Позорище

      Обычно Эйлин следила за домом в моё отсутствие — без вопросов и попыток навести здесь порядок по своему вкусу. За это я был ей благодарен куда больше, чем мог бы выразить приличной фразой. Она знала цену вещам, оставленным на месте. Иногда молчание — единственная форма уважения, доступная людям с тяжёлым характером и дурной привычкой выживать.       В июле она уезжала в Коукворт и забирала с собой Сепию. Когда-то это удивило меня сильнее, чем следовало. Сплюшка относилась к большинству живых существ с презрением, к отдельным — с воинственной готовностью лишить пальца, к Эйлин же почему-то прониклась терпимостью. Мать, в свою очередь, не стала называть птицу бесполезным пернатым бедствием, хотя имела для этого все основания. Видимо, они сошлись характерами. Оба — отвратительные.       Дом без них стал тише. Я открыл окна на первом этаже, проверил защитный контур у двери, снял пыль с кухонного стола и остановился у шкафа, где Авелин держала чай. Несколько банок стояли в прежнем порядке: лаванда, мята, гвоздика, чёрный чай с апельсиновой коркой, смесь с неприлично ярким запахом ягод. Последнюю она купила в Хогсмиде и потом три недели доказывала мне, что вкус «весёленький» не является научной категорией, но вполне применим к напиткам.       На письменном столе в моей спальне лежал небольшой сосуд из матового стекла. На первый взгляд — чернильница. Дорогая, безвкусная, из тех, что Люциус мог бы поставить в гостиной ради удовлетворения семейной потребности в блеске. На деле внутри хранились его воспоминания о палате в Мунго, о дороге к особому этажу, о двери, за которой лежала Авелин.       Он воспринял Фиделиус спокойнее, чем я ожидал. Точнее, спокойствие далось ему ценой выученной неподвижности лица, белых костяшек на трости и долгой паузы перед ответом. Потом он сам предложил убрать из головы всё, что могло навредить ей под давлением Тёмного Лорда.       — Забери, — выговорил он тогда, глядя не на меня, а в сторону камина. — Если он войдёт ко мне в голову, пусть найдёт только пустоту.       После этого он сидел в кресле ещё полчаса, не прикасаясь к виски. Я не стал напоминать ему, что пустота редко бывает милосердной. Он и без меня знал.       В саду что-то хрустнуло. Я повернул голову к окну. По дорожке от калитки шёл Драко.       На секунду дом стал ещё тише. Крестник выглядел так, словно заранее репетировал непринуждённость и провалил упражнение ещё у ворот. Летняя мантия была безупречна, волосы зачёсаны назад, подбородок поднят с малфоевской решимостью. Руки выдавали всё остальное: пальцы то сжимались, то разглаживали край рукава. Он никогда раньше не приходил в Фолстон, поэтому его появление на моём пороге уже не сулило ничего хорошего.       Я открыл дверь раньше, чем он успел постучать. Драко дёрнулся, быстро выпрямился и окинул меня взглядом, в котором любопытство боролось с неловкостью.       — Чем обязан, Драко?       Он кашлянул в кулак.       — Да так… зашёл спросить, как у тебя дела.       Так я ему и поверил.       — Неужели? — Я прислонился плечом к косяку. — А если честно?       Драко посмотрел на сад, на окна, на носки своих ботинок. Подошва задела мелкий камешек и оттолкнула его к краю дорожки.       — Ну… а ты можешь сварить для меня… приворотное зелье?       Я моргнул. Война поднималась из старых могил, Тёмный Лорд собирал вокруг себя остатки прежней своры, Дамблдор плёл планы с лицом доброго старика, Министерство занималось отрицанием реальности с редким административным усердием. Драко Малфой тем временем пришёл в мой дом за приворотным зельем. Поколение победителей.       — Зачем?       — Мне надо.       — Я понял. Для чего? — Я скрестил руки на груди. Хотя правильнее было бы спросить «для кого», но тут не надо высокого уровня дедукции. — Приворожить Адерли? Ваше поколение больше на свои силы вообще не рассчитывает?       Драко густо покраснел. Быстро, почти до ушей. У Люциуса в этом возрасте румянец появлялся редко и исчезал вместе с чужой самооценкой. Драко пока не овладел семейной техникой до конца.       — Всё не так! Я… ну… не нравится она мне.       — Тогда вообще не вижу логического обоснования твоей просьбы.       Он сердито втянул воздух, но не ушёл. Значит, дело было серьёзнее подросткового самолюбия.       — Отец сказал, что она… нужна Тёмному Лорду. А она, идиотка, всё якшается с этим Поттером. Вот я и подумал… если она обратит внимание на меня, то передумает.       — Гениально.       — Не издевайся! — Драко сжал кулаки. — И вообще я, может… беспокоюсь о ней.       Я посмотрел на него внимательнее. Дожили. Драко Малфой за кого-то переживал и пришёл за зельем, уверенный, что это приемлемая форма заботы. Логика чистокровного воспитания в миниатюре: если не можешь убедить человека, измени его волю химическим путём и назови это защитой.       Если вспомнить, я тоже когда-то просто беспокоился о здоровье одной девочки. Водил её к целителю, проверял бусины еремеевита, считал приступы, спорил с каждым её опасным планом, называл это разумностью. Потом оказалось, что беспокойство умеет прорастать глубже любой клятвы. Не нужно напоминать даже себе, чем всё закончилось.       Но память — дрянная вещь. Она всплывает без разрешения, выбирая момент с особой жестокостью. «Не отказывай ему, если он когда-нибудь у тебя что-то попросит». Авелин сказала это в день его крестит с той странной уверенностью, с какой иногда раздавала людям роли в будущем.       Любовь тоже дрянная вещь. Она заставляет выполнять просьбы людей, которые давно не могут их повторить. Я отступил от двери.       — Заходи.       Драко просиял так быстро, что попытка придать лицу достоинство вышла жалкой. Он вошёл в прихожую, остановился на пороге и огляделся. Наш дом не был похож на поместье Малфоев. Никаких мраморных лестниц, портретов предков, серебряных канделябров размером с упрямство Абраксаса. Деревянный пол, узкая лестница на второй этаж, светлая кухня слева, гостиная с потёртым креслом у камина, полки, книги, сухие травы, несколько чашек у раковины.       Драко провёл пальцами по спинке стула, посмотрел на медную кастрюлю, оставленную на плите.       — У тебя… уютный дом.       — А какой он должен быть?       Он замялся.       — Ну… я думал, он похож на подземелья. А тут… светло.       — Твоя наблюдательность иногда пугает.       Драко фыркнул, но сдержался. Всё же он был гостем, а это временно улучшало его манеры.       — Сиди здесь. — Я указал на кухонный стул. — И ничего не трогай.       — Я не маленький.       — Именно поэтому и предупреждаю.       Он устроился за столом, но тут же принялся рассматривать всё вокруг с выражением юного археолога, попавшего в руины неизвестной цивилизации. Я спустился в лабораторию за ингредиентами.       Настоящую Амортенцию я варить не собирался. Драко не обязан знать разницу. То, что он получит, даст лёгкую фиксацию внимания, усилит запаховые ассоциации, смягчит первое сопротивление — не больше. Через полчаса эффект развеется, оставив после себя, возможно, головную боль и полезное разочарование в простых решениях.       Я отмерил минимальную дозу розового масла, добавил порошок лунного камня на кончике ножа, снизил температуру котла раньше нужного этапа и разрушил связку подчинения ещё до стабилизации. Зелье вышло красивым: перламутровая дымка над поверхностью, лёгкий аромат, меняющийся при каждом вдохе. Для неопытного глаза — вполне убедительно. Для моей совести — приемлемо.       Пока жидкость остывала, левая рука отозвалась слабым, рваным холодом. Я замер у стола. Метка под рукавом оставалась бледной, поломанной, изъеденной чужим вмешательством. Её вмешательством. Иногда отклик проходил так слабо, что его можно было принять за судорогу в мышце. Иногда — за предупреждение.       Реддл ещё не звал. После возвращения он должен был вызвать меня сразу. Проверить. Вскрыть. Потребовать отчёта за годы молчания. Задержка значила не милость, а подготовку. Он редко тратил паузы впустую.       Я закупорил флакон, погасил огонь под котлом и поднялся на первый этаж. Кухня оказалась пуста. Стул отодвинут. На столе — след от локтя в тонком слое пыли, который я не заметил раньше. В прихожей тоже никого.       Над головой скрипнула доска. Я медленно поднял взгляд к лестнице. Драко стоял на втором этаже не хуже любого плохо обученного нарушителя: шаги громкие, дыхание неровное, любопытство сильнее инстинкта самосохранения.       Я поднялся быстро. Дверь в комнату Авелин была приоткрыта. Драко стоял у туалетного столика и держал в руках её заколку с розовыми стекляшками. Дешёвую, если сравнивать с малфоевскими украшениями. Совершенно нелепую рядом с тем, что она могла носить. Одну из тех вещей, к которым Авелин привязывалась без всякого уважения к стоимости, происхождению и мнению окружающих.       Моя рука сжалась на дверной раме. Комната осталась такой же. Белые тапочки у кровати. Зачарованное ожерелье из фианитов на столике — предупреждающий оберег, который она не надела в ту ночь. Стабилизированный букет на подоконнике: цветы не вяли, только слегка потеряли прежний запах. На полках любовные романы стояли вперемешку с трактатами о душе, артефактами, старой магией и ядовитыми растениями. У Авелин всегда был талант ставить рядом несовместимое.       Кровать была застелена. Платье на спинке кресла я убрал уже давно. Потом вернул. Потом снова убрал. В конце концов оставил комнату в покое.       Всё здесь держалось в ожидании. Чашка, книга, тапочки, букет, заколка в чужих пальцах. Достаточно было шагов по лестнице, короткого смешка, голоса из коридора — и дом снова стал бы настоящим.       Я пересёк комнату, выхватил заколку у Драко и сжал её в ладони.       — Я не разрешал тебе сюда заходить.       Драко побледнел. Не из-за тона. Из-за того, что наконец понял, что зашёл не туда.       — Прости, мне просто… было интересно. А… чьё это?       Я оглядел комнату. Вдох вышел медленным.       — А не видно? Очевидно, женщины.       Драко уставился на букет, на тапочки, на полки. Мысли на его лице менялись с оскорбительной отчётливостью.       — Твоей? — Он резко повернулся ко мне. — У тебя что… есть девушка? И ты нам не сказал?       Я удержался от желания закатить глаза и досчитать до десяти. В школе я бы уже давно снял с него факультетские баллы за слишком длинный нос.       — Да, Драко. У меня были отношения, если тебя так сильно волнует моя личная жизнь. На выход.       Я подтолкнул его к двери, не грубо, но достаточно уверенно. Он пошёл, оглядываясь через плечо. У лестницы любопытство окончательно победило остатки стыда.       — А с кем? И почему были? Если вы расстались, почему ты хранишь её вещи?       — Это не твоё дело.       Мы спустились на несколько ступеней. Драко держался за перила, но смотрел вверх, к приоткрытой двери.       — Ну расскажи… Я честно никому не скажу.       Одна головная боль. Светловолосая, упрямая, воспитанная так, что тайна казалась ей приглашением.       — Тебе не следует об этом думать.       — Почему? — Он оживился, уловив слабину. — Ты же знаешь, чем больше ты отнекиваешься, тем интереснее.       Я остановился. Он мог узнать иначе. От домового эльфа. От пьяного родственника. От портрета, решившего, что ребёнку полезна семейная грязь. От Люциуса в один из тех дней, когда усталость срывает замки с языка. Я уже видел, как чужие слухи добираются до Драко раньше правды, и не хотел повторения. Заколка холодила ладонь.       — Потому что той женщиной была твоя тётя.       Драко замер на ступени. Лицо вытянулось. Заколка в моей руке холодила ладонь.       — Чего? — Он выразительно моргнул. — Ты… встречался с тётей Авелин? Серьёзно, что ли?       Я молчал. Его взгляд снова метнулся наверх. В голове, судя по лицу, складывались семейные легенды, обрывки детских вопросов, портрет в галерее, шёпот домовиков, взрослые паузы.       — Так это с тобой она сбежала из дома…       — Удовлетворил своё любопытство?       Драко прикусил губу. Движение вышло совсем детским. Потом он отвернулся к лестнице, уже без прежнего восторга.       — И ты до сих пор… по ней скорбишь?       Я посмотрел на заколку в ладони. Розовые стекляшки поймали свет из окна и блеснули так дёшево и нежно, что горло на миг сжалось.       — Я храню память о ней. Это разные вещи, Драко.       Он кивнул, но вряд ли понял. В его возрасте память ещё кажется чем-то аккуратным: портрет, дата, фамильная история, пара фраз за ужином. Он не знал, что память умеет жить в чашках, скрипучих досках, неверно поставленных книгах и комнате, куда нельзя пускать мальчиков с плохими идеями.       Уже на кухне я взял флакон и протянул ему.       — Вот твоя Амортенция.       Драко принял зелье осторожно, уже без прежней самодовольной радости.       — Спасибо…       — Пойдём. Я должен встретиться с твоим отцом.       Он спрятал флакон во внутренний карман и бросил последний взгляд на лестницу.       Я убрал заколку в ящик стола перед уходом. Закрыл на ключ. Потом наложил чары. Избыточно. Бесполезно. Но необходимость редко бывает рациональной.       Люциус ждал меня в кабинете. Он стоял у камина без огня, в светлой мантии, с тростью в руке. Иногда мне кажется, что совсем скоро она к нему прирастёт.       — Драко был у тебя? — Его взгляд сразу скользнул к двери за моей спиной.       — Неожиданно «порадовал» меня визитом.       Люциус прикрыл глаза на секунду.       — И зачем же?       — Попросил у меня приворотное зелье для Марии Адерли.       Трость стукнула о пол глуше обычного. Люциус медленно повернулся ко мне. На лице появилась усталость человека, чей сын превзошёл ожидания, но не в желательном направлении.       — Мерлин.       — В редком проявлении здравомыслия ты обратился не по адресу. Святые здесь уже не помогут.       Он провёл рукой по лицу.       — И ты дал ему?       — То, что не успеет испортить жизнь никому, кроме него самого. На полчаса.       — Северус…       — Не начинай. Твой сын решил спасать девицу приворотным зельем, потому что услышал от тебя, что она нужна Тёмному Лорду.       Люциус застыл. Вот теперь мы дошли до причины. Он отошёл от камина и налил виски в два стакана. Один поставил передо мной. Сам пить не стал.       — Значит, он всё-таки услышал.       — Дети слышат всё, что взрослые произносят рядом с дверью.       — Авелин говорила то же самое.       Имя легло между нами без звука. Люциус отвёл взгляд первым. Я не сел.       — Что именно… известно Тёмному Лорду?       Пальцы Люциуса легли на серебряную рукоять трости.       — Он интересуется Адерли. Не как школьной подругой Поттера. Глубже.       — Потерянная душа?       — Да.       — И?       Люциус посмотрел на меня напрямую.       — Он допустил, что это может быть Авелин.       Воздух в кабинете стал плотнее. Я почувствовал, как левая рука под рукавом отозвалась глухим холодом, хотя Метка молчала.       — Ты же понимаешь, что это чушь? Авелин не имеет с этой девицей ничего общего.       Люциус поставил стакан на столик. Медленно, чтобы не выдать раздражение. Вышло плохо.       — Мне без разницы, чушь это или правда. Мне нужно убедиться.       — Ты видел Адерли.       — В газетный статьях и на том кладбище.       — Этого достаточно.       — Для тебя — возможно.       Я посмотрел на него дольше, чем требовала вежливость. Люциус выдержал взгляд, но пальцы на трости сжались.       — Он уже зацепился за эту мысль?       — Как и за всё, что может принеси вред или пользу.       — И ты решил подойти ближе к девице, которой он интересуется?       — Я решил понять, насколько это опасно для нас.       — Для неё.       Люциус побледнел на полтона.       — Естественно.       Метка под рукавом молчала, но кожу всё равно холодило.       — Хорошо. Но держи себя в руках. И не привлекай лишнее внимание Тёмного Лорда к этой теме.       Люциус оскорблено вскинул светлую бровь.       — Со своими студентами так будешь разговаривать, Северус. Я всё знаю и без тебя.       — Тогда не заставляй в этом сомневаться.       Он коротко усмехнулся без веселья и наконец отпил виски.       В этом доме Авелин давно стала запретной темой, но стоило Тёмному Лорду произнести её имя, и вся наша выстроенная осторожность снова превратилась в тонкое стекло: Люциус хотел убедиться, Драко уже успел услышать лишнее, а мне оставалось подготовить для Реддла такую правду, в которой не осталось бы ничего живого.       Зов пришёл в тот же день почти ночью. Метка не вспыхнула, как прежде. Она дёрнулась под кожей неровно, с глухим холодом, словно повреждённый нерв, до конца не способный передать приказ. Я стоял у окна, смотрел на тёмный сад и несколько секунд ждал второго удара. Его не было. Только ломкая боль в предплечье и понимание, что пауза закончилась.       Я успел убрать сосуд с воспоминаниями Люциуса в нижний ящик стола, наложить ещё один контур на дверь кабинета и проверить Фиделиус. Бесполезная последовательность действий, но полезная для рук.       Трансгрессия вынесла меня к старому дому на окраине Литтл-Хэнглтона. В окнах не горел свет, но внутри дом не спал. Тишина была чужой, плотной, с осторожными шагами за стенами и шорохом мантии где-то в коридоре.       В гостиной у камина стоял Тёмный Лорд. Когда-то Том Реддл считался эталоном мужской красоты. Холодной, с гладкой правильностью черт, за которой люди охотно придумывали глубину. Теперь лицо стало тем, чем его душа была уже давно: бледная кожа натянута на череп, ноздри расплющены, губы исчезли в тонкой линии, красные глаза светились без человеческого тепла. Магия редко проявляет чувство юмора. Здесь она проявила точность.       Я опустился на колено.       — Мой Лорд.       Пальцы с длинными ногтями скользнули по подлокотнику кресла.       — Северус.       Голос остался мягким. В этом и заключалась особая опасность — криком пользуются те, кому не хватает власти.       — Я ждал вашего возвращения, Повелитель.       — Да. — Он обошёл кресло, не сводя с меня глаз. — И всё же явился не сразу.       — Простите меня. Но Дамблдор всё ещё внимательнее ко мне, чем ко остальным. Я боялся привлечь лишнее внимание, пока вы не обрели полную силу.       Он подошел ближе и воздух вокруг стал холоднее.       — Разумная осторожность, Северус. Как и всегда.       По барьеру окклюменции пошёл знакомый скрежет, и в этом раз я открыл разум. Не весь — только специально подготовленную дверь.       Авелин. Лицо бледное, серые глаза режут сильнее заклинаний. Обрыв ссоры: её голос, мой ответ, слишком резкий, слишком поздний. Дверь. Пустой коридор. Потом дождь. Лавка на улице, мокрая древесина под ладонями, вода стекает за воротник, а я сижу, потому что ноги ещё держат, но идти уже некуда. Фолстон. Распахнутая дверь. В доме холодно. На кухне след убивающего проклятия, зелёный отпечаток в магии, обугленный край ковра, тишина, где ещё утром стояла её чашка.       Боль была настоящей. Ложь начиналась там, где я не показывал, что случилось после.       — Какая… досадная потеря, — Тёмный Лорд отступил на шаг.       Я склонился ниже.       — Да, Повелитель.       — А девица с фамилией Адерли. Что ты о ней думаешь?       Вот оно. Не Авелин и не палата. Адерли. Но оно и к лучшему. Я поднял взгляд.       — Хулиганка с неуместной самоуверенностью и опасной близостью к Поттеру.       — Дамблдор интересуется ею.       — Он интересуется всем, что может стать оружием против вас.       Красные глаза сузились.       — Она Потерянная душа.       — Я слышал.       — Люциус, должно быть, сообщил тебе мои предположения.       — Сообщил, мой Лорд.       — И?       — Это не Авелин Малфой.       Его лицо не изменилось, но в комнате что-то сдвинулось. Взгляд вошёл глубже. Я позволил ему увидеть раздражение, холод, презрение к Адерли, след старого горя. Правильный набор. Достаточно искренний.       — Ты уверен?       — У Авелин был иной магический рисунок. Иная дисциплина. Иное отношение к риску. Адерли бросается в огонь и кричит, пока все смотрят. Авелин вошла бы в комнату, просчитала выходы и заставила огонь работать на себя.       На миг в памяти всплыл зал, чёрная роза на маске, тёмная дымка у её пальцев. Я отсёк образ раньше, чем он получил форму, и подменил другим: ссора, моя обида, дверь.       Тёмный Лорд медленно прошёл вдоль камина.       — Если бы она была жива… что бы она сделала, узнав о моём возвращении?       — Вернулась бы к вам.       Он остановился.       — Ты действительно так считаешь, Северус?       Я опустил подбородок ровно настолько, насколько требовало почтение.       — Я видел, как она старалась для вас, Повелитель. У меня нет причин в этом сомневаться.       Ложь легла на язык гладко и отвратительно.       — Что ж… — В его голосе появилась почти ленивость. — Но всё-таки она не была верна мне настолько, чтобы исполнить главный приказ. Ты же знаешь какой, не так ли?       Перед глазами на миг мелькнул кабинет в поместье Малфоев и признание Люциуса, от которого вся моя моральная архитектура затрещала по швам. Наследник. Я спрятал это за образом пустого дома.       — Люциус уведомил меня. И я понимаю… ваши мотивы. Её сила действительно была уникальна по своей природе. Другой такой, увы, я ещё не встречал.       — И поэтому ты так и не сошёлся с другой женщиной? — Он повернулся ко мне. — Тоскуешь?       Где-то под рёбрами поднялась тошнота. Я удержал дыхание ровным. А вот и «любопытство» к чужой личной жизни.       — Скорее… после Авелин Малфой я стал очень избирательным и… брезгливым. Ни одна женщина в моём нынешнем окружении не соответствует её уровню.       Он улыбнулся. За это я особенно ненавидел себя: за способность произнести мерзость так, чтобы она понравилась чудовищу.       — О, прекрасно понимаю. Тело, лицо, происхождение и слепая влюблённость… что-то подобное найти сложно. В восемнадцать ещё можно, а в тридцать пять… на грани фантастики.       Ноготь большого пальца впился в боковую сторону указательного, но кровь не выступила. Про возраст можно было и не напоминать.       — Вы правы, Повелитель.       Реддл сел в кресло. Проверка закончилась не доверием, но временным допуском, что для него было щедростью.       — Следи за Дамблдором. Его влияние на Поттера растёт, а теперь рядом появилась эта странная душа. Мне нужны сведения. Всё, что касается Адерли, Поттера и старика.       — Как прикажете.       — И, Северус…       Я поднял глаза.       — Если вдруг окажется, что ты ошибся насчёт души той девицы, мне будет интересно узнать, когда ты научился так хорошо заблуждаться.       Я низко поклонился.       — Моя ошибка станет вашей находкой, Повелитель.       Ему понравилось. Ещё одна мелкая победа, после которой хотелось вымыть руки.       Назад я трансгрессировал не в Фолстон, а к дороге возле леса. Несколько минут шёл пешком, пока холод в руке не утих. Ложь выдержала, живое осталось спрятанным. Осталось не развалиться на части в процессе.       На площадь Гриммо я приходил чаще, чем хотелось бы. Дом Блэков ненавидел гостей с редким постоянством. Стены там хранили запах пыли, старой ткани, прогорклого серебра и семейного презрения. Портрет Вальбурги за шторой ждал любого повода сорваться на визг, домовик шептался по углам, лестницы скрипели с обидой. В этом доме даже воздух казался родственником Сириуса Блэка: громкий, неприятный, уверенный в своём праве мешать.       Орден собирался на кухне. Молли Уизли ставила передо мной чай с такой решимостью, словно чашка могла исправить мою личность. Артур здоровался вежливо и каждый раз смотрел на мои рукава, будто надеялся обнаружить там объяснение маггловских электрических вилок. Грюм сверлил меня магическим глазом; глаз вращался с явным удовольствием, владелец — с меньшим. Люпин держался ровно, устало, с той осторожностью, которая раздражала сильнее грубости. Тонкс регулярно задевала стул, ручку двери или собственную мантию. Кингсли молчал больше остальных и слушал лучше многих.       Сириус Блэк превращал каждую встречу в тренировку моего терпения.       — Снейп, — тянул он, растягивая фамилию так, словно пробовал на вкус дешевый яд.       — Блэк, — я обычно не тратил на него больше одного взгляда. Роскошь, впрочем, незаслуженная.       В начале августа дом стал шумнее обычного. С потолка летела пыль, наверху хлопали двери, Молли повысила голос, кто-то бежал по коридору. Блэк выпрямился за столом, мгновенно оживившись. Поттер. Другого объяснения его собачьей радости не требовалось. Но следом раздался второй голос. Женский, резкий, с такой интонацией, словно она успела устроить скандал до входа в кухню.       Адерли появилась на лестнице вместе с Поттером и Уизли, растрёпанная, взвинченная, с лицом, на котором возмущение конкурировало с интересом.       В ней не было ничего от Авелин. Когда Чёрная Роза входила в зал, разговоры обрывались сами. Люди замолкали не от шума — от давления. Воздух менялся раньше, чем она произносила хоть что-то. Даже те, кто ненавидел её, инстинктивно выпрямлялись, как перед лезвием у горла.       Адерли врывалась иначе. Слишком много движения, голоса, живого раздражения. Она не заставляла комнату склониться. Она заставляла её спорить. Блэк, конечно, был в восторге. Мне стало легче. Неприятно, но легче.       В сентябре Хогвартс снова наполнился детьми, а вместе с ними — шумом, чернилами, идиотскими травмами, плохими эссе и новой формой административной плесени в розовом.       Долорес Амбридж улыбалась так, что хотелось проверить чай на яд. Она принесла с собой указы, перья, сладкий голос и редкий талант превращать любую фразу в мелкое насилие. Фадж прислал её следить за Дамблдором. Амбридж решила следить за всеми. В этом смысле Министерство нашло себе идеального представителя: маленькая, липкая, неутомимая.       Дамблдор вызвал меня в кабинет в первую неделю занятий.бНа столе лежали бумаги по Поттеру и Адерли. Фоукс чистил перья на жёрдочке. Директор выглядел спокойным, что в последние месяцы стало почти оскорблением.       — Мисс Адерли представляет отдельную трудность, Северус.       — У неё их целая коллекция.       — Её сознание закрыто от внешнего просмотра. Не обученной окклюменцией. Природно.       Я посмотрел на папку.       — Окклюмент от рождения.       — Похоже на то, — Дамблдор сложил пальцы поверх стола. Взгляд за стёклами очков стал внимательнее. — Возможно, это наследственность Адерли. Ричард тоже имел особую предрасположенность к окклюменции.       В памяти всплыл староста Когтеврана и семейные записи, которые Авелин у него когда-то выудила. Не помню, чтобы там было что-то «от природы», скорее — контроль, выдержка и самодисциплина.       — Его это, в конечном счёте, не спасло.       Фоукс недовольно щёлкнул клювом. Птица всегда была чувствительна к правде.       С Адерли теперь приходилось работать вслепую. Дамблдор не мог вытащить из неё достаточно. Я не мог подтвердить, что она знает об Авелин. Реддл уже проявил интерес. Поттер держался рядом с ней так, будто у него появилась ещё одна причина не слушать взрослых.       К началу октября я стал реже приходить в Мунго. Сначала пропустил один свободный вечер из-за собрания Ордена. Потом второй — из-за вызова к Реддлу. Затем Амбридж устроила мне проверку запасов, журналов, методики, полок, котлов и, кажется, моего терпения. Посещения начали сжиматься до ночей, до коротких часов между школой, докладами и теми встречами, после которых хотелось сжечь мантию.       В палате Авелин время не менялось. Я стал говорить ей меньше. Не потому, что нечего было сказать, как раз наоборот. Событий стало слишком много, и ни одно не годилось для её сна.       На третьей неделе сентября Адерли влепила Драко пощёчину перед классом. Звук вышел звонким. Чистым. Несколько слизеринцев замерли с открытыми ртами. Гриффиндорцы, разумеется, оживились так, словно увидели рассвет новой эры. Драко стоял с отпечатком её ладони на щеке и выражением оскорблённого наследника, которому впервые сообщили, что мир не подписывал договор о его неприкосновенности.       Адерли даже не выглядела раскаявшейся, когда я вышел из-за двери на этот визг.       — Драка и рукоприкладство? Минус пятнадцать очков Гриффиндору. Поттер и Уизли, отпустите Долгопупса или останетесь после уроков. Мисс Адерли, вас это тоже касается.       Она повернулась ко мне с видом человека, готового защищать свою позицию до последнего трупа.       — Мне к вам в кабинет прийти?       И всё ещё ни капли раскаяния.       — Да. Будете перебирать ингредиенты на предмет пригодности. Менять этикетки.       — Всё для вас, — не удержалась она, но рот всё-таки закрыла.       Иногда педагогика приносит умеренное удовлетворение. Вечером она сидела в моей рабочей комнате, засучив рукава, и перебирала банки с корнями, листьями, сушёными крыльями и порошками. Писала этикетки крупно, небрежно, но разборчиво. Иногда морщилась от запаха. Иногда шептала себе под нос ругательства, за часть которых Молли Уизли, вероятно, схватилась бы за сердце.       Я проверял работы за столом и наблюдал краем глаза. Если она действительно видела будущее и знала больше, чем показывала, Авелин должна была где-то возникнуть в её мыслях. Имя, портрет, дневник, сон, призрак — хоть что-то.       Адерли взяла банку с сушёным спорышем, нахмурилась, понюхала и отставила в сторону.       — Это испортилось.       — С чего вы взяли?       — Пахнет подвалом и мокрой газетой.       — На удивление точное описание.       Она покосилась на меня, ожидая подвоха. Потом всё же наклеила новую этикетку.       Никакого узнавания. Никакой скрытой реакции на Малфоев, Авелин, старые записи или теории души. Она раздражалась, скучала, злилась на Драко, думала о Поттере, пыталась сделать наказание быстрее и не отравиться пылью.       Всевидящая спасительница шкуры Поттера, если верить Дамблдору. Пока что — девка, не знающая, как правильно хранить сушёный спорыш. Я поставил отметку на работе второкурсника и отложил перо. Значит, не всевидящая.       В декабре Поттер снова оказался в центре чужого кошмара. Это уже стало частью школьного распорядка: завтрак, уроки, очередная идиотская выходка, Поттер рядом с катастрофой. На этот раз ею стал Артур Уизли, которого нашли в Министерстве после нападения Нагайны.       Адерли попала туда же через несколько дней. Пищевое отравление. Если в свободное время она жуёт всякую дрянь, то у меня для Дамблдора плохие новости. У него для меня, к слову, тоже.       На площадь Гриммо я пришёл вечером, когда в доме уже успели расползтись тревога, усталость и мерзкий запах пережаренного лука. Блэк сидел у камина, вытянув ноги, с лицом человека, которому дали повод ощутить себя нужным. Поттер стоял рядом, ещё слишком взвинченный после больницы. Я остановился у двери.       — Поттер.       Он резко повернулся. Ненависть на его лице была почти трогательно честной.       — Профессор.       Блэк тут же поднялся. Слишком быстро для того, кто ещё секунду назад изображал расслабленность.       — Чего тебе, Снейп?       — Директор поручил мне передать информацию Поттеру. Постарайся не мешать. Понимаю, задача для тебя непосильная.       Блэк знакомо оскалился.       — Забавно. Дамблдор решил доверить Гарри тебе? Старик теряет вкус.       — Твой вкус привёл тебя в этот дом на бессрочное заключение. Не советую использовать его как мерило.       Поттер шагнул между нами. Неприятная привычка. Он всегда оказывался там, где проще всего получить удар.       — Что вы должны мне сказать?       Я перевёл взгляд на него.       — После каникул вы будете брать у меня уроки окклюменции.       Лицо Поттера вытянулось.       — Что?       — Попробуйте запомнить. Это короткое распоряжение.       — Ты не будешь копаться в голове Гарри, — Блэк сделал шаг вперёд. — И вообще, держись от него подальше.       — Твоё мнение, как обычно, ценно только для коллекции семейных безделушек.       — А ты давно без своей полоумной девки осмелел?       В комнате стало тихо. Поттер застыл между нами. Его плечи напряглись. Он не понял смысла до конца, но почувствовал, куда был нанесён удар. У детей иногда хороший слух на чужую боль.       Моя рука легла на палочку. Блэк заметил, и в его глазах вспыхнуло то самое подростковое удовольствие, за которое в школе хотелось разбить ему нос о каменную стену. Взрослое лицо мало что изменило. Внутри всё тот же придурок, обожающий бить по тем местам, где кожа тоньше.       — Повтори.       Поттер дёрнулся.       — Профессор…       — Отойди, Поттер.       Он не отошёл. Конечно. Упрямство Джеймса и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Произнести проклятие мне не дала резко открывшаяся дверь.       — Сириус! Прекрати!       Елена стояла на пороге с лицом, в котором усталость не смогла заглушить ярость. Плащ на плечах, волосы выбились из причёски, пальцы сжаты у края рукава. Она даже не посмотрела на меня сначала — только на Блэка. И он отступил. Недовольно, с бурчанием, с таким видом, точно решил уступить исключительно ради величия момента.       Авелин была права. Разумеется, всегда права. Ей тогда хватило нескольких наблюдений, чтобы понять, что Блэк, вероятно, не осознаёт до сих пор: спустя двадцать лет, после Азкабана, потерь и всех своих громких речей о свободе, он всё ещё стоял у каблука Елены Ламберте — теперь уже Адерли. Почти утешительное зрелище.       После побега Пожирателей из Азкабана воздух вокруг Тёмного Лорда изменился. Газеты писали о Беллатрисе, Долохове, братьях Лестрейнджах и остальных, чьи имена пугали обывателей куда удобнее, чем правда. О Гекторе Ламберте не написали. Министерство умело прятать неприятные совпадения под ковёр, особенно когда ковёр уже был пропитан ложью.       Ближний круг возвращался. Не весь и не прежний, но достаточно живой, чтобы старые тени снова получили плоть. Я увидел их в полутёмном зале загородного дома, где Тёмный Лорд собирал тех, кому желал напомнить о своём существовании не через слухи. Беллатриса выглядела истощённой, но глаза горели прежним религиозным безумием. Родольфус держался прямее, чем позволял Азкабан. Рабастан щурился на всех подряд, словно примерял чужие слабости. Долохов стоял чуть в стороне, с жёстким лицом и руками человека, не разучившегося причинять боль. Его острый взгляд остановился на мне.       — А без мисс Малфой ты такой же дерзкий или спесь поубавилась?       Почти тот же вопрос, но уже совсем другой тон и контекст. Кажется, где-то у высокомерных идиотов есть руководство, как напомнить мне о ней.       Несколько голов повернулось. Беллатриса улыбнулась, а я с преувеличенным безразличием потянулся к палочке.       — А ты проверь.       Долохов коротко усмехнулся, но дальше не пошёл. Он умел считать риски, когда хотел. Азкабан не выбил из него осторожность. Жаль.       Реддл наблюдал за нами с явным удовольствием. Ему нравилось, когда старые слуги проверяют друг друга зубами. Так проще увидеть, кто ещё способен кусать.       Я остался на месте. Метка под рукавом молчала. Авелин разорвала в ней достаточно нитей, чтобы чужая воля не могла натянуть поводок до конца. За это я благодарил её каждый раз, когда стоял перед Реддлом и делал вид, что принадлежу ему полностью.       Уроки окклюменции с Поттером стали наказанием, плохо замаскированным под необходимость. Он входил в мой кабинет с лицом мученика, оскорблённого самим фактом моего дыхания. Я закрывал дверь, убирал лишние воспоминания в Омут памяти и оставлял в голове только то, что могло выдержать случайный удар.       Поттер сопротивлялся грубо, неуклюже, с яростью вместо техники. У него хватало силы, но не дисциплины. Каждый урок превращался в попытку научить пламя держать форму стакана.       В тот день я допустил ошибку. Усталость после собрания, вызов Тёмного Лорда накануне, Амбридж с её проверками, школьные отчёты, неделя без Мунго. Я убрал главное, но не всё. Оставил у поверхности начало воспоминания у озера. Плохой день. Солнечный. Смех. Толпа. Поттер и Блэк, довольные, жестокие, юные.       Гарри увидел достаточно, чтобы ударить туда, куда не имел права даже смотреть. Я вытолкнул его из памяти. Кабинет вернулся рывком: каменные стены, полки, Омут памяти, лицо Поттера — побледневшее, испуганное, упрямое. Палочка легла в руку сама.       — Вон.       Он сбежал, и на этом уроки прекратились. На некоторое время я почти убедил себя, что так даже лучше. Поттер не учился. Я не тратил на него часы, которых и без того не хватало. Дамблдор мог выражать разочарование сколько угодно — он в принципе мастерски занимался этим без видимых последствий для собственного кровяного давления.       Потом ко мне заявилась эта девица. Дверь открылась после короткого стука. Не дождалась приглашения. Естественно.       — Чем обязан вашему визиту, мисс Адерли? — я оторвался от бумаг за столом.       — Меня беспокоит, что Гарри больше не занимается окклюменцией, — она подошла ближе.       Пальцы на пергаменте замерли.       — Этот паршивец вам что-то растрепал?       — А есть то, что я должна узнать? — девица сымитировала удивление. — Меня волнует только то, что он больше не берёт у вас уроки.       — Это как-то плачевно отразится на его будущем? — я позволил себе усмешку.       — Мы же не только о его будущем все волнуемся, профессор, — она шумно вдохнула и выдохнула, чтобы не обвинить меня в предвзятости открыто. — Дамблдор же чётко выразился…       Ладонь ударила по столу раньше, чем она успела договорить. Чернильница подпрыгнула, перо скатилось к краю.       — Мисс Адерли, — голос поднялся сам. — Если у мистера Поттера абсолютно нет никакой выдержки и желания обучаться самому, то может быть он напрасно тратит свои силы и моё драгоценное время? Вы, наверное, не в курсе, что он вообще никак не продвинулся в окклюменции?       — Здесь дело не в его самовоспитании, — парировала Мария. Аргумент, откровенно говоря, никчемный. — По крайней мере, от ваших занятий он получал «внутренний контроль». Профессор, мы здесь разве в игрушки играем?! Сказано окклюменция, значит — окклюменция! Не все же…       — Окклюменты от рождения, — закончил я за неё. — Знаете, Адерли, у меня к вам предложение.       Она недоверчиво прищурилась.       — По поводу?       Я взял палочку. Её взгляд тут же стал внимательнее. Наконец-то полезное качество.       — Я буду и дальше давать уроки Поттеру, если вы позволите мне испытывать на вас свои способности к легиллименции. Это же не станет для вас большой проблемой, верно?       — Замётано, — она довольно щёлкнула пальцами.       Бестолочь. Или очень самонадеянная бестолочь.       Первые попытки не дали ничего. Не стена. Не привычный щит. Её защита работала иначе: вязко, криво, болезненно для взгляда. Сознание ускользало, дробилось, подсовывало шум, запахи, обрывки чужих улиц, свет, лица без формы. Я мог уловить эмоцию, иногда — цвет, редко — контур.       Я проверял осторожно. Потом сильнее. Потом менял угол. Адерли при этом сидела и только читала свои материалы для СОВ, словно я просто дал ей немного свободного времени и тишины для подготовки. Упрямства в ней хватило бы на небольшой факультет.       Но в последний предпасхальный вечер защита дала трещину. На секунду передо мной оказалась вода. Надувная лодка. Летний свет. Взрослый ребёнок — крупнее, сильнее — смеётся и выталкивает маленькую девочку за борт. Вода закрывает лицо. Маленькие руки бьют по поверхности. Крик тонет. Смех сверху становится громче.       Адерли вскрикнула уже в кабинете. Она согнулась, вцепилась в край стола, потом ударилась лбом о дерево. Раз. Второй. Я успел перехватить её за плечо, но она дёрнулась с такой силой, что чернильница полетела на пол.       — Довольно.       Она не слышала. Дыхание сорвалось, пальцы скребли по столешнице, глаза были открыты. Я развернулся к шкафу, нашёл успокаивающий отвар, сорвал пробку зубами и вернулся к ней. Пришлось удержать подбородок, чтобы она не пролила половину на мантию и стол.       Через минуту дрожь стала слабее. Ещё через две она смогла держать стакан сама.       — Кто этот ребёнок, мисс Адерли? — я забрал у неё стакан.       — Ночной кошмар, — прохрипела она, потирая виски. — Всего лишь один из многих.       — Вот как? — Я смерил её взглядом. Очевидно же, что лжёт, но мне не до её душевных терзаний. — Однако мы выяснили, что от длительного воздействия ваша защита даёт очень болезненный сбой. Думаю, на этом наши тренировки следует закончить.       — Будьте добры, — с нескрываемой язвой в голосе отозвалась Адерли, пытаясь выравнять дыхание.       Она ушла через десять минут, пошатываясь, но с упрямо поднятым подбородком. Дверь закрылась за ней тише, чем обычно.       Я остался у стола. На дереве темнело пятно от чернил. Внутри неё не было Авелин, там жил совсем другой ребёнок.       Облегчение пришло гадким, мелким, постыдным. Чужая травма стала доказательством, что моя надежда не спряталась в неправильном теле. За такое следовало бы презирать себя. Я отложил стакан в раковину, убрал осколки чернильницы и сделал то, что умел лучше всего.       Однако презрение пригодилось быстро. Амбридж к весне окончательно распробовала власть: новые указы появлялись чаще расписаний, наказания становились мелочнее и злее, а сыворотку правды она требовала с такой настойчивостью, словно Веритасерум был не строго регулируемым зельем, а сиропом от кашля, который я из вредности прятал в нижнем ящике.       После экзаменов у пятого курса Амбридж вызвала меня в свой кабинет. Она сидела за столом среди розовых тарелок с котами, бланков, перьев и самодовольства. Поттер стоял неподалёку, Адерли рядом с ним. Оба выглядели так, словно уже успели наговорить лишнего и собирались продолжить. Там же столпились Уизли, Грейнджер, Долгопупс, Лавгуд и часть особо «инициативных» слизеринцев.       Прекрасно. А я только успел подумать, что в школе стало тише.       — Вы хотели меня видеть, директор? — Я вернул лицу бесстрастие, хотя хотелось тяжело вздохнуть.       — Да-да! — воскликнула Амбридж, давя широкую лыбу. — Мне нужен еще один пузырек с сывороткой правды, и чем скорее, тем лучше.       — В прошлый раз вы забрали у меня последний. Не использовали же вы его весь, при условии, что нужно всего лишь три капли? — холодно протянул я, и её щеки налились густым розовым цветом, почти в тон отвратительному кардигану. — Что ж, я могу приготовить ещё одно. Скажем, через месяц.       — Месяц? Но оно нужно мне прямо сейчас! — Долорес подалась вперёд, пальцы легли на край стола. — Я только что обнаружила перед своим камином Поттера, который вел переговоры с неустановленным лицом или лицами!       — Неужели? Очень интересно. — Я приподнял брови. — Я бы и рад вам помочь, но если вы не хотите отравить Поттера или Адерли, — что, к слову, не вызывает у меня большого сожаления, — то я ничем не могу вам помочь. Большинство ядов действуют настолько быстро, что не оставляют жертвам времени на раскаяние.       — Я… Я назначаю вам испытательный срок! Вы намеренно отказываете мне в содействии! — Долорес сорвалась на визг. — Прочь из моего кабинета!       Я развернулся к двери. Её пустые угрозы меня ничуть не взволновали. В любом случае, всегда можно отравить её саму и свалить всё на проделки Пивза.       — Он схватил Бродягу! — Поттер рванулся вперёд, заставив меня остановиться. — Вы должны помочь!       Амбридж вскочила из-за стола.       — Молчать!       Я даже не повернул головы. Он всегда кричал так, словно громкость могла заменить мысль. Но Бродяга. Камин. Вопли Поттера, если убрать из них истерику, иногда содержали пригодные сведения. Редко. Сегодня, видимо, случилось исключение.       Когда я вышел из кабинета, в коридоре было пусто. Портрет напротив притворялся спящим. Очень плохо притворялся. Я сделал несколько шагов, свернул за угол и остановился у окна, где стекло отражало часть лестницы.       Палочка скользнула в ладонь. Патронус не понадобился. Для связи с площадью Гриммо хватило старого канала, оставленного для срочных сообщений. Короткое заклинание, тонкая серебристая нить, сжатый текст без любезностей.       Проверьте Блэка. Поттер вопит. Возможна ловушка.       Ответ пришёл не сразу. Несколько секунд я слушал, как вдалеке хлопнула дверь кабинета Амбридж и кто-то громко затопал по коридору. Потом канал дрогнул.       Блэк дома.       Я закрыл глаза ровно на один вдох. Значит, Поттер увидел приманку. Или Реддл сумел подсунуть ему её через связь. В любом случае дети уже были у Амбридж, и ситуация вряд ли закончится для них мирным чаепитием. Но меня это уже не касалось.       Как выяснилось позже, я недооценил их способность превращать плохой план в административный кошмар: Поттер и его инициативная группа всё-таки добрались до Отдела тайн, где детское самодурство столкнулось с взрослыми проклятиями и, по редкому везению, не закончилось братской могилой.       После этого ложь стала недугом для всех, кроме Министерства. Тёмный Лорд вернулся официально: его увидели там, где отрицать очевидное стало невозможно. Газеты сменили тон с оскорбительной бодрости на паническое благочестие, Фадж за одну ночь постарел на срок своего запоздалого благоразумия, Дамблдор снова превратился из опасного старика в национальную опору. У публики короткая память. У страха — ещё короче.       Поттер жив, Адерли в Больничном крыле — второе уже не требовало комментария.       Люциуса взяли под стражу. В этом тоже не было неожиданности. Он слишком долго ходил рядом с огнём, делая вид, что дорогая мантия не пахнет дымом. Теперь дым увидели все.       Я пришёл к нему до перевода в Азкабан. Старые связи в Министерстве, приобретённые ещё через Беллроу, аптекарские поставки и «частные» заказы для людей, предпочитавших не светить фамилии в больничных журналах, всё-таки не исчезли полностью и даже успели обзавестись отпрысками на моём факультете. Камера временного содержания пахла камнем, железом и унижением, с которым Люциус справлялся хуже, чем с угрозой смерти.       Он сидел на узкой скамье. Без привычных трости и без мантии с серебряной застёжкой. Волосы были собраны плохо, несколько прядей выбились у висков. На лице держалась всё та же малфоевская холодность, но без привычного обрамления она выглядела болезненнее.       Я поставил на стол маленький флакон.       — Выпей.       Люциус посмотрел на зелье, потом на меня.       — Что это?       — Эмоциональный стабилизатор. С притуплением острой реакции.       — Соболезнование в жидком виде?       — Практичность в жидком виде. Пей.       Он взял флакон. Пальцы дрогнули лишь раз, когда стекло коснулось губ. Зелье он выпил без гримасы — Кейтлайн, видимо, воспитала в детях полезное умение глотать любую дрянь с выражением аристократического превосходства.       — Драко, — выдохнул он спустя минуту.       — Я присмотрю.       — И Нарцисса…       — Хорошо.       Он кивнул. Про Авелин не произнёс ни звука. В этом не было нужды. Её имя давно стало между нами не просьбой, а условием.       Выйдя из Министерства, я впервые за долгое время проверил счета в Гринготтсе не ради ингредиентов, дома в Фолстоне и матери. Палата Авелин в Мунго требовала оплаты. Особый этаж не существовал для благотворительности, а Шульте умел говорить о расходах с вежливостью, от которой хотелось узнать, сколько у него уже особняков. После ареста Люциуса семейный канал стал опаснее, а Нарцисса и без того держалась на тонкой нити, поэтому я оплатил следующий год сам.       Моих накоплений хватало. Я никогда не тратил много. Не имел привычки к дорогим мантиям, приёмам, украшениям, бессмысленным поездкам. Всё, что могло бы стать жизнью, давно лежало под стеклом в белом платье. Деньги, которые я копил на её безбедное существование, хотя бы нашли применение. Пусть и в иной форме.       После этого в моей жизни осталось удивительно мало вещей, требовавших выбора. Авелин — защитить. Драко и Нарциссу — не дать сломать вслед за Люциусом. Всё остальное можно было называть войной, долгом, шпионажем или проклятой исторической необходимостью — сути это не меняло. Я вновь оказался человеком, которому доверили слишком много чужих жизней, и ни одна из них не должна была узнать, какой ценой это доверие удерживается.