сложнее. А впереди ждала жизнь, к которой Сириус Блэк не был готов, потому что сбежать из клетки оказалось проще, чем понять, кто ты без её прутьев.       Но Елена не смотрела на него как на изгнанника. Для неё он всё ещё был Сириусом. Значит, конец света можно пережить.       — И что теперь? — спросила она, постучав пальцами по перилам. — Ты же не живёшь в каком-нибудь бараке с крысами?       — Я живу у Джеймса в доме Поттеров. Но это временно. После школы найду работу и перееду.       Елена обернулась к нему всем корпусом.       — Блэк и работа? Звучит как плохой анекдот, Сириус.       — Увы, — он пожал плечами. — Есть ещё вариант обнести семейную ячейку в Гринготтсе, но мы с Сохатым пока не обдумали детали плана.       Она рассмеялась. Сириус смотрел на неё и вдруг совершенно некстати вспомнил, откуда взялась эта дурацкая «Уитта».       Перед первым курсом Вальбурга вбивала в него латынь с таким ожесточением, словно собиралась отправить не в Хогвартс, а в древнеримский сенат. Сириус возненавидел склонения, окончания и всё, что звучало умнее, чем ему хотелось. А потом увидел Елену у зеркала: она выбирала между атласной красной лентой и кружевной, хмурясь над этим выбором так серьёзно, как другие хмурятся над семейными проклятиями.       Vitta. Лента. Только он тогда сказал неправильно — Уитта.       Потом понял ошибку, но исправлять не стал. Елена бесилась слишком красиво, чтобы лишать себя такого развлечения.       Теперь это прозвище уже давно перестало быть шуткой. Оно прилипло к ней, к нему, к их вечным перепалкам, к тем странным моментам, когда она прикрывала его перед преподавателями с каменным лицом и потом делала вид, что ничего не произошло.       Сириус смотрел на Елену у перил и пытался понять, когда всё изменилось. Когда мысль о будущем браке с ней перестала быть издевательством взрослых. Когда колкости стали привычным теплом. Когда он начал искать её взгляд в Большом зале. Когда решил, что, возможно, жениться на Елене Ламберте — не клетка, а единственная часть навязанного будущего, которую он сам вдруг захотел оставить.       Только теперь он больше не был тем Блэком, которого ей обещали. Их помолвка могла посыпаться в прах уже завтра. Розетта начнёт считать выгоды. Вальбурга — проклятья. Взрослые перекинут договоры, как неудачно раскроенную ткань, и Елену отдадут кому-нибудь другому. Более послушному и пригодному.       Нужно сказать сейчас. Пока ночь ещё держит их на мосту. Пока она смеётся. Пока он не успел снова спрятаться за бравадой.       — Уитта, слушай, я…       — Сириус, могу я… попросить тебя мне помочь?       Он замолчал. Елена стала серьёзной так внезапно, что ветер на секунду будто стих. Плечи выпрямились, пальцы на перилах сжались. На лице появилась та самая взрослая собранность, которую она надевала рядом с матерью.       — Конечно, — ответил он после короткой паузы. — А с чем?       Она посмотрела прямо на него. И Сириус, к своему стыду, растерялся.       Глупость какая. Он спокойно флиртовал с другими девочками, встречался с другими, улыбался так, что даже старшекурсницы теряли ход мысли. Но стоило Уитте посмотреть на него вот так — серьёзно, без защиты, без привычной колкости, — и он чувствовал себя идиотом, забывшим собственное имя.       — Ты можешь достать для меня настоящую Амортенцию?       Слово ударило не сразу. Сначала оно просто повисло между ними, холодное, нелепое, совершенно не подходящее к мосту, ночи и её растрёпанным волосам. Потом дошло.       Настоящую. Не школьную дурь. Не розовый пузырёк для глупых сплетен. Не то, над чем можно посмеяться и выбросить в реку.       Сириус медленно вытащил руки из карманов.       — И зачем же тебе приворотное зелье, Уитта? — голос почти не дрогнул. Почти. — Неужели кто-то настолько…       — Да, — она сказала это тихо, но без колебаний. — И я хочу… чтобы он на мне женился.       Что-то внутри Сириуса надломилось с таким сухим треском, что он удивился, как Уитта его не услышала.       Снаружи всё осталось на месте. Мост. Река. Ночной город. Её лицо. Его собственная ухмылка, которую он удержал скорее упрямством, чем силой.       Внутри стало пусто. Он уже ненавидел этого парня. Ещё не знал имени, лица, голоса. Но ненавидел всей ясностью внезапного поражения.       — И… кто он? — Сириус заставил себя чуть наклонить голову. — Всё-таки если я вписываюсь в эту авантюру, то должен знать хотя бы его имя.       Елена покраснела. По-девчачьи. Глупо. Невыносимо трогательно. Заправила прядь за ухо, хотя та тут же выбилась обратно. Сириусу вдруг стало тошно.       — Ричард Адерли, — призналась она. — Ну… староста Когтеврана.       Ричард Адерли. Конечно. Тот самый мямля, который в начале пятого курса вдруг нашёл в себе смелость отрезать уродливую чёлку, перестать сутулиться и вспомнить, что он вообще-то сын главы Отдела мракоборцев. Праведный заучка с лицом святого из витража и привычкой снимать факультетские очки при каждой встрече. Человек, который произносил «Блэк, правила существуют не для украшения школьного устава» так, словно лично родился из школьного устава.       Он. Не Сириус.       — И почему именно он?       Елена покраснела сильнее, а Сириус почти пожалел, что спросил.       — Он красивый, умный, чистокровный… Его родители не из нашего круга, а из Министерства. Если матушка узнает, что мой жених кто-то вроде него, то точно не запретит. А ещё… мне кажется, он очень надёжный. Вот…       Сириус посмотрел на Темзу. Именно. Ричард Адерли был тем, кого могла одобрить Розетта Ламберте. Достаточно благородный, достаточно правильный, достаточно удобный для красивой семейной истории. Не беглец. Не вычеркнутый сын. Не мальчишка на мотоцикле, у которого из будущего остались только куртка, друзья и дурная идея ограбить Гринготтс.       Надёжный. Слово оказалось хуже пощёчины.       — Понятно, — он сжал кулаки и спрятал руки в карманы. — Ну хорошо... Думаю, смогу найти Амортенцию для тебя в Лютном переулке.       Елена просияла. И это добило сильнее самой просьбы.       — Правда? Спасибо, Сириус!       Она обняла его быстро, радостно, без всякой светской осторожности. Уткнулась лицом ему в плечо, и он на мгновение закрыл глаза.       Вот так. Вот, значит, каково это — получить от неё то, чего хотел, ровно тогда, когда это уже тебе не принадлежит.       — Ты не волнуйся, у меня есть деньги, — затараторила она. — Я всё лето работала у мамы в салоне, она выплатила мне зарплату. А ещё отец никогда не отказывает на личные расходы. Я скажу, что… что мне нужна дорогая ткань для мантии или новые туфли. Он всё равно их не отличает, они для него все одинаковые.       Сириус криво усмехнулся и поднял руку. Пальцы легли ей на волосы. Без ленты они были мягче, беспорядочнее, теплее. Он провёл ладонью по спутанным прядям так осторожно, чтобы она ничего не поняла.       Ладно. Не нужна ему её любовь. Пусть так. Может, Адерли надоест ей, как надоедали другие. Может, план развалится. Может, торговец в Лютном окажется мошенником, флакон — подделкой, а вся эта затея — очередной красивой глупостью Елены Ламберте, обречённой умереть от соприкосновения с реальностью.       — Всегда пожалуйста, Уитта.       Она отстранилась и улыбнулась. Сириус улыбнулся в ответ. Получилось почти безупречно, и Уитта ничего не заметила.       Но для самой Елены план, при всей его соблазнительной стройности, почти сразу начал трещать по швам.       Она не учла Регулуса Блэка. Он существовал в её жизни давно: младший брат Сириуса, серьёзный мальчик с серыми глазами, вечной собранностью и выражением лица, которое плохо сочеталось с возрастом. Но Елена не подумала о нём как о настоящей угрозе. Напрасно.       Если Сириус больше не подходил на роль будущего мужа, помолвка не исчезала сама собой. В глазах Вальбурги Блэк Елену можно было просто переложить к следующему сыну, как фамильное украшение из одной шкатулки в другую. Звучало отвратительно. На деле было не лучше.       Они сидели во втором саду дома Ламберте. Сам дом стоял в Лондоне, на Мэйда-Вэйл, но задняя дверь, если открыть её правильным ключом, выводила совсем не во двор, а в магическую часть старого семейного участка — в деревню на границе Беркшира и Уилтшира, где воздух пах влажной травой, а за живой изгородью начинался тёмный лес.       Регулус сидел напротив с чашкой в руках. На нём были тёмные брюки, белая рубашка с застёгнутым воротом и жилет глубокого зелёного цвета, расшитый серебряной нитью по краям. Слишком безупречно для летнего чаепития. Слишком взросло для мальчишки, которому ещё не исполнилось шестнадцать. Тонкие пальцы держали фарфор аккуратно, спина оставалась прямой, а лицо — хмурым, словно он заранее устал от любого разговора, который должен был состояться.       Елена размешивала чай дольше, чем нужно. Ложечка звякнула о край чашки. Регулус поднял глаза.       — Ты хотела поговорить.       Елена едва не поморщилась. Вот за это она его и уважала — и за это же разговоры с ним порой хотелось закончить сразу после их начала.       — Рег, слушай… — она отложила ложечку на блюдце. — Мне кое-кто нравится. И… ты можешь поговорить с Вальбургой? Чтобы помолвки не было.       Регулус посмотрел на неё усталым серым взглядом.       — За два месяца от меня сбегает уже вторая невеста. Боюсь, у матери начнётся нервный тик.       Елена сразу вспомнила июльский бал в поместье Малфоев. Авелин тогда отказала Регулусу прилюдно. Не истерично, не грубо, даже почти изящно — но отказала. А потом станцевала с юношей в маске Ворона так, что половина зала подавилась собственным любопытством. Елена смотрела на это и испытывала странную смесь ужаса и восторга.       Вот так, оказывается, можно. Просто взять и выбрать. Елена пока так не умела.       — Ну пожалуйста, Регулус, — произнесла она мягче. — Ты же и сам этого не хочешь.       Он отвёл взгляд к лесу. В лице ничего не дрогнуло, но Елена поняла: попала.       Кажется, о его чувствах уже давно знали все, кроме самой Авелин. И Сириуса, которому до младшего брата не было дела с той же последовательностью, с какой он игнорировал семейные обеды, приличия и советы старших.       Регулус поставил чашку на блюдце.       — Я вряд ли смогу открыто высказать протест.       — Но?..       — Но могу потянуть для тебя время. Если у тебя с этим парнем всё будет серьёзно, вы просто поставите мать перед фактом. А я… подстроюсь под ситуацию.       Елена выдохнула с таким облегчением, что едва не расплескала чай.       — Так и сделаем. Спасибо, Регулус.       Он кивнул. Затем добавил, всё ещё глядя на густую кромку леса:       — Главное, чтобы твой избранник хотя бы не был нищим полукровкой из трущоб.       Слова прозвучали почти безразлично, и от этого стало неприятнее.       Елена опустила взгляд на чашку. Авелин всю весну добивалась внимания Снейпа. На Слизерине и других факультетах над ней уже начали потешаться сильнее обычного. «Малфой окончательно спятила», «променяла приличных женихов на слизеринского оборванца», «ещё большее позорище, чем раньше» — Елена слышала достаточно, чтобы злиться. Чужой смех по своим всегда резал слух иначе.       Но понять Авелин она всё равно не могла. Снейп был… Снейпом. Угрюмым, некрасивым, с вечной тенью под глазами. Авелин Малфой рядом с ним смотрелась неправильно. Почти вызывающе.       А Регулус смотрел на лес так, словно это неправильное уже давно застряло у него в груди.       — Не волнуйся, Рег, — Елена улыбнулась, хотя он на неё не смотрел. — Думаю, всё пройдёт как надо.       — Очень на это надеюсь.       И всё действительно пошло по плану. Сириус достал Амортенцию к концу сентября. Не обычную школьную дурь, не дешёвую дрянь из лавки, где продавец подмигивает чаще, чем моргает. Настоящую. Дорогую. Сваренную по закрытому рецепту, о котором приличные люди знали достаточно, чтобы делать вид, будто не знают ничего.       Он передал ей флакон в Хогсмиде, за углом одной из лавок. Выглядел спокойно, даже скучающе, и Елену это немного обидело. Мог бы проявить больше торжественности. Она, между прочим, делала шаг к новой жизни.       — Уверена? — спросил Сириус.       — Конечно.       — Последний шанс передумать.       — Сириус.       Он криво усмехнулся.       — Как скажешь, Уитта.       К концу октября Ричард Адерли был от неё без ума. Сначала он начал задерживать взгляд. Потом искать её после занятий. Потом сам предложил проводить до гостиной, и Елена едва не рассмеялась от восторга прямо в коридоре. Всё происходило именно так, как она представляла: мягкие улыбки, разговоры, его ладонь под её локтем, внимательность, от которой кружилась голова. Ричард говорил спокойно, смотрел прямо и словно наконец-то видел её по-настоящему.       Елена убеждала себя, что так и должно быть. Зелье лишь подтолкнуло. Дальше — она сама. Ведь она красивая. Умная. Достойная. Разве Ричард не мог полюбить её без магии? Мог. Конечно, мог. Он просто раньше не замечал. Был слеп. Слишком правильный, слишком погружённый в эту свою несуразную Летицию Макалистер. А теперь прозрел.       Очень удобная мысль. Елена держалась за неё крепко.       Матушка и отец поссорились с Вальбургой и Орионом так громко, что несколько дней в доме Ламберте пахло не духами, а дипломатической катастрофой. Розетта ходила с каменным лицом, отец прятался за банковскими отчётами, а Елена впервые за долгое время чувствовала не страх, а победу.       Ей больше не нужно выходить за Блэка. Ричард бросил Летицию Макалистер. Та не была благородной, и это делало историю ещё неприятнее. Девушка из очень бедной семьи, с вечно аккуратно зашитыми манжетами и хитрыми глазами. Елена старалась не думать об этом. Лета была серой, скучной и цеплялась за Ричарда так, словно имела на него право. Теперь права не имела. Всё стало так, как Елена хотела.       Но складная картина мира начала крошиться на седьмом курсе, в декабре, когда вышла та самая первая полоса «Пророка» про её отца.       Газета лежала на столе, и Елена сначала не поняла, почему все так странно молчат. Потом увидела свою фамилию.       Имя Гектора стояло крупно, чёрно, безжалостно. Дальше были слова, от которых буквы расплывались: подозрения, убийства, пытки, Пожиратели смерти, источники в Министерстве, расследование. Отец на фотографии выглядел как обычно: усталый, сдержанный, с аккуратно зачёсанными волосами и выражением человека, привыкшего отвечать только на те вопросы, которые сам считал достойными.       С этого дня она перестала быть обаятельной Еленой Ламберте. Красивой гриффиндоркой с корнями французской вэйлы. Девушкой Ричарда Адерли. Дочерью владелицы модного салона, которая умела подобрать туфли к любому платью.       Теперь она стала дочерью монстра. А дочь чудовища, как быстро выяснилось, тоже чудовище. Только поменьше, моложе и с более удачно подобранной причёской.       Розетта сбежала от мужа вскоре после той газеты. Именно сбежала — хотя сама, конечно, называла это временным переездом из соображений репутационной безопасности. Она купила квартиру, забрала Елену и несколько сундуков с платьями, украшениями, документами и тем количеством злости, которого хватило бы на небольшой пожар. Гектор остался в доме один, если не считать деловых писем и той мёртвой тишины, которая появляется там, где семья перестала делать вид, что является семьёй.       Квартира была дорогой, светлой, безупречно обставленной и совершенно чужой. Елена спала в новой комнате, смотрела на аккуратные шторы и думала, что её жизнь снова переехала без её разрешения.       Семья Ричарда и без того смотрела на неё неравно. Руфус Адерли держался корректно. Он был суровым человеком, но справедливым в пределах собственной системы координат. Эдмунд, старший брат Ричарда, проводивший большую часть времени во Франции, относился к ней даже тепло, насколько мог человек, привыкший оценивать людей по делам, а не по происхождению ткани на платье.       Мэрилин Адерли не признавала Елену вовсе. Не невесткой. Не девушкой сына. Не хотя бы приличной знакомой. Для неё Елена оставалась дочерью белошвейки и банковского клерка, которые слишком ловко научились притворяться благородными. Салон Ламберте мог одевать половину чистокровной Британии, но в глазах Мэрилин это только ухудшало дело: люди с настоящим положением не должны жить за счёт чужих подолов.       После первой полосы презрение стало почти осязаемым. Но Ричард стоял на своём.       — Мы поженимся, — сказал он однажды так спокойно, что Елена едва не расплакалась от благодарности.       Едва — потому что под благодарностью уже шевелился вопрос. Он сказал бы это без зелья? Она не знала. И именно незнание оказалось первым настоящим наказанием.       Потом Тот-Кого-Нельзя-Называть убил Руфуса Адерли. После похорон Ричард изменился. Не сразу и не резко. Просто в нём исчезла та мягкость, которой Елена так гордилась, считая своей победой. Он стал собраннее, суше, чаще задерживался в Отделе, реже улыбался за ужином. Иногда смотрел в одну точку так долго, что Елена не решалась звать его по имени.       И уже после этого он попросил её отказаться от общения с Авелин и Цисси.       Ричард говорил мягко, ровно, почти заботливо. Объяснял, что это опасно. Что вокруг Малфоев слишком много слухов. Что Люциус может быть связан с Пожирателями смерти. Что Нарцисса теперь фактически часть этой семьи. Что Авелин… Авелин слишком близко к ним всем, как бы Елена к ней ни относилась.       Она пыталась спорить. Люциус — да, в это ещё можно поверить. Он всегда выглядел так, словно родился с готовым списком людей, которых однажды придётся презирать. Но Авелин? Авелин, которая ненавидела всю эту чистокровную мерзость не меньше самой Елены. Она была одарённой в науке и при этом не способной нормально совладать с палочкой. Авелин могла быть резкой, безумной, опасной для школьного имущества — но не для чужой жизни. Это звучало как последняя глупость.       Ричард выслушал. А потом сказал, что после смерти отца больше не может позволить себе рисковать.       И она послушалась, ведь красивые решения всегда требуют жертв. Елена повторяла это как правило.       Перед самой свадьбой пришла новость о Гекторе Ламберте.       Розетта закрылась в спальне их квартиры и впервые за много лет кричала так громко, что Елена сидела в гостиной, сжимая в руках белую перчатку от свадебного наряда, и не могла заставить себя подняться.       Она чувствовала не ужас, а облегчение. За это стало стыдно так сильно, что она согнулась пополам и прижала перчатку ко рту.       Елена никогда не считала отца жестоким. Он не кричал на неё, не поднимал руку, не запирал в комнате. Он всегда давал ей деньги на ткани, путал названия туфель, спрашивал, не устала ли она после примерок. Но за годы газет, шёпота и чужих взглядов Елена сама уверовала в то, что Гектор Ламберте — монстр.       И успела привыкнуть к этой мысли. Оказалось, привыкнуть можно даже к чудовищу в собственной семье.       Свадьба всё равно прошла прекрасно. В саду под прозрачным магическим куполом стояли белые стулья, цветочные арки и зачарованные свечи, не гаснущие от ветра. Над куполом медленно собирались тяжёлые облака, но внутри всё оставалось светлым, сухим, почти сказочным. Цветы пахли густо и сладко. Музыка лилась мягко. Гости улыбались с той осторожностью, с какой улыбаются на торжествах, где слишком много семейных трещин спрятано под кружевом.       Прекрасно — в том смысле, в каком прекрасными бывают дорогие спектакли, где актёры ненавидят друг друга, но костюмы сшиты безукоризненно.       Матушки так и не примирились. Розетта держала лицо с такой силой, что могла бы расколоть зеркало одним взглядом. Мэрилин Адерли смотрела на сад, цветы, гостей и саму невесту с выражением женщины, вынужденной присутствовать на торжестве в честь стихийного бедствия.       Ричард был красив, строг и бледен. Елена — безупречна. Платье сидело идеально. Она проследила за этим лично. Кружево не топорщилось у плеч, корсет держал линию талии, шлейф ложился мягкой волной. Цисси, будь она рядом, наверняка оценила бы вышивку. Авелин сказала бы что-нибудь колкое цветочную композицию, а потом поправила бы ей фату так аккуратно, словно делала не жест, а маленькое благословение. Но их не было.       Зато без приглашения явилась Летиция Макалистер. Тощая, злая, в убогом платье, она ворвалась в сад и попыталась устроить сцену. Потом почти драку. Её довольно быстро вывели, но Елена успела увидеть в её глазах такую ярость, что на несколько секунд под куполом стало нечем дышать.       Сумасшедшая, решила она тогда. Только сумасшедшая может спустя три года после расставания явиться на чужую свадьбу и попытаться разрушить то, что давно решено. Эта мысль помогла выпрямиться.       Сириус тоже пришёл. Елена увидела его не сразу. Свадебная суматоха затягивала: поздравления, улыбки, руки, кольца, голоса, бокалы, чужие духи, белые цветы, шорох ткани. А потом взгляд выхватил знакомую фигуру у одной из цветочных арок.       Сириус стоял чуть в стороне. Взрослее, чем она помнила. Всё ещё красивый до раздражения. Всё ещё с той тенью насмешки у губ, без которой лицо казалось бы чужим.       Елена обрадовалась так сильно, что едва не забыла о фате. Он остался её единственным другом со школы. Авелин исчезла из её жизни по требованию Ричарда. Нарцисса — вместе с прежним кругом, прежними разговорами, прежними девичьими планами. Регулус отдалился, растворился в семейных делах Блэков и тени собственной фамилии. А Сириус пришёл.       Из-за суматохи они почти не поговорили. Он поймал её на минуту между поздравлениями, склонился к руке с преувеличенной торжественностью и пробормотал:       — Выглядишь неприлично дорого, Уитта.       — А ты неприлично растрёпан для свадьбы.       — Старался соответствовать настроению.       Она улыбнулась. Хотела сказать больше. Спросить, как он. Сказать, что рада. Что скучала. Что всё стало странным без их перепалок и его дурацкого прозвища.       Но кто-то позвал её — Мэрилин смотрела через весь сад так, словно была готова уличить в измене. Елена только сжала пальцы Сириуса на прощание и вернулась к собственной красивой жизни.       А потом Ричард начал произносить свадебную клятву. Сначала она слушала правильно. Улыбалась сквозь положенное волнение, держала взгляд на женихе, чувствовала под пальцами прохладный букет. Его голос был ровным, красивым, надёжным. Он говорил о верности. О защите. О семье. О том, что будет рядом.       Каждое слово должно было стать победой. Она добилась этого. Ричард Адерли стоял перед ней и обещал быть её мужем. Мать больше не могла выдать её за Блэка. Вальбурга проиграла. Летицию вывели из сада. Все смотрели на Елену — красивую, принятую, почти спасённую.       И вдруг ей стало страшно так, словно под ногами наконец-то ощутимо пошёл треск, давно спрятанный под ковром.       Елена подняла глаза на Ричарда. Он смотрел на неё с любовью. Тёплой. Настоящей на вид. Почти болезненно искренней.       И она не знала, где в этом взгляде он сам. Где заканчивалось зелье. Где начиналась привычка. Где его воля успела срастись с её желанием настолько плотно, что уже не отделить одно от другого.       Букет дрогнул в пальцах. Елена вдруг оглянулась, и взгляд сам нашёл Сириуса. Он стоял у цветочной арки и смотрел на неё. Впервые за весь день без насмешки и привычной защиты. В его лице была такая плохо скрытая горечь, что ей самой стало дурно.       Для Елены Сириус был самым близким другом. Мальчишкой из детства, занозой под кожей, спасительным шумом в душном зале. Тем, кто знал слишком многое и всё равно пришёл. Тем, кто видел её до этой фаты, до Ричарда, до тщательно сшитой победы.       И в его взгляде она вдруг увидела не ревность. Не обиду. Не то, для чего у неё не было слов. Потерю. Словно он уже хоронил ту Елену, которая смеялась на мосту без правил, без чужой фамилии впереди.       Она посмотрела обратно на Ричарда. На его глаза. На красивое лицо. На клятву, которую он произносил так, словно каждое слово принадлежало ему. И впервые подумала: это всё неправда. Не торжество. Не любовь. Не победа. Не спасение. Даже она сама — не настоящая.       Однако менять что-либо означало признаться. Там же, в саду Елена должна была повернуться к Ричарду и рассказать правду. Что он хороший человек. Честный. Верный. Надёжный — да, именно это качество когда-то казалось ей спасением. И что его любовь к ней появилась не сама. Её сварили в чужом котле, купили на отцовские деньги и подмешали в жизнь так аккуратно, что теперь уже нельзя было отделить настоящее чувство от наведённого. Возможно, он никогда её не любил.        Ричард закончил клятву. Его пальцы легли поверх её руки — тёплые, уверенные. Он ждал.       Елена улыбнулась. Слёзы скатились по щекам, и гости наверняка решили, что это счастье. На свадьбах слёзы выглядят уместно. Ими украшают торжество не хуже кружев и белых роз.       — Клянусь, — произнесла она.       Голос не дрогнул. В этом, пожалуй, и заключался её главный талант.       После свадьбы они поселились на Мэйда-Вэйл. Первые недели Елена ходила по знакомым комнатам с чувством, что декорации снова расставили за неё. Только теперь в них появились муж, фамилия Адерли и шкаф для свадебного платья, куда она однажды убрала фату и долго стояла рядом, не решаясь закрыть дверцу.       В сентябре того же года пришла новость о пропаже Регулуса Блэка. Газета лежала на столе в утреннем свете. Ричард уже ушёл в Отдел, Розетта прислала сову с очередным советом по ведению дома, а Елена собиралась разобрать почту и выбрать ткань для новых портьер в гостиной. Очень взрослая, очень замужняя задача. Почти смешная.       Потом она увидела фамилию. Блэк. Заметка оказалась маленькой, сухой, спрятанной не на первой полосе, и это почему-то показалось особенно жестоким. Регулус не заслуживал быть мелкой новостью между разговорами о мерах безопасности и очередными министерскими заявлениями.       Елена перечитала новость несколько раз. В памяти поднялся очередной приём, смеющийся кучерявый мальчишка, что прячется под столом и вместе с Авелин доводит брата закусками с сыром до состояния, близкого к истерике. Затем всплыл сад, фарфоровая чашка в тонких пальцах, зелёный жилет с серебряной вышивкой, усталый взгляд пятнадцатилетнего мальчика.       Теперь ему было восемнадцать. Всего восемнадцать.       В этом возрасте ещё можно было злиться на брата, ревновать к чужому выбору, делать вид, что сердце не болит. Впереди должна была быть жизнь. Длинная, сложная, неправильная — но жизнь.       Вечером Ричард прочитал заметку без видимого потрясения.       — Его давно подозревали в связях с Пожирателями смерти, — произнёс он, складывая газету. — Вероятно, свои же и убрали. У них это обычная практика. Провинился, не угодил, попытался выслужиться — итог один.       Елена сидела напротив и смотрела на его руки.       — Регулусу… было восемнадцать. Он же только закончил школу…       Ричард поднял глаза.       — Возраст редко мешает людям выбирать не ту сторону.       Она опустила взгляд. Спорить было бессмысленно. Ричард говорил из Отдела, из войны, из той усталости, что успела въесться в черты лица. А Елена — из памяти, где Регулус всё ещё играл в квиддич или вёл беседы на светских приёмах.       По нему нельзя было горевать вслух. Слишком опасная фамилия, много подозрений. Елена убрала газету в нижний ящик секретера. Но поздно ночью достала её снова и горько заплакала.       Вина росла медленно. Сначала она пряталась в мелочах. В том, как Ричард целовал её в висок перед уходом. Как спрашивал, не устала ли она после долгого дня. Как приносил ей чай в кабинет, если видел, что она засиделась над выкройками. Как поправлял плед на её коленях, когда в доме становилось прохладно. Как улыбался, проходя мимо гостиной, где она разбирала альбомы и письма.       Каждый нежный жест становился новой петлёй, и Елена почти решилась рассказать правду.       Не сразу. Сначала написала письмо. Сожгла. Потом написала ещё одно, короче. Тоже сожгла. После третьего черновика долго сидела у камина, глядя, как пепел оседает на тёмной решётке.       Нужно было сказать лично. Дождаться вечера, закрыть дверь, попросить Ричарда сесть. Начать с самого страшного, пока смелость не рассыпалась.       В декабре целительница сообщила ей о беременности. Елена вышла из кабинета с ледяными пальцами и таким спокойным лицом, что Ричард, ожидавший в коридоре, сначала улыбнулся. Потом увидел её глаза и побледнел.       — Что-то не так?       Она посмотрела на него и поняла: теперь правда убьёт не только их брак. Ричард может возненавидеть её. Это Елена заслужила. Но ребёнок? Маленькая жизнь, ещё незаметная для мира, уже окажется внутри чужого приговора. Дочь или сын, родившиеся в семье, где любовь началась с украденной воли.       В тот вечер Елена сожгла все черновики признания. Огонь съел пергамент быстро, почти жадно. Ричард стоял в дверях гостиной и ничего не спрашивал. Наверное, думал, что она опять нервничает из-за матери, бизнеса или войны, а ей стало стыдно за то, как легко это молчание её спасло.       Девочка родилась седьмого августа. День выдался жарким, липким, с белёсым небом и тяжёлым воздухом. Елена потом помнила всё обрывками: боль, голос целительницы, Ричарда у изголовья, его руку, сжатую так крепко, что утром на коже остались следы её ногтей. Розетта командовала врачами из соседней комнаты и пугала всех одной интонацией.       А потом дочь закричала. Тонко, сердито, возмущённо — словно ей сразу не понравился мир, куда её вытащили без предупреждения.       Елена засмеялась и расплакалась в один миг. Ричард стоял рядом с ребёнком на руках, растерянный и счастливый до полной беспомощности. Волосы упали ему на лоб, рукав рубашки помялся, взгляд стал совсем юным. Он осторожно передал дочь Елене, словно держал не младенца весом в несколько фунтов, а всю оставшуюся жизнь.       — Мария Констанция, — сказал он. — Пусть будет любима постоянно.       Елена посмотрела на дочь. Крошечное красное лицо, сжатые кулачки, влажные тёмные волосики у висков. Мария недовольно сморщилась, открыла рот и снова возмутилась — уже тише, но с характером.       Елена поцеловала её в лоб. И не сказала Ричарду, что Мария — ещё и печальная.       Констанция звучало как обещание. Постоянство. То, чего Елена никогда не умела ни дать, ни удержать.       В тот день она поняла, что ради дочери можно проглотить любую вину. Мари не виновата в том, что её мать когда-то испугалась, захотела красивой судьбы и совершила страшный грех под видом выхода. Мари не должна расплачиваться за школьную глупость, гордыню и флакон, переданный в Хогсмиде за углом лавки.       Елена прижала дочь к себе и закрыла глаза. Правда подождёт. Однако со временем это «потом» стало единственным способом жить.       Склеенная по швам картина мира снова пошла трещинами через год, в Хэллоуин.       Вечером Ричард вернулся поздно. Елена сидела на кухне в халате, с остывшим ужином перед собой. Мария наконец уснула в детской после особо активной игры с куклами, которые в итоге остались без голов. За окном моросило; вода стекала по стеклу тонкими дорожками. Лампа над столом давала жёлтый круг света, углы кухни тонули в полумраке.       Ричард снял мантию, повесил её на спинку стула и долго молчал. Елена отложила вилку.       — Что случилось?       Он поднял на неё глаза. Зелёные, усталые, пустые.       — Поттеры мертвы.       Кухня на миг ушла из-под ног. Елена знала их со школы скорее по Сириусу, чем по-настоящему. Джеймс Поттер — шумный, самоуверенный, вечно рядом с Блэком. Лили — рыжая гриффиндорка с прямым взглядом, с которой они иногда вместе сидели в Большом Зале. Потом были редкие упоминания в газетах, разговоры о войне, слухи об Ордене, чей-то шёпот о том, что у них родился сын.       — А их… ребёнок? — спросила она глухо.       — Жив. Его забрал Дамблдор.       Воздух вернулся, но ненадолго. Ричард сел напротив, провёл рукой по лицу и произнёс суше:       — Их предал Сириус Блэк.       Вилка выпала из пальцев Елены и звонко ударилась о кафель.       — Что?       Ричард даже не посмотрел на вилку.       — Его взяли под стражу после взрыва на оживлённой улице. Двенадцать магглов погибли. Питер Петтигрю тоже.       Елена встала так резко, что стул скрипнул по полу.       — Но этого не…       — Я понимаю, вы были друзьями, — Ричард говорил ровно, почти бережно. — Но есть голые факты, дорогая. Мне нужно вернуться в Отдел. Я буду вести допрос.       — Он этого не сделал.       — Елена…       — Он не мог! — голос сорвался, и она испугалась, что разбудит Мари, но остановиться уже не вышло. — Как ты не понимаешь? Сириус не такой. Он бы не предал Поттера. Он… он считал его семьёй!       Ричард поднялся.       — Елена.       Она замолчала. Точно таким же тоном он говорил с ней в «Кабаньей голове», когда застал рядом с Авелин. Тогда ей стало стыдно и страшно. Сейчас — холодно.       — Есть голые факты, — продолжил он. — Сириус Блэк убил магглов и Петтигрю. От Питера остался один палец.       Елена посмотрела на свои руки. Они дрожали.       — Ричард, я очень прошу. Проведи полноценное расследование. Поговори с ним. Проверь всё. Сириус… он не способен на такое.       Красивые глаза Ричарда стали жёсткими.       — Следствие разберётся.       — Но ты… ты ведь сам идёшь на допрос.       — Да.       — Тогда… услышь его.       Молчание легло между ними тяжёлой плитой. Из детской донёсся сонный всхлип Марии. Елена вздрогнула. Ричард повернул голову к двери, но не пошёл.       — Я сделаю свою работу, — сказал он беспристрастно. — А тебе лучше держаться подальше от этого дела. Как и от него.       Он взял мантию и вышел. Елена осталась на кухне одна. Вилка лежала на кафеле у ножки стола, блестящая, нелепая. Она наклонилась, подняла её и вдруг вспомнила не один разговор, а десятки мелочей сразу: Сириуса за гриффиндорским столом, его усмешку над её лентами, украденное пирожное с тарелки, записку с кривым рисунком собаки на полях, его ладонь, подставленную ей при прыжке из окна, и лицо в Хогсмиде, когда он спросил, уверена ли она.       Нет. Сириус мог быть безрассудным. Жестоким на язык. Глупым от гордости. Но он не мог продать человека, которого называл братом. Елена знала это так же твёрдо, как своё имя.       В камере Сириус Блэк уже не верил в чудеса. Чудеса закончились со слезами Хагрида, развороченной улицей и смехом, вырвавшимся из горла не от веселья, а от невозможности умереть прямо там.       Джеймс и Лили мертвы. Гарри жив. Эта мысль держала его за ворот сильнее мракоборцев. Гарри Поттер жив. Маленький, невозможный мальчишка с глазами Лили и чёрными волосами Джеймса. Значит, ночь не сожрала всё. А Питер…       Сириус сидел на жёсткой скамье в полосатой тюремной робе, в сырости и запахе чужого страха, и сжимал зубы так сильно, что болела челюсть.       Крыса. Трусливая, жалкая крыса. Перед глазами снова вставало лицо Питера, его визг, палец на мостовой — аккуратный, мерзкий финал чужой игры. Если бы Сириус успел. Если бы понял раньше. Если бы не предложил сменить Хранителя. Если бы не поверил… Список «если» оказался длиннее жизни.       Ричард Адерли пришёл на допрос с ровным лицом и зелёными глазами покойного отца. Сириус даже усмехнулся, когда его ввели.       — Адерли. Какая честь.       Ричард не отреагировал. Вопросы шли сухо, по протоколу. Где находился. Что видел. Почему смеялся. Как оказался на месте взрыва. Когда последний раз контактировал с Петтигрю. Сириус сначала отвечал. Потом понял: перед ним не человек, ищущий правду. Перед ним уже готовый приговор с пером в руке.       Адерли всё решил до входа в камеру. Возможно, давно. Ещё со школы, когда Сириус портил репутацию Гриффиндора одним своим существованием, а Елена смотрела на него с той смесью раздражения и доверия, какую Ричарду, может, никогда не удавалось заслужить без чужой помощи.       — Ты ведь знаешь, что я не предавал Джеймса, — бросил Сириус под конец.       Ричард поднял глаза от пергамента.       — Я знаю, что двенадцать магглов мертвы.       — Питер жив.       Перо остановилось.       — От него остался палец.       Сириус наклонился вперёд, насколько позволяли закованные руки.       — Он анимаг.       На лице Ричарда не дрогнул ни один мускул.       — Незарегистрированный анимаг Питер Петтигрю. Удобно.       Сириус рассмеялся. Коротко. Хрипло. Без радости.       — Конечно. Гораздо удобнее считать, что я взорвал улицу и убил лучшего друга.       — Допрос окончен, мистер Блэк.       Вот и всё. Попыткой докопаться до правды это не было. Лишь аккуратной печатью на уже закрытой двери.       После заседания Визенгамота Сириус смотрел в пол. Камень под ногами расплывался тёмными пятнами. Мракоборцы держали крепко, но он едва чувствовал их пальцы. Журналисты гудели вокруг сплошным роем. Вспышки магических камер резали глаза. Кто-то выкрикнул вопрос. Кто-то назвал его убийцей. Кто-то потребовал взглянуть сюда.       Он не поднял головы. Пусть смотрят на волосы. На робу. На цепи. На всё, что угодно.       Где-то впереди открылась дверь. Поток воздуха принёс запах дождя, мокрой шерсти и чернил.       И вдруг белый шум разрезал до боли знакомый голос.       — Сириус!       Он вскинул голову. Елена пыталась пробиться сквозь толпу. Заплаканная, бледная, без шляпки, с выбившимися из причёски волосами. Её удерживали охрана и Ричард. Она дёрнулась к нему так отчаянно, что один из мракоборцев выругался.       — Остановитесь, он не виноват! Сириус!       У него перехватило горло и дыхание.       — Скажи им! — крикнула она. — Скажи, что ты не виноват! Почему ты им не сказал?!       Сириус смотрел на неё, и глаза впервые за эти дни начало жечь.       Уитта. Единственная среди всей этой толпы, среди мантии Визенгамота, перьев журналистов, холодных лиц и готовых приговоров, она кричала не «убийца».       Она верила.       Ричард сжал её плечи, пытаясь оттащить назад. Елена снова рванулась.       — Сириус!       Он мог сказать правду. Выкрикнуть про Питера, про Хранителя, про крысу. Биться, плеваться, орать, проклинать всех до хрипоты. Но Гарри был жив. Питер исчез. Дамблдор молчал. Визенгамот уже поставил на нём крест.       Сириус лишь криво усмехнулся. Так, чтобы она увидела. Так, чтобы запомнила не слёзы. Пока Уитта верит в его невиновность, он выдержит. Даже Азкабан.       Для Елены начался бюрократический ад. Она писала апелляции. Сначала сама, потом с помощью юристов, потом снова сама, потому что юристы быстро начинали говорить осторожно, смотреть в сторону и объяснять, что дело политически сложное. Она платила адвокатам, спорила с секретарями, стояла в очередях у Министерства, отправляла письма, получала сухие отказы.       Пересмотр невозможен. Оснований недостаточно. Приговор вынесен. Дело закрыто.       Она не считала, сколько раз просила, требовала, унижалась. Кажется, около десяти. Может, больше. Бумаги копились в ящиках, на столе, в сумке. Мари училась ходить, потом самостоятельно держать ложку и вилку, а Елена ночами сидела над очередным прошением, пока чернила не начинали плыть перед глазами.       Ричард злился. Сначала тихо. Потом жёстче.       — Ты позоришь нашу семью.       — Я пытаюсь спасти невиновного.       — Нет, ты пытаешься оправдать Блэка.       — Потому что он не…       — Довольно.       Так заканчивались почти все разговоры. После исчезновения Того-Кого-Нельзя-Называть мракоборцы начали отлавливать Пожирателей смерти с яростью, копившейся годами. Ричард всё чаще пропадал в Отделе. Дом на Мэйда-Вэйл наполнялся его отсутствием: остывший чай, неразобранная почта, пустое место за столом, мантия на крючке в прихожей уже под утро.       Ему поручили специальное задание. Елена не знала подробностей. Когда спрашивала, Ричард отвечал: «Так безопаснее». После всего случившегося эта фраза звучала уже не заботой, а стеной.       В конце ноября «Пророк» снова лёг на стол, и Елена долго не могла взять его в руки. Фамилия Малфой бросалась в глаза сразу. Рядом стояла фотография пятилетней давности — с того самого бала, где Авелин была ещё школьницей, светловолосой, гордой, в красивом платье и с выражением лица, обещающим неприятности каждому, кто решит подойти без уважительной причины.       У Елены в альбоме лежали снимки с того вечера. Авелин на одном из них стояла рядом с ней; кто-то поймал момент, где они смеялись, склонившись друг к другу, пока взрослые на заднем плане делали вид, что не замечают девичьей болтовни.       Елена не доставала тот альбом уже много лет. Теперь старая фотография в газете выглядела почти издевательством. В заметке не было той живой Авелин. Только дата, сухие формулировки, официальная сдержанность.       Елена перечитала её. Потом ещё раз. Перед глазами стояла не девушка из слухов и запретов Ричарда, не опасная сестра Люциуса, не имя рядом с подозрениями. Стояла девочка в дальнем углу коридора башни Гриффиндора, с блокнотом, пятном чернил на манжете и горящими азартом серыми глазами. Потом — влюбленная Авелин, перебирающая волосы своего Снейпа с таким шокированным выражением лица, что Елена тогда чуть не засмеялась.       Елена Адерли закрыла лицо руками. Она теряла всё, что когда-то было дорого. Сириус — в Азкабане. Регулус — пропал. Авелин — мертва. Нарцисса — за закрытой дверью чужой фамилии. Оставались Мария, вина и Ричард, уходящий всё дальше в работу, где ему, видимо, было проще дышать.       И мир рухнул окончательно, когда в январе тысяча девятьсот восемьдесят второго Ричард погиб на задании.       Кенсал-Грин в день похорон казался вымытым до серого. Дождь то начинался, то стихал, оставляя на чёрных зонтах мелкую дрожь капель. Старая плакучая ива над могилой склоняла ветви так низко, что они касались мокрой земли. Глина липла к подолу. Цветы темнели под водой. Мраморные плиты вокруг блестели, холодные и равнодушные.       Мария осталась с Розеттой. Елена не хотела, чтобы дочь видела её такой. Не хотела, чтобы слышала, как Мэрилин Адерли шипит проклятья, стоя у гроба сына с белым лицом и мёртвыми глазами. Не хотела, чтобы Летиция Макалистер, явившаяся в чёрном платье и с правом на горе, которого у Елены не получалось отнять даже мысленно, смотрела на ребёнка Ричарда с ненавистью.       Лета стала для неё злым роком. Появлялась там, где жизнь рвалась по шву: на свадьбе, на похоронах, в каждом воспоминании о Ричарде, украденном до начала.       Мэрилин сказала, что Елена принесла её сыну несчастье. И Елена ей верила.       Виновата только она. В гордыне. В эгоизме. В привороте. В желании получить красивую судьбу любой ценой. В том, что Ричард любил её — или думал, что любит. В том, что Мария теперь будет расти без отца.       Люди расходились постепенно. Сначала дальние родственники. Потом сослуживцы. Потом Мэрилин, почти падающая на руку Эдмунда. Елена осталась.       Она опустилась на колени у свежей земли. Перчатки давно промокли. Пальцы замёрзли, но она всё равно разгребала мокрую глину ладонями, словно могла докопаться до ответа, до прощения, до того Ричарда, чей взгляд у алтаря казался настоящим.       — Прости, — прошептала она. — Прости меня.       Грязь забилась под ногти. Платье испачкалось у коленей. Волосы прилипли к вискам. Елена плакала уже беззвучно, потому что голос закончился раньше слёз.       Ладонь легла ей на плечо. Елена вздрогнула и обернулась.       Нарцисса Малфой стояла рядом в чёрном. Бледная, безупречно собранная, с гладко уложенными светлыми волосами и лицом, где скорбь держалась так же строго, как дорогая вуаль. На перчатках блестели капли дождя с сырым снегом.       — Цисси… — Елена попыталась подняться, но ноги не слушались. — Ты пришла…       — Пришла.       Нарцисса наклонилась и помогла ей встать. Потом достала палочку и убрала грязь с подола платья, с рукавов, с замёрзших рук Елены. Не всю — кое-где тёмные пятна остались, въевшись в ткань. Но достаточно, чтобы Елена снова стала похожа на живую женщину, а не на часть мокрой земли.       — Прими мои соболезнования, Елена. Она кивнула, но ответить что-то внятное не вышло.       Нарцисса наколдовала зонт и отвела её к лавочке у кладбищенской дороги. Ветви ивы шуршали за спиной, дождь стучал по зонтам редких прохожих. Она протянула платок — белый, с тонкой вышивкой по краю.       Елена взяла его обеими руками.       — Спасибо…       — Не за что.       Нарцисса слабо улыбнулась. Раньше её улыбки были мягче, теплее, даже если она старалась казаться сдержанной. Теперь в них жила усталость.       Они не общались почти с окончания Хогвартса. И всё равно рядом с Цисси Елена вдруг почувствовала острую, почти детскую благодарность. За то, что она пришла. За то, что не спросила, почему письма оборвались. За то, что не произнесла имени Ричарда с осуждением. За то, что села рядом и молчала, давая возможность дышать.       — Тебе нужно крепиться, — сказала Нарцисса спустя несколько минут. — Ради дочери.       Елена кивнула. Платок сжался в пальцах. Всхлип вырвался сам, некрасивый, рваный. Нарцисса не отвела взгляда.       — А как… — Елена сглотнула. — Твой сын? Драко, да?       Лицо Нарциссы изменилось. На мгновение в нём появился свет.       — Драко, — подтвердила она. — Он растёт возмутительно быстро. Люциус уже уверен, что он унаследовал безупречный вкус Малфоев, потому что Драко перестаёт плакать, стоит показать ему серебряную погремушку. Но я всё же подозреваю, дело в блеске, а не в родовой эстетике.       Елена всхлипнула и вдруг усмехнулась сквозь слёзы.       — Это замечательно, Цисси.       — А иногда он бьёт его этой погремушкой по пальцам. В такие минуты я почти уверена, что у нашего сына прекрасное будущее в квиддиче. Хорошая реакция.       Елена прикрыла рот платком. Смех получился слабым, мокрым, почти болезненным. Но он был.       Нарцисса посмотрела на дорожку перед ними. Улыбка растаяла.       Елена тоже вспомнила. Газету в конце ноября. Старую фотографию с бала. Фамилию Малфой. И имя, которое она так долго боялась произнести вслух.       — А Авелин…       Нарцисса мрачнела постепенно, словно кто-то медленно затягивал шторы. Она отвела взгляд к могилам.       — Мы… стараемся об этом не говорить.       Елена сжала платок.       — Понимаю.       На самом деле не понимала. Как можно не говорить об Авелин? О человеке, занимавшем столько места в чужой жизни, что после его исчезновения должна была остаться дыра, видная с порога. Но, возможно, Малфои именно так и выживали: закрывали двери, выпрямляли спины, запрещали именам кровоточить на людях.       Елена посмотрела на Нарциссу. Та тоже была одна. При муже, сыне, доме, фамилии — всё равно одна. Война забрала у них не только людей. Она разрезала старые связи, рассадила всех по правильным комнатам и заставила делать вид, что так безопаснее.       — Цисси, — Елена заговорила осторожно. — Мы могли бы… видеться?       Нарцисса повернула голову.       — Видеться?       — Как раньше уже не получится, наверное... Но Мари и Драко ровесники. Они могли бы… играть вместе. Если ты захочешь.       Нарцисса молчала. Елена почувствовала, как внутри снова поднимается стыд. Поздно. Нечестно. Удобно — вспомнить о подруге, когда собственная жизнь рассыпалась. Она уже почти извинилась, уже готова была отступить, но Нарцисса накрыла её руку своей.       — Было бы… славно.       Елена замерла.       — Правда?       — Правда, — Нарцисса посмотрела на могилу Ричарда, потом на мокрую дорожку, уходящую к воротам кладбища. — Детям нужно общение. А нам… нам тоже нужны живые люди рядом.       Елена снова заплакала. Тише, чем у могилы.       Нарцисса не стала её обнимать. Только сидела рядом, держа её за руку поверх чёрной ткани платья.       И впервые за долгое время Елена почувствовала, что рядом с ней осталась тонкая нитка прежней жизни. Не спасение, но начало.