Позорище

      Нарцисса пришла в Фолстон ночью не одна. Я открыл дверь после второго стука и сразу пожалел, что не наложил на порог что-нибудь с ядом. Беллатриса Лестрейндж стояла за плечом сестры, худая, резкая, с блеском в глазах, который Азкабан не погасил, а очистил до стекла. Нарцисса выглядела так, словно несколько дней не спала. Бледность, сжатые губы, пальцы вцепились в плащ. Но осанку она держала.       — Северус…       Я отступил, пропуская их внутрь. Нарцисса не стала садиться. Беллатриса прошла к полке, провела пальцем по корешкам книг и скривилась, заметив любовный роман Авелин, забытый там много лет назад.       — Он дал Драко задание. — Нарцисса сжала руки перед собой. — Северус, ты знаешь.       Да, я знал. Реддл уже успел озвучить это с тем ленивым удовольствием, с каким хищник кладёт добычу перед матерью. Драко должен был убить Дамблдора. Мальчик, которому Авелин когда-то выбирала плюшевых драконов, теперь получил приказ стать орудием наказания для своего отца.       Я помнил его младенцем — белёсый вихор, недовольная складка между бровями, крошечный кулак, вцепившийся мне в палец с малфоевской наглостью. Потом — ребёнком, таскавшимся за Люциусом по поместью с деревянной палочкой и требовавшим оценить его «безупречное» заклинание, от которого у домовика задымились уши. Затем — школьником, заносчивым, шумным, обидчивым, но всё ещё мальчишкой, приносившим мне эссе с видом человека, одолжившего миру гениальность.       Он был неприятен во многих отношениях. Избалован. Самодоволен. Упрям. Слишком похож на семью в худшие дни. И всё равно — мой крестник.       — Знаю.       Нарцисса шагнула ближе. Из глаз покатились слёзы, которые она уже не пыталась скрыть за светской стойкостью.       — Помоги ему.       Беллатриса усмехнулась за её спиной.       — Как трогательно. Маленький Драко нуждается в наставнике.       Я не посмотрел на неё.       — Тебя не спрашивали.       — Смелее, Северус. Азкабан сделал меня сентиментальной.       Нарцисса резко повернулась к сестре.       — Белла.       Та подняла руки в притворном смирении и опустилась в кресло Алевин. Это резануло меня настолько, что рука сама потянулась к палочке в кармане, однако я смог сдержать этот порыв вспороть ей глотку.       Нарцисса снова обернулась ко мне. В её глазах стоял не страх за фамилию, не страх перед позором. Только мать.       — Ты… ты ведь его крестный отец! И он… её единственный племянник.       Комната ударила тишиной. Её. Авелин бы не стала плакать. Не стала бы просить. Она вошла бы в эту гостиную, поставила бы передо мной все факты, разложила варианты, унизила бы мой пессимизм и велела бы вытащить Драко живым. Возможно, добавила бы, что я могу ворчать по дороге, если это так необходимо для моего здоровья.       Горло сжалось.       — Её? — Беллатриса нахально вскинула голову. — Северус, ты что, ещё лелеешь свою школьную любовь?       Палочка всё-таки оказалась в моей руке без движения мысли. Кончик смотрел ей в горло.       — Я сказать тебе не лезть.       Беллатриса медленно улыбнулась. В глазах зажглось бешеное удовольствие. Она хотела, чтобы я сорвался. Хотела проверить, сколько во мне осталось живого, чтобы потом разорвать это зубами. Я не дал ей этого подарка.       Нарцисса подошла ближе и взяла меня за руку. Холодные пальцы. Тонкая дрожь. Она всегда была сдержаннее Люциуса в беде. В этом была не слабость, а воспитанная до крови привычка не падать при посторонних.       — Я прошу не за Люциуса. Не за себя. За Драко.       В Фолстоне было слышно, как где-то под лестницей капает вода из плохо закрытого крана. Я должен был починить его ещё неделю назад. Странная мысль для минуты, когда чужая жизнь висит на краю. Значит, я ещё держался.       — Он не должен остаться один, — Нарцисса сжала мою ладонь сильнее. — Пожалуйста.       Драко и так уже был один. В школе — среди тех, кто видел в нём наследника предателя. В доме — под взглядом Тёмного Лорда. Среди Пожирателей — мальчик, которому взрослые убийцы охотно позволили бы сорваться, чтобы потом назвать это испытанием. Даже Люциус, при всей своей любви, сейчас не мог защитить сына ничем, кроме фамилии, а фамилия стала ошейником.       Я вспомнил Авелин в гостиной Малфой-мэнора, с глазами, блестящими от восторга над очередной детской вещью. Вспомнил Драко у меня в Фолстоне — красный от смущения, с флаконом бесполезной Амортенции в кармане и её заколкой в руках. Он был глуп. Но глупость в шестнадцать лет не должна стоить души.       — Хорошо.       Нарцисса закрыла глаза, а Беллатриса поднялась с кресла.       — Ты дашь Обет?       Я повернулся к ней.       — Я уже пообещал, что помогу.       — Тогда дай Обет.       Нарцисса побледнела ещё сильнее, но не отступила. Мы встали друг напротив друга в гостиной. Беллатриса положила палочку на наши сцепленные руки, и пламя Обета обвило запястье.       Я принял каждую формулировку. Защитить. Направить. Завершить, если Драко не сможет. Огонь впился под кожу и исчез. Нарцисса выдохнула так, словно всё это время держала внутри не воздух, а крик. Беллатриса смотрела на меня с торжеством. Думала, что поймала. Пусть.       Она видела ловушку. Я видел мальчика, которому в детстве позволили слишком много, а теперь потребовали заплатить за грехи взрослых убийством. В эту ночь ловушек стало на одну больше. Но Драко впервые за долгое время перестал быть в ней один.       После их ухода дом долго не возвращался в прежнюю тишину. Обет ещё горел под кожей тонкой полосой, хотя огонь давно исчез. Я стоял посреди гостиной, смотрел на кресло, где сидела Беллатриса, на след её пальцев на книжной полке, на закрытую дверь комнаты Авелин наверху — и думал, что война наконец добралась до самого дома. Не до стен. До того, что я пытался удержать внутри них: Драко, Нарцисса, память, обещание, последняя возможность не дать чужим планам перемолоть всех подряд.       А через три дня Дамблдор вернулся в школу с мёртвой рукой. Он вошёл в мой кабинет без прежней лёгкости. Правая кисть была чёрной, иссушенной, с проклятием, уходившим под кожу выше запястья. Воздух вокруг неё дрожал от старой, жадной магии. Я почувствовал её ещё до того, как увидел.       — Что вы наделали?       Он снял очки и устало протёр переносицу.       — Полагаю, позволил себе минуту слабости.       — Минута слабости выглядит иначе. Это — идиотизм, получивший академическую степень.       Я заставил его сесть, развернул руку к свету и начал осмотр. Проклятие сопротивлялось не грубо — глубоко. Цеплялось за кровь, нервы, магическое ядро. Сдержать можно. Остановить — нет.       Чары легли на кожу тёмной сеткой. Несколько склянок ушли одна за другой. Дамблдор молчал, только лицо стало серее.       — Около года, — я отпустил его руку. — Если не будете совершать новых сомнительных подвигов.       — Значит, у нас есть время.       — У вас есть проклятие. Время — спорная формулировка.       Он слабо улыбнулся, но меня это не тронуло. Я рассказал ему про Драко. Дамблдор слушал внимательно, без удивления. Это раздражало сильнее всего. Он уже знал примерный расклад дел и ждал подтверждения.       — Тогда, Северус, тебе надо сохранить душу бедного мальчика… И выполнить задание самостоятельно.       Я отложил флакон так резко, что стекло треснуло у горлышка.       — А моя душа? До моей души вам всё ещё нет никакого дела?       На лице Дамблдора наконец дрогнула усталость.       — Северус…       — Нет. Не прячьтесь за мягкий тон. Вы хотите, чтобы я убил вас. Чтобы план продолжился. Превосходно. Очень аккуратно. Лучше бы тогда просто дождались, пока умрёте от своей же самонадеянности.       Он опустил взгляд на почерневшую руку.       — Иногда выбор состоит не между добром и злом.       — Удобная фраза для тех, кто поручает зло другим.       Мы молчали. Долго. Фоукса в кабинете не было; он пришёл без него. Здесь не хватало хотя бы одного существа, способного неодобрительно щёлкнуть клювом.       — Гарри должен будет умереть, — Дамблдор наконец поднял глаза. — В нём часть души Тома Реддла.       Холод прошёл вдоль позвоночника.       — И все эти годы вы заставляли меня следить за ним ради этого? Да вы… растили его как свинью на убой.       Он не отвёл взгляда.       — Только не говори мне, Северус, что успел привязаться к мальчику.       — Хочу напомнить, что это я забрал его тогда из дома Поттеров. И Авелин была важна его сохранность.       Имя остановило разговор. Дамблдор состарился за одно мгновение. Не лицом. Взглядом. Так стареют те, кто обнаружил, что прошлое не просто помнит их ошибки, но ещё и умеет предъявлять счёт.       — Я думал о ней, — он достал из внутреннего кармана маленький свёрток. — И, возможно, нашёл способ.       Мне не понравилось это «возможно». В его ладони лежал камень. Тёмный, треснувший, очищенный от кольца и большей части проклятой оболочки. Воскресающий камень. Одна из сказок, которую люди веками пересказывали, потому что смерть невыносима без украшений.       — Нет.       Дамблдор не удивился.       — Ты ещё не выслушал.       — Я понимаю достаточно.       — Камень может призвать то, что осталось между мирами и сидит в этом дневнике. Не вернуть мёртвую, Северус. Позвать живую.       — Насильно.       Он сжал камень в здоровой ладони.       — Другого пути я не нашёл.       За это я ненавидел надежду. Она не приходит чистой. Она ползёт через щели, пачкая руки, и требует назвать отчаяние шансом. Я должен был отказаться. Авелин сама убила бы меня за такое согласие. Вернее, сначала объяснила бы, насколько бездарно я нарушил базовые этические принципы, потом убила бы. Или поцеловала. С ней нельзя было предсказать порядок.       Я посмотрел на камень. Маленькая тёмная вещь в чужой ладони. Жалкая. Опасная. Достаточная, чтобы в груди проснулось то, что я годами держал под замком.       — Вы… можете дать хоть какую-то гарантию?       Дамблдор закрыл глаза на короткий вдох.       — Не знаю, Северус. Но этот камень — всё, что я в принципе могу отдать тебе.       Этого было мало. Даже чудовищно мало. Но я всё равно кивнул.       В Мунго я шёл быстрее Дамблдора из страха, что если замедлюсь, разум успеет догнать руки и заставит развернуться. Коридоры особого этажа пахли лечебными чарами, холодным стеклом и больничной чистотой, за которой всегда прячется беспомощность.       Я редко приходил к ней в последние месяцы, потому что мир снова требовал от меня присутствия там, где я был нужен. Живые всегда требуют больше. Те, кто лежит у границы смерти, куда деликатнее.       Капсула открылась с мягким шипением. Зелёный мох внутри дрогнул. Белое платье лежало складками у её ног, волосы рассыпались по подушке, кожа оставалась бледной, почти прозрачной в больничном свете.       Авелин не выглядела спящей. Сон даёт лицу движение, даже слабое. Здесь была неподвижность, с которой мозг отказывался мириться.       Я подошёл ближе и коснулся её пальцев. Холодные. Не ледяные — хуже. Больнично-холодные. Как кожа, за которой жизнь ещё есть, но не отвечает на зов. Большой палец сам провёл по костяшкам. На секунду захотелось согреть её ладонь дыханием, как в Фолстоне зимой, когда она смеялась над моими попытками доказать, что перчатки существуют не для декоративного унижения.       Дамблдор вложил камень ей в руки, но я не сразу отпустил её пальцы — пришлось себя заставить.       Сначала магия пошла через тонкий звон под стеклом приборов. Потом воздух сжался, мох потемнел у краёв, на её запястьях выступили тени. Я почувствовал отклик в груди, в старых разрывах, оставленных её силой.       Дамблдор произнёс зов, и Авелин выгнуло. Резко, страшно, с хрипом, которому не место в горле неподвижного тела. Камень в её руках почернел. Из носа потекла кровь — тонкая алая линия по белой коже. Чёрный дым хлынул из-под её пальцев, из-под рёбер, из самого воздуха вокруг капсулы. Приборы взвизгнули.       Затем закричала она — криком, от которого внутри всё рванулось к ней раньше мысли.       Я отшвырнул камень, тот ударился о пол у ног Дамблдора и покатился к стене. Дым рванулся следом, но я уже наклонился к Авелин, поднял её из капсулы и прижал к себе.       Она была холодной. Тяжёлой. Живой ровно настолько, чтобы страдать. Тело било дрожью, дыхание срывалось хрипами, кровь пачкала мою мантию и стекала к губе. Чёрный дым цеплялся за рукава, за шею, за волосы, лез под кожу знакомым, обжигающим холодом. Я удерживал её крепче, чем следовало, боясь сломать и отпустить.       — Прости, умоляю, прости меня… Я не хотел… сделать тебе больно.       Голос сорвался на втором «прости». Я уткнулся губами в её лоб. Кожа под поцелуем была влажной и холодной. Я поцеловал ещё раз, уже не понимая, зачем, только бормотал одно и то же ей в волосы, в висок, в дрожащую тишину между её криками.       — Прости… Прости, Авелин. Я здесь, всё хорошо… Я больше не дам… больше не позволю.       Руки тряслись, и это было хуже страха. Страх знаком. Его можно разложить, использовать, спрятать. Здесь внутри поднималось что-то слепое, горячее, постыдное. Ещё секунда — и меня накрыло бы целиком: криком, рывком магии, бессмысленной попыткой разнести палату, Дамблдора, камень, весь этаж, любой мир, где ей снова сделали больно моими руками.       Я прижал её лицо к своему плечу и заставил себя дышать. Раз. Ещё раз. Её дрожь начала становиться слабее.       Шульте вбежал в палату через несколько секунд. Или минут. Время потеряло значение. Он выкрикнул что-то резкое, оттолкнул Дамблдора от камня, бросил диагностические чары на капсулу и на меня, потом на Авелин. Я не отпускал её, пока он не схватил меня за плечо.       — Мистер Снейп. Положите её обратно. Сейчас же.       — Нет…       — Вы мешаете стабилизации.       Это уже дошло. Я опустил её в капсулу так осторожно, словно ткань платья могла разойтись под пальцами. Волосы прилипли к щеке от крови и пота. Я убрал прядь, вытер кровь под носом большим пальцем, потом понял, что мажу её ещё сильнее, и накрыл пятно очищающим заклинанием.       Лечащие чары легли неровно. Пришлось повторить. Потом ещё раз. Руки всё ещё дрожали, и это бесило почти до тошноты.       Кровь остановилась. Дым втягивался обратно медленно, с сопротивлением, словно не хотел возвращаться туда, откуда его вырвали. Её лицо разгладилось не сразу. Последний хрип застрял в горле и оборвался так резко, что я на миг перестал слышать собственное дыхание.       Шульте проверил пульс. Потом второй контур. Потом третий.       — Стабильно, — наконец бросил он. — Относительно.       Относительно. Подобное не могло умалить моего ужаса.       Когда капсулу закрыли, я остался стоять рядом. Ладони были липкими от крови и лечебного состава. На рукаве — тёмное пятно. На губах — холод её лба.       Подойдя ко мне, Дамблдор держал камень в опущенной руке так, словно тот стал тяжелее.       — Мне жаль, Северус, что я… так и не смог тебе помочь.       Я смотрел на стекло. Помощь. Как удобно. Им прикрывают нож, если держат его достаточно печально.       — Больше даже не пытайтесь.       Он кивнул. Хорошо. Иначе я убил бы его раньше срока.       Однако план Адерли всё изменил. Девица явилась с очередной безумной схемой, в которой смерть, спектакль, Драко, Поттер и Дамблдор были разложены с наглостью человека, привыкшего спорить с судьбой на повышенных тонах. Она предложила то, что взрослые не произносили вслух: сделать из грядущей трагедии сцену.       Дамблдор после её ухода долго смотрел на свою почерневшую руку. Я же прикидывал, как именно она отделила яд Нагайны от человеческой крови, и насколько её рецепт может быть рабочим. Если вспомнить, то Артур Уизли тогда, действительно, оклемался подозрительно быстро…       — Ты не убьёшь меня.       Дамблдор сидел спокойно. Так спокойно, что захотелось разбить ему оставшиеся приборы.       — Простите?       — На башне. Когда придёт время, ты произнесёшь заклинание, но не доведёшь рисунок. Толчок я выполню сам. Невербально. Остальное сделают расстояние, свидетели и ожидание.       Я медленно отложил перо.       — Вы предлагаете мне… изобразить убийство?       — Да.       — В присутствии Пожирателей?       — Именно так.       Я ждал облегчения, но оно не пришло. Смешно. Человек, которого только что избавили от необходимости убивать старика собственной рукой, должен был бы испытать хоть что-то похожее на благодарность. Вместо этого внутри осталась та же чёрная пустота, только теперь в ней появился новая грань: мне предстояло стать убийцей для всех, кроме самого убийства.       Реддл поверит. Пожиратели поверят. Поттер поверит особенно охотно. Драко увидит то, что сломает его окончательно или спасёт, если мальчику хватит злости дожить до утра.       А я буду знать, что моя палочка не завершила линию. Однако иногда знание не спасает. Только добавляет ещё один запертый ящик в голову.       — Когда-то… я пообещал Авелин, что защищу тебя, — Дамблдор положил здоровую руку на край стола. — Думаю, это последнее, что я могу сделать.       Я вспомнил её крик в Мунго. Холодный лоб под губами. Камень, отлетевший к ногам Дамблдора. Его позднее, беспомощное «мне жаль».       И тут он наконец-то решил выполнить обещание так, чтобы не причинить ей новую боль. Я не нашёл ответа. Если бы заговорил, сказал бы лишнее. О благодарности. О ненависти. О том, что поздно. О том, что всё равно принимаю. Иногда молчание — единственный способ не сломать всё окончательно.

***

      Осенью Хогвартс снова принял в себя людей, которые умели выглядеть безвреднее, чем были на самом деле. Драко бледнел за завтраками и избегал моего взгляда. Дамблдор ходил по коридорам с проклятой рукой, спрятанной в складках мантии. А в подземельях, где ещё недавно пахло моими зельями и ученическим страхом, снова поселился Гораций Слизнорт. Он вернулся в Хогвартс с вином, креслами, бархатными жилетами и привычкой наполнять комнату собой ещё до входа.       Даже пригласил меня к себе через неделю после начала занятий. Я пришёл без энтузиазма. В его кабинете пахло дубовыми бочками, засахаренными ананасами и старым тщеславием — запах знакомый до зубного скрежета. На столике уже стояли два бокала.       — Северус, мальчик мой, садись, садись. Вина?       — Воздержусь.       — Ах, ну да. Ты всегда был осторожен.       Он налил себе. Потом долго расспрашивал о школе, учениках, Дамблдоре, новом курсе. Делал вид, что разговор случаен. Получалось плохо. Гораций Слизнорт умел очаровывать людей, но не умел прятать подготовку от тех, кто сам годами жил на подготовленных фразах. Наконец он отставил бокал.       — Может, немного неуместно с моей стороны…       На его ладони появилась рамка. Живая фотография. Я узнал приём сразу же. Хэллоуин, 1976 год. Стол с закусками, свет свечей, тёмные ткани, блеск бокалов. Я стоял рядом с Авелин, в плохо скрытом напряжении, с бокалом в руке. Она что-то говорила, наклонившись ближе, и смеялась — не громко, но всем лицом. На фотографии мы оба украдкой смотрели друг на друга, отворачивались, снова смотрели, попадались, делали вид, что нас интересуют гости у соседнего стола. Потом юная Авелин подняла бровь, юный я ответил чем-то сухим, и она прикрыла улыбку бокалом.       У нас с ней не было совместных фотографий. Ни одной. Почему-то тогда это не казалось нужным. Я не любил камеры. Она не любила лишнее внимание. У нас были книги, заметки на полях, вещи в Фолстоне, привычки, заклинания, чай, следы магии в стенах. Фотографии делали люди, уверенные, что завтра будет похоже на вчера. Мы такой глупостью не страдали.       Слизнорт смотрел на рамку мягко, почти виновато.       — Понимаю, столько лет прошло и Авелин с нами давно нет… Но ты так изменился, мальчик мой. Утрата… меняет людей.       На фотографии Авелин снова рассмеялась. Я не сразу заметил, что держу рамку сам. Слизнорт уже отдал её мне, а я принял, не спросив разрешения.       — Вы хотите… отдать её мне?       Гораций кивнул.       — Да. Пусть… будет у тебя.       Я провёл большим пальцем по краю рамки. Дерево было тёплым от его ладони или от чар. На снимке Авелин повернулась ко мне, и юный я, неуклюжий, худой, в мантии, которая всё ещё сидела чужой, посмотрел на неё так открыто, что захотелось отвернуться. Но я не отвернулся. Не смог.       — Благодарю.       Слизнорт промокнул глаза платком и сделал вид, что занят вином. Я убрал фотографию во внутренний карман. Осторожно, словно она могла обжечь.       В тот вечер я поставил рамку на свой письменный стол. Затем понял, что так её может кто-нибудь увидеть, и убрал в верхних ящик.       Тогда же Драко начал умирать по частям. Не телом. С телом у него пока всё было ещё терпимо: бледность, впалые щёки, дрожащие пальцы можно было списать на недосып, подростковую дурь и семейное умение драматизировать даже завтрак. Но магия вокруг него менялась. Рваные всплески, плохо скрытая паника, попытки держать лицо, когда внутри уже давно треснул каркас.       Следы его преступлений были грубые, отчаянные, мальчишеские. Драко не убивал. Он бил вслепую, надеясь, что проклятие само найдёт цель и избавит его от необходимости смотреть в лицо последствиям.       После рождественского приёма у Слизнорта он пришёл ко мне сам. Вернее, не пришёл. Дал себя вывести из зала к подземельям, с таким видом, словно случайно оказался рядом с моим кабинетом после полуночи. Мало того, что пробрался туда, куда его не приглашали, так ещё и выкрутился с помощью этой девицы. Хотя та, очевидно, проявила скорее личный интерес, чем знаменитое «гриффиндоское благородство»       Когда я открыл дверь, Драко вошёл, не споря. Плохой признак. Он сел на край стула, спина прямая, руки на коленях. Отцовская выучка поверх страха матери. На лице — раздражение, упрямство и усталость мальчика, которому дали взрослую задачу, но не дали взрослого выбора.       — Я могу помочь.       — Мне не нужна помощь.       — Тогда тебе, несомненно, нравится текущий уровень неудач.       Он вскинул голову.       — Я справлюсь. Не лезь.       Я обошёл стол и остановился напротив. Нет, этот цирк с «первой любовью» пора заканчивать, пока не стало слишком поздно. Ему такая роскошь в военное время недоступна.       — Адерли сидит у тебя в душе глубже, чем позволяет здравый смысл.       Он побелел, но не от стыда — от ярости.       — Я же больше не допытываюсь, кто сидит в твоей душе. Тогда зачем ты продолжаешь читать мне нотации?       Удар был точный. Грубый, но точный. Я мог бы наказать его за дерзость. Мог бы поставить на место одной фразой, заставить вспомнить, кто перед ним стоит. Вместо этого посмотрел на его левую руку. Рукав был застёгнут до запястья, но я знал, что под тканью.       Авелин была бы в ярости из-за того, что мальчик, которого она когда-то ждала с нелепыми игрушками и одеяльцами, теперь учился прятать страх от монстра. Возможно, точно также она тогда смотрела и на меня.       — Потому что он полезет тебе в голову.       Драко отвёл взгляд.       — Я знаю.       — Нет. Не знаешь. Ты думаешь, что сможешь держаться на гордости. Она ломается первой.       Пальцы на его коленях сжались.       — Тогда научи меня.       Вот оно — не просьба о спасении и не признание слабости. Малфоевский вариант крика и, вместе с тем, проявление стойкости. Я достал палочку и закрыл дверь дополнительными чарами.       — Начнём с малого. Ты не прячешь всё. Пустота вызывает подозрение. Ты оставляешь правду, но убираешь из неё то, что убьёт тебя быстрее проклятия.       Драко поднял глаза. Слушал. Хорошо. В его способности верилось куда больше, чем в Поттера. Я научил его складывать воспоминания слоями. Наружу — раздражение, высокомерие, недовольство мной, презрение, усталость от школы. Ниже — страх за мать, обида на отца, Адерли, танец, её рука на его плече, неловкая попытка не смотреть ей в лицо. Ещё ниже — шкаф, провалы, сломанные попытки, приказ Реддла. Самое опасное — не прятать. Уводить в сторону.       Он учился быстро. Даже чересчур быстро для ребёнка, которому вообще не следовало знать такие вещи. К концу ночи Драко едва держался на ногах. Я налил ему укрепляющий отвар, и он взял чашку обеими руками.       — А если он спросит о ней прямо? — пальцы чуть сдвинулись на фарфоре. — Что тогда?       — Покажи раздражение. Стыд. Злость. Всё это у тебя есть в избытке.       — А если увидит…       — Тогда сделай так, чтобы он решил, что это мальчишеская слабость. Её презирают, но не всегда считают угрозой.       Он криво усмехнулся.       — Утешил.       Все каникулы он возвращался почти каждый вечер. Садился напротив, бледный, злой, с тёмными кругами под глазами, и снова позволял мне лезть туда, куда сам не пускал бы никого при иных обстоятельствах.       Уже в январе Драко сидел у меня в кабинете после очередной тренировки окклюменции. Выглядел он лучше, чем в декабре, что означало лишь одно: научился прятать разрушение глубже. Мы разбирали, какую часть памяти оставить у поверхности, если Тёмный Лорд спросит о приёме и о том, как он предлагал ей пожениться — по глупости, разумеется. Но ему это почему-то оказалось очень важно. Видимо, слова Авелин про то, что Малфои бывают настойчивыми — это не только её особая черта характера, а целая генетическая аномалия. Или племянник просто пошёл в неё больше, чем хотелось бы Люциусу.       Стук в дверь прервал нас на самом неприятном месте. Адерли вошла, не дожидаясь полноценного разрешения. В руках — свёрток.       — Мисс Адерли? — я возвысил голос, отрывая её внимание от Драко. — У вас ко мне есть настолько неотложное дело, что оно не могло подождать до начала завтрашнего дня?       — В ваших словах как всегда есть чрезмерный процент истины, — она прошла в комнату, демонстрируя свою ношу. — Поэтому я прошу вас уделить мне немного времени… Это касательно…       — Да, я помню. Оставьте это…       Драко тут же повернул голову к свёртку.       — Что там?       — Это вас не касается, мистер Малфой, — я удержал тон ровным. — Идите в свою комнату. Продолжим наш разговор в следующий…       — Ну, конечно, — буркнул он и вылетел из кабинета.       Дверь захлопнулась. Адерли проводила его взглядом. Быстро, но не настолько, чтобы я не заметил. Драко оставил в воздухе след раздражения, стыда и желания оглянуться. Прекрасно. Два подростка, война и бушующие гормоны. И почему именно мне досталась ноша свидетеля этой драмы?       Я развернул свёрток. Флаконы. Из-под кондиционера. Прозрачные, с остатками маггловской этикетки и приторным запахом цветов. Внутри — зелье, ценность которого она, очевидно, решила подчеркнуть тарой из ванной комнаты. Я поднял один пузырёк к свету. Цвет верный. Осадок минимальный. Запах под чужой отдушкой — чистый, металлический, с едва различимой змеиною горечью.       Тем временем Адерли всё также смотрела на дверь кабинета так, словно Драко мог вернуться и сделать ей предложение повторно. От убогости картины я не сдержался.       — Вы слишком настойчивы.       — Это комплимент? — Мария взглянула на меня без былой бравады.       — Я никогда не считал эту черту женского характера положительной, поэтому не могу дать вам беспристрастного ответа.       Я перелил зелье в колбу, поводя ею перед носом. Да, сработано чище, чем можно было ожидать от студентки с её успеваемостью по моему предмету.       — А вам приходилось иметь дело с таким типом женщин?       Вопрос прозвучал неуместно и несуразно даже для неё, но ей хватило здравомыслия осознать свою ошибку.       — Нет… забудьте мою бестактность, профессор.       Однако да, приходилось. С той, кто врывалась в библиотеку с формулами и опасными идеями. С той, кто считала запрет приглашением, риск — рабочим материалом, а чужое сопротивление — временной задержкой.       Я поставил колбу на стол, и спрятал руки в рукава мантии.       — Я всего лишь предостерегаю вас от такой же трагичной судьбы. Вам, по крайней мере, удалось проснуться…       Сказанное зависло в кабинете, и стало абсолютно лишним. Но Адерли, кажется, не услышала. Или сделала таковой вид.       А я пожалел, что начал этот разговор. Не из-за неё, из-за себя. Слишком легко стало говорить рядом с этой девицей о вещах, к которым она не имела права приближаться. Она несла чужие рецепты, чужую судьбу, чужие догадки — и каждый раз попадала пальцем в старую рану, не глядя.       Когда Адерли ушла, я перелил остатки зелья в нормальные флаконы. Трижды проверил состав. Дважды — стабильность. Один пузырёк положил во внутренний карман. Профессиональная осторожность. Так я это назвал.       А весной Поттер ранил её режущим проклятием. Не на дуэли и не в честном столкновении — в школьном туалете, где подростки обычно выясняли отношения с краном, зеркалом и полным отсутствием самоконтроля. Заклинание было моё. Старое. Грубое. Опасное в руках человека, понятия не имеющего, что держит.       Когда меня позвали, Адерли уже лежала на холодном полу. Кровь расползалась под ней тёмным пятном. Рубашка была рассечена, кожа раскрыта длинными глубокими линиями. Драко сидел рядом на коленях и прижимал руки к ранам, не понимая, что только усугубляет ситуацию. Лицо белое, глаза пустые от ужаса.       — Помоги ей! — голос сорвался. — Пожалуйста, помоги!       Поттер стоял у раковин, мокрый, бледный, с палочкой в руке. На его лице была такая неподдельная растерянность, что на миг захотелось влепить ему пощёчину. Потом время сузилось. Я опустился рядом с Адерли, оттолкнул руки Драко и поднял палочку.       — Не мешай.       Кровь была тёплой. Её много. Слишком много для школьной ошибки.       — Vulnera Sanentur.       Первый проход — замедлить кровь. Второй — стянуть края разрезов. Третий — закрыть глубину, удержать ткань, не дать телу провалиться в шок.       Драко дышал у меня над плечом рвано, со свистом. Поттер не двигался, и уже за это его можно было поблагодарить. Хоть чему-то жизнь его научила.       Раны закрывались медленно. Не полностью. Достаточно, чтобы донести её до Больничного крыла.       — Поттер, — я поднял голову. — Вон!       Он вздрогнул.       — Я не…       — Вон!       Драко смотрел только на Адерли. Его руки были красными до самых запястий, но он этого не замечал. Тогда я понял одну неприятную вещь: эта девица действительно сидит у него в душе слишком глубоко. И уже поздно вытаскивать её оттуда без крови.

***

      В ночь, когда Пожиратели проникли в Хогвартс, замок дышал иначе. Металлом. Страхом. Открытыми проходами, нарушенными чарами, чужой магией на лестницах. Метка под рукавом жгла неровно, но уже не молчала. Внутри неё шевелились остатки приказа, усиленные близостью тех, кто пришёл убивать.       Я шёл к Астрономической башне быстро. Не бежал, ибо бег выдал бы больше, чем спешка. В коридорах мелькали тени, где-то внизу гремели шаги, замок сопротивлялся вторжению скрипом дверей и поворотом лестниц. Хогвартс умел ненавидеть чужаков. Жаль, не умел выбирать, кого сбросить первым.       На площадке было тесно. Драко держал палочку перед собой, но рука дрожала. Дамблдор стоял у парапета, бледный, измученный, с почерневшей рукой, спрятанной в складках мантии. Беллатриса дышала возбуждённо, словно пришла на праздник. Гектор Ламберте держался чуть в стороне так, словно всё происходящее уже давно обошлось ему дороже, чем он признавал. Адерли была тоже там же — живая, упрямая, лишняя переменная, как всегда.       Поттер под чарами. Я почувствовал его присутствие краем магии, не взглядом. Дамблдор тоже знал.       Драко повернулся ко мне. В его глазах стояла мольба, которую он никогда не произнёс бы при свидетелях. Я подошёл ближе.       — Северус…       Для всех прозвучала просьба Дамблдора, для меня — подтверждением. Палочка легла в ладонь правильно. Формула поднялась из памяти без усилия. Сколько раз я представлял этот миг, ненавидя каждую возможную версию.       Я произнёс проклятие. Зелёная вспышка сорвалась вперёд. Линию я не довёл на полдюйма. Достаточно, чтобы убийственная воля не замкнулась. Достаточно, чтобы зрители увидели то, что ждали. Дамблдор сделал своё — короткий невербальный толчок, незаметный на фоне света. Тело качнулось назад и ушло за край.       Беллатриса вскрикнула от восторга. Драко перестал дышать. Адерли дернулась, а затем схватила метлу и самостоятельно перекинулась через перила. Белла успела схватить только её тапок.       Падение директора длилось меньше, чем требовалось памяти, чтобы превратить его в вечность. Я схватил Драко за плечо, чтобы он этого не видел.       — Идём.       Он подчинился. Ноги двигались плохо. Я тащил его вниз, через лестницы, коридоры, к выходу, мимо криков и вспышек. За спиной нёсся Поттер. Я услышал его раньше, чем он выкрикнул первое проклятие.       Гнев у него всегда был громче мысли. Он пытался ударить. Раз. Второй. Я отбивал заклинания почти машинально. После башни всё вокруг стало резким и пустым: камень под ногами, дыхание Драко, запах дыма, Поттеров голос, полный ненависти. Очередное проклятие сорвалось с его палочки, и я развернулся.       — Ты смеешь использовать мои заклинания против меня, Поттер? Это я Принц Полукровка.       На его лице мелькнуло непонимание. Потом ярость. Вот так намного лучше. Пусть держится за неё. Ярость проще пережить, чем правду.       Драко стоял за моей спиной, едва не сгибаясь под весом ночи. Я повернулся и потащил его дальше.       Хогвартс горел криками. А я всё ещё не убил Альбуса Дамблдора. Мир, разумеется, предпочёл другую версию.

***

      После этого Тёмный Лорд получил Министерство без настоящего боя. Они называли это переменами, перестановками, необходимым очищением. Газеты быстро научились подбирать правильные выражения: чем сильнее пахло кровью, тем аккуратнее становились заголовки.       Люциуса освободили из Азкабана вскоре после падения Министерства. Он вернулся в Малфой-мэнор худым, серым, с заострившимися скулами и руками, в которых появилась старческая осторожность. Волосы всё ещё были безупречно зачёсаны, мантия сидела ровно, голос не срывался. Хорошая школа. Дурная жизнь. Зелье помогло ему не рассыпаться; за это он не поблагодарил. Я и не ждал.       Когда Тёмный Лорд снова посадил его за стол, Люциус держался достойно для человека, у которого отняли дом, влияние, сына и право ошибаться без смертного приговора.       Меня он, напротив, приблизил. После башни это выглядело естественно. Убийца Дамблдора, верный слуга, полезный шпион, человек, сумевший занять место рядом с обоими лагерями и выжить. Идеальная фигура для доверия, если доверие у Реддла вообще существовало. Скорее — временное удобство. Я же принимал это удобство с поклоном.       Перед операцией с Поттером мне пришлось найти Наземникуса Флетчера. Конфундус лёг легко. Семь Поттеров. Семь целей. Семь возможностей сохранить настоящего мальчишку живым, не показывая руки.       Потом Реддл сообщил, что план сорвался. Он стоял у длинного стола в поместье Малфоев, пальцы скользили по краю палочки. В комнате никто не дышал свободно.       — Потерянная душа снова вмешалась.       Снова. Я опустил взгляд ровно настолько, чтобы это выглядело уважением, а не усталостью.       — Она действует рядом с Поттером непредсказуемо, Повелитель.       — Непредсказуемость — слово для тех, кто не умеет видеть закономерности, Северус.       — Тогда её закономерность проста: она мешает вам каждый раз, когда оказывается рядом.       Его удовлетворила формулировка, но не смысл. Тот раздражал.       Через месяц меня назначили директором Хогвартса. Кабинет Дамблдора принял меня без радости. Стены помнили прежнего хозяина, портреты делали вид, что спят, приборы на столах щёлкали, шипели, пускали дым и отказывались объяснять своё назначение. В кресле за спиной висел портрет Альбуса: глаза прикрыты, лицо спокойное, руки сложены на животе. Мёртвые иногда бывают невыносимо деятельны.       — Северус, нам нужно обсудить безопасность учеников.       — Как трогательно. Вы умерли, но привычка раздавать поручения пережила тело.       Портрет устало открыл глаза.       — Я рад, что твой юмор при тебе.       — Не называйте это радостью. В вашем положении легко перепутать.       С этого началось моё директорство. Кэрроу получили власть над коридорами, уроками, наказаниями и той частью школьной жестокости, которую взрослые обычно прячут за словами о дисциплине. Амикус был груб, ленив и любил производить впечатление силой. Алекто получала удовольствие от страха детей с неприятной открытостью. Оба считали меня своим начальником. Полезное заблуждение.       Я подписывал приказы так, чтобы в них оставались лазейки. Отправлял провинившихся к Хагриду, когда Кэрроу требовали крови. Переносил дежурства. Запрещал отдельные проклятия под предлогом сохранности учебного процесса. Делал наказания публично неприятными и внутренне переносимыми. Дети ненавидели меня, что сильно упрощало задачу. Ненависть живых учеников предпочтительнее благодарности мёртвых.       МакГонагалл однажды остановила меня у лестницы после очередного приказа Кэрроу. Лицо у неё было каменное, губы сжаты, пальцы сжимали край мантии.       — А что бы сказала Авелин, узнай, как низко ты пал?       Портреты рядом притихли. Даже лестница замерла на несколько секунд, как всякий старый механизм, почувствовавший опасность. В глазах Минервы стояла ярость. И боль. Она помнила Авелин студенткой. Помнила не всё, конечно. Никто не помнил её так, как нужно. Но достаточно, чтобы ударить этим по мне с особой жестокостью.       — Ее здесь нет, Минерва.       Это ударило больнее, потому что в Мунго я больше не ходил. Седьмой этаж был слишком опасен, а я стал человеком Реддла в Хогвартсе, директором, убийцей Дамблдора, удобной мишенью для ненависти и постоянным объектом проверки. Любой лишний след мог вывести к палате. Любая привычка — стать тропой. Любая слабость — дверью.       Я держался. Потом не сломался. Пришёл в Годрикову Впадину под утро, когда снег ещё не выпал, но воздух уже стал зимним. Могила Поттеров стояла неподалёку, аккуратная, ухоженная, с чужими цветами и следами чужих пальцев на камне. Рядом — небольшой памятник с инициалами Авелин.       А.К.М.       Три буквы. Всё ещё неприлично мало для человека, который умел занимать весь воздух в комнате.       Я положил розовые гвоздики к камню. Смешно и жалко. Флориография, сентиментальная чепуха для людей, которым не хватало смелости говорить прямо. Розовые гвоздики — «я никогда тебя не забуду». Авелин бы оценила — хотя бы это я знал наверняка.       Я поправил один стебель. Пальцы замёрзли без перчаток, хотя я простоял там недолго. Достаточно, чтобы холод добрался до костей и вытеснил из головы кабинет директора, Кэрроу, Реддла, Поттера и все чужие голоса. Осталась только резкая зимняя тишина, розовые лепестки у серого камня и имя, которое нельзя было произносить там, где его могли услышать.       Назад я вернулся до рассвета. На столе в кабинете Дамблдора лежали отчёты о наказаниях. Я подписал три отказа подряд.       Ещё осенью Джинни Уизли, Невилл Долгопупс и Полумна Лавгуд попытались украсть меч Гриффиндора из моего кабинета. Смелость Хогвартса иногда проявлялась так, что хотелось поставить за неё высший балл и сразу же запереть виновных в чулане до конца войны.       Кэрроу тогда требовали показательного наказания, я же отправил троицу к Хагриду. Амикус был недоволен. Алекто ещё сильнее. Я объяснил, что лес, грязь и полувеликан произведут на учеников достаточное впечатление. При необходимости можно было добавить отчёт на три фута о дисциплинарной пользе физического труда. Бюрократия иногда спасает лучше щита.       Лавгуд, проходя мимо, посмотрела на меня спокойно. У неё были глаза Пандоры. Не цветом — манерой смотреть туда, куда не звали. На секунду стало неприятно. Затем она улыбнулась, словно уже знала, что наказание вышло мягче положенного.       Я отвернулся. Дети должны были жить. Даже те, кто видел больше, чем следовало.       А в декабре портрет Дамблдора велел отнести меч в Королевский лес Дин.       — Гарри должен получить его при определённых обстоятельствах.       — Разумеется. Мальчик, озеро, зима, меч. Ваше чувство драматургии пережило смерть.       — Только тот, кто достоин, сможет достать его.       — Прекрасно. Если Поттер утонет и умрёт раньше времени, я передам ваши извинения его могиле.       Дамблдор печально улыбнулся. Ненавижу печальные улыбки.       Я унёс меч ночью. Металл был холоден даже через ткань. В лесу снег лежал тяжёлым слоем, деревья стояли неподвижно, вода подо льдом темнела глухо и глубоко. Я спрятал клинок на дне, наложил чары, вышел на берег и поднял палочку.       Патронус сорвался не вороном. Ласточка. Маленькая, светлая, стремительная. Она взмахнула крыльями над снегом, оставила серебристую дугу в воздухе и полетела между деревьями.       Я смотрел ей вслед и не сразу опустил руку. Ворон был одиночеством. Тенью. Привычкой держаться высоко и в стороне. Ласточка принадлежала дому, весне, возвращению под крышу, к окну, где ждут. Моя тоска обрела форму, и форма эта оказалась не моей. Или давно уже моей через неё.       Серебристый свет исчез среди деревьев, и лес снова стал тёмным. Я остался на берегу, пока холод не начал жечь пальцы.       Я скучал по ней так, что дыхание иногда становилось работой. Не красивой болью из романов, не благородной верностью, пригодной для портрета. Скучал грязно, упрямо, телесно: по её руке на моей щеке, по запаху лаванды в волосах, по шагам на лестнице, по её раздражающей привычке читать через плечо, по теплу рядом в кровати, по голосу, произносившему моё имя так, словно в нём ещё оставалось что-то достойное нежности.       Ласточка улетела, а я вернулся в Хогвартс.       После пасхальных каникул замок стал ещё злее. Кэрроу теряли терпение, ученики — страх, портрет Дамблдора — последние остатки такта. Ночами я разбирал донесения, днём играл роль директора, по вечерам удерживал Реддла от лишних подозрений, а в редкие свободные часы доставал дневник Авелин.       Он лежал в защищённом ящике вместе с живой фотографией, но я всё чаще оставлял его на столе. Обложка потемнела по углам, на корешке была тонкая царапина. Я знал её пальцы по почерку: быстрые, уверенные, иногда раздражённые, когда мысль обгоняла чернила. На полях встречались пометки, стрелки, едкие замечания, формулы, куски старых планов.       В одну такую ночь я читал одну и ту же страницу, пока буквы не начали расползаться. Потом белизна закрыла кабинет.       Бескрайнее белое пространство без стен, без пола, без потолка. Свет не падал сверху — он был везде, мягкий и ровный. Ни запаха пергамента, ни дыма от факелов. Только тишина, такая чистая, что первая мысль показалась в ней чужой.       Она стояла в нескольких шагах от меня в том самом белом платье. Ткань лежала лёгкими складками, как в капсуле, но здесь она двигалась от едва заметного дыхания. Волосы спадали на плечи, пепельные, чуть растрёпанные, словно она только что поднялась с подушки. Лицо бледное, тонкое, но живое. Глаза — серые. В груди что-то сорвалось вниз.       — Авелин…       Я пошёл к ней. Сначала медленно, потом быстрее. Расстояние не сопротивлялось, но и не исчезало. Когда я всё же оказался рядом, рука поднялась сама — к её щеке, к линии скулы, к тому месту, где когда-то ложился большой палец.       Пальцы прошли сквозь свет, и я замер. Авелин смотрела на меня с такой нежностью, что стало больно физически. Не в сердце — ниже, глубже, там, где годами держался узел, затянутый до онемения.       Я оставил руку у её щеки, не касаясь. Глупый жест. Униженный. Необходимый.       Она накрыла мою ладонь своей. Тепла не было. Давления — тоже. Но я почувствовал её. Не кожей. Памятью тела, которое слишком долго ждало одного прикосновения и готово было принять даже его тень.       — Северус.       Голос. Я закрыл глаза на миг. Но страх, что она исчезнет, оказался сильнее, и я вновь посмотрел на неё.       — Авелин, прости меня, я… я сейчас не могу приходить к тебе, но когда всё закончится…       — Северус.       Я сглотнул. В горле стало сухо.       — Да?       — Девочка. Отдай меня той девочке.       Я не сразу понял. Или не захотел.       — Что? Какой девочке?       Авелин чуть сжала мою ладонь — без силы, без плоти, но я всё равно почувствовал это как приказ.       — Ещё чуть-чуть, Северус. Она… меня нашла.       Белое пространство качнулось. Или это я потерял равновесие.       — Но где… ты всё это время была?       На её лице появилась усталость. Живая и до боли знакомая. Та самая, с которой она возвращалась после встреч ближнего круга и всё равно пыталась шутить, пока пальцы дрожали на чашке.       — Я расскажу… Только дождись меня, Северус.       Шестнадцать лет сжались в одно короткое движение её губ. Фолстон. Мунго. Стекло. Розовые гвоздики. Дневники. Башня. Кровь. Ласточка в зимнем лесу. Всё это вдруг получило срок. Не вечность. Ещё чуть-чуть.       — Но, Авелин…       Белый свет дрогнул, и я потянулся к ней обеими руками, забыв о невозможности. Пальцы снова прошли сквозь воздух. Её лицо стало дальше. Ладонь исчезла с моей последней.       Я проснулся за столом. Свеча догорела до низкой лужицы воска. Щека лежала на раскрытом дневнике, шея болела, пальцы сжимали край страницы так сильно, что пергамент смялся. За окном Хогвартс был серым перед рассветом. В кабинете никого, но в ушах ещё держался её шёпот.       Несколько секунд я не двигался, прислушиваясь к пустоте, как идиот. Затем закрыл дневник, провёл ладонью по обложке и убрал его в ящик.       Вероятно, я сходил с ума. Тоска умеет подделывать голоса. Одиночество — лица. Вина — прикосновения. Любая книга по ментальным травмам объяснила бы это быстрее, чем мне хотелось. Но на ладони осталось ощущение её руки.       Я смотрел на пальцы до тех пор, пока рассвет не тронул край стола. Когда Реддл умрёт, я займусь только Авелин. Не школой. Не Орденом. Не Драко. Не Поттером. Не чужими войнами, планами, обещаниями и мёртвыми стариками в рамах. Только ею одной.       Этой мысли хватило, чтобы встать и чтобы дожить до следующего утра.

***

      В мае Хогвартс перестал притворяться школой. До этого он ещё пытался: расписания, ужины, дежурства, жалобы портретов, отчёты Кэрроу, выговоры за нарушение комендантского часа. Тонкая корка порядка держалась на страхе, привычке и упрямстве старых стен. Потом корка пошла трещинами.       Я возвращался в кабинет после очередного обхода. Коридоры были пусты, но тишина не бывает одинаковой. Обычная школьная тишина дышит сквозняком, храпом портретов, шагами домовиков за стенами. Эта — прятала чужое дыхание.       У горгульи я остановился. Сзади едва слышно шуршнула ткань. Я произнёс пароль, поднялся по движущейся лестнице и вошёл в кабинет, не оборачиваясь. Дверь закрылась. Только тогда палочка легла в ладонь.       — Кто здесь? — шёпот скользнул между спящими рамами.       Пустота дрогнула.       — Я, — Мария слегка приспустила капюшон мантии-невидимки. — Здрасте.       Я беззвучно выругался и одним взмахом оглушил портреты. Несколько бывших директоров продолжили похрапывать, не заметив вмешательства. Дамблдор на портрете приоткрыл глаза. Звук до него уже не доходил, но взгляд остался внимательным. Раздражающе внимательным.       — Что вы здесь делаете, Адерли?! — палочка осталась на уровне её груди. — Вы хоть понимаете…       — Я здесь, чтобы помочь Авелин, — фраза ударила в дыхание. — И мне нужна ваша помощь…       Кабинет потерял глубину. Стол, рамы, лестница, окно, ночь за стеклом — всё стало плоским. Осталось имя. Подросток под мантией. Дневник в ящике. Сон, где она положила призрачную ладонь на мою.       — Что вам известно? — голос сорвался на краю фразы. Я выровнял его поздно. — И как вы можете ей помочь…       Мария шагнула ближе.       — Мне нужен её последний дневник. Он же у вас, да?       Последний. Слово прошло по коже тонким лезвием. Я всегда думал, что он один. Единственный оставшийся. Тот, который она всегда носила с собой, потому что другие Люциус сжег ещё в школе. Тот, который я хранил как часть её голоса, запертого в бумаге. Последний означало — были другие. Значит, она уже нашла их. Авелин не молчала все эти годы, просто я искал не там. Пальцы онемели.       — Я… — ладонь легла ко лбу. Мысль за мыслью срывались и падали, не удерживаясь. — Адерли, что вы хотите сделать? Я… Мы с Люциусом перепробовали всё, что могли… даже Дамблдор пообещал мне, что что-нибудь придумает и поможет ей, но он погиб… И как я могу верить вам?       Мария смотрела прямо, без привычного бахвальства. Усталая, собранная, чужая для школьного шума.       — Потому что Авелин попросила меня об этом. Потерянные души привлекают призраков. Она сказала, что всё ещё здесь, но вы не можете её найти. Профессор, Авелин хочет вернуться к вам…       Я опустился в кресло. Пальцы вошли в волосы у висков, сжали до боли. Боль была честнее надежды.       — Ко мне? Она не захочет меня даже видеть. Это я виноват, что всё так обернулось…       Перед глазами встали не стекло капсулы и белое платье. Хуже. Большой зал с детьми, боящимися поднять взгляд. Рука Кэрроу на плече первокурсника. Минерва, смотрящая так, словно я изрезал ножом её школу. Дамблдор, падающий с башни. Зелёная вспышка, в которую поверил весь мир. Метка на моей коже. Палата, куда я перестал приходить, потому что стал опасен даже для неё.       Если Авелин вернётся, ей придётся увидеть не того, кого она оставила. Не мальчика у стола Слизнорта. Не мужчину из Фолстона, умеющего спорить о чае и рецептах. Директора Хогвартса при Реддле. Пожирателя смерти. Убийцу в чужой памяти. Человека, позволившего детям ненавидеть себя, потому что так они дольше оставались живыми. Того, кто почти семнадцать лет назад сказал ей те ужасные и невозможные слова.       Мария подошла ближе — как обычно, без чувства такта.       — Ваша помолвка сделала её счастливой.       Я резко поднял голову, потому что она не имела права заходить туда. В Фолстон. В нашу последнюю ссору, где я сам швырнул ей в лицо про фиктивность, потому что испугался, разозлился, потерял контроль и ранил ровно туда, куда потом сам не смог смотреть.       — Это должен был быть фиктивный брак, Адерли. — Голос стал грубее. Я не стал смягчать. — Как много вы знаете об аристократах и о том, как они душат детей оковами своих традиций? И на что готовы пойти эти самые дети, чтобы сбежать?       Я не верил в это до конца даже тогда. Теперь повторил Марии, потому что она стояла передо мной с чужой уверенностью и говорила о моей жизни так, словно имела на это право и видела каждую ошибку со стороны. Она едва заметно дрогнула, но не от моего тона.       — Знаете… мне кое-что об этом известно. Хотите сказать, ей не следует возвращаться? Профессор, у нас не так много времени. Да и вы… явно желаете обратного.       Проклятая девица. Ведь права — и даже не пытается сделать из этого победу.       Я поднялся, подошёл к столу, снял защиту с ящика. Дневник лежал под тремя слоями чар. Я взял его и на секунду задержал в ладони. Если отдам — потеряю последний предмет, где её голос принадлежал только мне. Если не отдам — предам её просьбу. Выбор был оскорбительно прост, поэтому я протянул ей дневник. Тогда же мне пришлось посвятить её в Тайну, ведь слепо рассчитывать на её «ясновидение» было безрассудно.       — Может вы в курсе, но… её тело в больнице Святого Мунго. Седьмой этаж, палата Безымянного Ясновидца…       Она прижала дневник к груди, а глаза расширились.       — В больнице Святого Мунго шесть этажей.       — Это особый этаж для неизлечимых и неизвестных науке заболеваний. Трансгрессируйте туда сейчас же. В этой комнате нет особых ограничений, как во всей школе.       Мария кивнула, и в этот миг я впервые поверил ей не как источнику сведений, не как странной девице из орбиты Поттера. Поверил, потому что Авелин выбрала её.       Адерли исчезал, но кабинет остался прежним. Стол. Портреты. Пустой ящик. Дамблдор за стеклом рамы, всё ещё молча смотрящий на меня. Я снял оглушающие чары.       — Северус… — начал портрет.       — Ни слова.       Он закрыл рот. Наконец-то полезный навык после смерти.       Снизу донёсся гул. Не обычный школьный шум — плотный, растущий, с сотнями голосов. Большой зал. Хогвартс проснулся.       Я вышел из кабинета и спустился вниз. В Большом ученики стояли группами. Младшие жались к старшим. Слизеринцы искали глазами знакомые лица, гриффиндорцы — выходы, когтевранцы — объяснение, пуффендуйцы держались плотнее всех. Преподаватели заняли места впереди. Кэрроу пытались выглядеть хозяевами положения, но замок уже перестал им подыгрывать.       Минерва стояла около Поттера. Прямая. Сухая. В изумрудной мантии, с палочкой в руке. Лицо — камень. Глаза — боль, доведённая до ярости.       Я вошёл под взглядами сотен детей, для которых давно стал тем, кем обязан был стать.       — Я думаю, — Минерва подняла палочку, — вам пора покинуть эту школу.       В зале кто-то вскрикнул. Кэрроу дёрнулись. Я удержал лицо неподвижным.       — Вы не понимаете своего положения.       — Нет, я понимаю его достаточно хорошо.       Первое заклинание она выпустила без предупреждения. Огонь вспорол воздух. Я отбил его щитом, увёл в сторону, не давая задеть детей. Пламя ударило в каменную колонну и рассыпалось искрами. Крики поднялись выше.       Минерва наступала. Била чисто. Без лишних движений, без ярости в технике, хотя ярость стояла у неё в глазах. За этим было сорок лет преподавания, войны, потерь и школьной дисциплины. Её магия не металась. Она резала.       Я отвечал щитами, отводами, глухими контрударами в пол, в балки, в воздух. Кэрроу за моей спиной взмахнули палочками — я развернул отражение так, что вспышка Минервы ударила их обоих. Алекто рухнула первой, Амикус врезался в стену и сполз по камню. Полезное совпадение. Минерва заметила. Не поняла. Или поняла и отвергла.       Флитвик поднял палочку рядом с ней. Стебль сжала губы. Слизнорт, побледнев, всё же встал вперёд. Трое против одного, полный зал детей, за стенами, если Поттер тут, — скорее всего армия Реддла, в Мунго — Мария с дневником. Время закончилось.       Я отступил на ступеньку, к высоким окнам. Метка под рукавом дёрнулась. Вызов. Резкий, властный, довольный собой. Он ждал. Минерва сделала ещё один шаг.       — Сдавайтесь.       Я посмотрел на неё и на детей за её спиной.       — Нет.       Стекло разлетелось наружу. Холод ударил в лицо, и я прыгнул. Падение было коротким, но тело всё равно успело вспомнить страх. В груди дрогнул остаток силы, который я берег годами: осадок Авелин в крови, в магических швах под кожей, в костях. Её дым когда-то проходил через меня на тренировках, когда она отдавала больше положенного, ложился защитой, прятался глубже моей воли.       Я позволил ему подняться. Чёрный поток сорвался с рук, обвил плечи, разорвал воздух. Не её форма. Только след. Тень тепла, оставленная в человеке, который слишком долго держался за невозможное.       Этого хватило, чтобы не разбиться. Я выскользнул за пределы замка, пересёк двор тёмным рывком и трансгрессировал к Визжащей хижине.       Силы ушли разом. Я ударился плечом о стену, поймал равновесие ладонью о гнилые доски и несколько секунд дышал пылью. В горле стоял металлический прикус.       Реддл пришёл вместе с Нагайной. Хижина скрипела от ветра. Между досками тянуло сыростью, пыль лежала на полу серыми полосами. За окном гремела школа, но здесь звуки казались чужими, далёкими. Словно мир уже отодвинулся, оставив комнату для одного разговора.       Он уже успел меня обезоружить. Это было правильно для спектакля. Неправильно для выживания.       — Северус.       Он произнёс моё имя мягко. Почти с сожалением. Так садовник мог бы говорить с веткой, которую решил срезать ради формы кроны.       — Мой Лорд.       Я опустился на колено. Шея отозвалась болью после прыжка. Левая рука горела под рукавом. Нагайна скользила рядом с ним. Чешуя шуршала по гнилым половицам.       — Ты был хорошим и верным слугой, Северус.       Уже плохое начало. Я поднял взгляд.       — Я служил вам так, как мог.       — Да. И всё же Старшая палочка не служит мне должным образом.       Он провёл белыми пальцами по гладкому дереву. В голосе не было злости — лишь раздражение учёного, обнаружившего ошибку в расчётах.       — Что вы имеете в виду?       — Я знаю, что произошло. Палочка принадлежала Дамблдору, а ты его убил. Значит, пока ты жив, её истинная преданность не принадлежит мне.       Ошибки сложились в цепь. Драко разоружил Дамблдора. Я не убил его. Дамблдор упал сам. Палочка не была моей ни на секунду. Вся теория Реддла стояла на неверных фактах, но возражение сейчас ничего бы не изменило. Он не искал истину. Он искал разрешение на убийство.       — Повелитель, палочка…       — Нет, Северус.       Нагайна поднялась выше, встав на дыбы. В этот миг я вспомнил о том обещании, что дал Авелин, только чтобы притупить её отчаяние. Я не имел права умирать ради чужой красивой цели.       Умереть было бы просто. Жить — гораздо неприятнее. Значит, жить.       Нагайна ударила, и боль вспыхнула белым светом. Клыки вошли в шею, тело швырнуло на пол, доски ударили в плечо. Воздух пропал. Тёплая кровь хлынула под воротник, в волосы, на кожу. Змея отступила не сразу; её тяжесть придавила грудь, чешуя скользнула по щеке, запах сырого мяса и яда накрыл горло.       Я не закричал — не хватило дыхания. Реддл смотрел несколько секунд. Потом змея отступила за ним к выходу.       — Знаешь, Северус, я даже рад, что не убил тебя тогда, двадцать лет назад, как собирался изначально. Ты оказался очень полезным слугой. Даже полезнее, чем Чёрная Роза.       Его шаги стихли. Дверь скрипнула. Он оставил меня умирать. Самонадеянность — единственная его черта, на которую всё ещё можно было положиться.       Пальцы нашли флакон во внутреннем кармане не с первой попытки. Стекло выскользнуло, ударилось о доски, покатилось. Я поймал его у щели в полу. Пробку сорвал зубами. Часть зелья пролилась на губы, обожгла язык горечью.       Платок. Второй карман. Ткань. Пропитать. К ране.       Рука слушалась плохо. Кровь делала пальцы скользкими. Я прижал платок к шее и едва не потерял сознание от жжения.       Противоядие вошло в рану огнём. Яд дёрнулся внутри живой, злой нитью. Тело выгнулось, дыхание вернулось рваным хрипом. Больно — значит, ещё здесь. Больно — значит, не поздно.       Нет, я не умру на грязном полу Визжащей хижины, оставив Авелин ждать у края мира из-за игры Дамблдора и ошибки Реддла. Ни за что.       Дверь распахнулась. Поттер. Уизли. Грейнджер. Они застыли на пороге. Три лица, измазанные страхом, войной, пылью. Уже не дети. Ещё не взрослые. Отвратительный возраст для конца света.       Поттер бросился первым.       — Сейчас, профессор!       Его колени ударились о доски рядом. Руки дрожали, но он прижал ткань к моей шее поверх платка. Грейнджер оказалась рядом через секунду, уже вынимая флакон.       — Держи его, Рон.       Уизли побледнел до зелени, но удержал моё плечо. Грейнджер вылила новую порцию противоядия на рану. Двойная доза прожгла шею до темноты в глазах. Затем её палочка легла над разорванной кожей.       — Не двигайтесь.       Смешная просьба к человеку, которого только что разорвала змея. Заклинание пошло неровно, но верно. Кровь перестала бить толчками. Рана стягивалась медленно, с мерзким влажным теплом. Я слушал её дыхание, шорох от Поттера, сиплое ругательство Уизли. Цеплялся за звуки, потому что тишина уже тянула к себе. Нужно было закончить.       — Поттер…       Он наклонился ближе. В глазах — ужас и отчаянная готовность слушать. Наконец-то.       Я поднял руку. Воспоминания вышли серебром, тонкими нитями, с болью, похожей на вытягивание жил из живой плоти. Дамблдор у окна. Проклятая рука. Гарри как крестраж. План. Башня. Всё, что мальчик должен был узнать, чтобы пойти навстречу смерти с открытыми глазами. Не оправдание — инструкция.       Поттер подставил склянку. Последняя нить сорвалась с кончиков пальцев и легла внутрь. Рука упала на пол.       Грейнджер продолжала залечивать шею. Противоядие работало. Я чувствовал, как яд отступает, оставляя слабость, холод, мокрую ткань под воротником. Сердце билось неровно, но билось.       Сознание всё равно уходило. Потеря крови забирала звук за звуком. Сначала исчез голос Уизли. Потом шёпот Грейнджер. Потом дыхание Поттера стало далёким, как за стеной.       На языке оставался металлический привкус собственной крови. В ладони — фантомное тепло чужих пальцев.       И тогда за всем этим прорезался голос. Живой. Близкий. До боли знакомый.       — Северус!