Позорище

      Реддл окончательно сошёл с ума. Хотя нет. Начать нужно не с этого. Белла фанатичная идиотка. Вот, так точнее.       Фанатичная влюблённая идиотка, вознамерившаяся доказать мне свою значимость и случайно растрепавшая «секрет Повелителя». Разумеется, она не подошла ко мне с бокалом вина и не сообщила: «Авелин, милая, мы храним один из крестражей Тёмного Лорда в нашей банковской ячейке, не забудь внести это в свой список дел». Жаль. Это сэкономило бы мне время, нервы и часть платья.       Но Белла умела говорить даже молчанием. Самодовольная улыбка, брошенная Рабастану фраза о «доверии, недоступном чужакам», взгляд Родольфуса, слишком быстрый, слишком довольный, когда речь заходила о Гринготтсе. Пара обрывков, чужая гордость, семейная спесь Лестрейнджей — и картина сложилась сама.       Крестраж. Ячейка. Их ячейка.       В тот день, вечером, у меня была назначена встреча с Реддлом. Я ушла из дома раньше. Северусу оставила короткую записку про срочные дела и возможное возвращение к ужину. Даже соврала аккуратно: без лишнего пафоса, драматичных формулировок, с той будничной сухостью, к которой он привык за последние месяцы. Если бы сказала правду, он бы пошёл со мной. Если бы намекнула на Гринготтс, он бы задал три точных вопроса, после второго я начала бы лгать, после третьего — он понял бы всё.       А мне нужно было не спорить. Мне нужно было успеть.       Гринготтс любезностью не отличался даже в обычные дни. Камень под ногами гудел чужой магией, гоблины смотрели так, словно заранее знали твою цену в золоте, крови и посмертных долгах. Я вошла туда не через парадную дверь. Чёрный дым скользнул вдоль карниза, нырнул под арку служебного прохода и распался тонкими нитями между защитными чарами. Иногда отсутствие нормального тела всё-таки полезно. Правда, обычно за это приходится платить тошнотой, болью в груди и риском окончательно превратиться в семейную страшилку.       Охрана меня не заметила. Гоблин в архиве поднял голову только один раз, когда по полке прошла дрожь. Я замерла под потолком тонкой тенью, втянув силу обратно, пока он раздражённо поправлял пенсне и бурчал что-то о сквозняках. Сквозняк, конечно. Самый естественный сквозняк в подземном банке.       Номер ячейки Лестрейнджей нашёлся в старом реестре, спрятанном за двумя запирающими чарами и одним неприятным проклятием на любопытные пальцы. Пальцев у меня в тот момент не было, что значительно упростило дело. Я запомнила ряд, уровень, метку доступа и ушла вниз, в хранилища.       Там я и наткнулась на дракона. Он лежал среди цепей и железа, огромный, костлявый, с мутными глазами, затянутыми молочной плёнкой. На шее виднелись старые рубцы. Крылья были сложены неровно, кожа на перепонках местами порвана. Бедное создание. В другое время я бы, наверное, задержалась. Нашла бы способ снять хотя бы часть боли, подкинула бы гоблинам пару идей насчёт гуманного обращения с крупной огнедышащей собственностью.       Но дракон услышал меня. Его голова резко поднялась. Ноздри дрогнули. Цепи лязгнули так громко, что звук прокатился по каменным сводам, ударил в виски и ушёл куда-то вниз, к рельсам. Я застыла возле нужного поворота, уже чувствуя за ближайшей стеной магический отпечаток чужого хранилища.       Ещё немного. Один рывок. Десять секунд — и я могла бы хотя бы понять, как скрыта ячейка.       Дракон ударил крылом. Воздух взорвался горячей волной. Каменная пыль хлестнула мне в лицо, хотя лица у меня не было. Даже бестелесность не спасает от грязи, если день решил стать показательным.       Где-то наверху завизжали механизмы. Послышались шаги, резкие команды на гоблинском. Я сжалась в узкую полосу дыма и рванула обратно так быстро, что едва не врезалась в решётку у подъёма. На выходе меня тряхнуло защитными чарами, платье зацепило краем уже при возвращении в тело, и ткань у бедра пошла неровной рваной полосой. Ограбление века не состоялось, зато я приобрела новый фасон.       К Реддлу я явилась в состоянии, далёком от парадного. Волосы выбились из причёски, на рукаве темнел след копоти, платье пришлось починить магией так, чтобы прореха не бросалась в глаза. Получилось условно. Если смотреть издалека, при плохом освещении и с полным отсутствием вкуса.       Реддл стоял у окна в гостиной поместья и наблюдал за садом. Тот был мёртвый: мокрые дорожки, чёрные ветви, трава без цвета. Очень в его вкусе. Змеи, чернота, трагическая сырость — не человек, а ходячий каталог дурных предзнаменований.       Он дал мне пройти несколько шагов, позволил тишине лечь между нами, а потом скользнул взглядом от моих волос до подола.       — Авелин… Выглядишь потрёпанно.       Я поправила платье на груди, сдержав желание отряхнуться прямо перед ним.       — Неудачный эксперимент, милорд. Хотела усилить одно взрывающее заклинание.       — И как? Удачно?       — Не очень.       Его губы растянулись в улыбке. От этой улыбки у людей обычно возникало желание либо поклониться, либо умереть. Иногда — в обратном порядке.       — А вы… хотели меня видеть?       — Да, — Реддл отошёл от окна. — У меня хорошие вести. И новое задание для тебя.       Второе не сулило ничего приличного. Как и первое, если честно. Хорошие вести Реддла обычно означали, что кто-то умер, кто-то предал, кто-то скоро пожалеет о рождении. Иногда все пункты сразу. Я склонила голову.       — Это… хорошо. Какие вести?              Он подошёл к столику, провёл пальцами по спинке кресла. Медленно. С наслаждением человека, уже примерившего победу на себя.       — В рядах Ордена появился предатель. И он рассказал мне, что Поттеры живут в Годриковой Впадине. Кирпичный дом. Зелёный забор. Старик наложил на дом заклятие Фиделиуса и назначил хранителем тайны этого червяка. Можешь себе представить?       Холод вошёл под рёбра ровно и глубоко, без всплеска. Даже сердце на миг перестало шуметь. Зелёный забор. Годрикова Впадина. Поттеры. Гарри.       Я давно ждала этого дня. Годами. Слишком долго, чтобы позволить лицу дрогнуть из-за одной фразы.       — Это прекрасная новость, милорд. И вы… хотите, чтобы я отправилась к ним? Сейчас?       — О, нет, Авелин. — Он улыбнулся шире. — Ребёнка я убью сам завтра. А твоё задание будет несколько интереснее.       Завтра. Значит, ночь ещё есть. Есть несколько часов. Есть Северус. Есть Дамблдор. Есть мои записи, формулы, Гринготтс, диадема, меч Гриффиндора, если добраться до него через старика. Есть шанс. Тонкий, мерзкий, почти издевательский, но шанс.       Я подняла на него взгляд. Реддл наслаждался паузой.       — После смерти отпрыска Поттеров для нас не останется помех. А значит, можно двигаться дальше. Именно поэтому тебе нужно будет ворваться в Министерство в форме обскура и убить Министра.       Воздух стал вязким. На секунду мне показалось, что я ослышалась. Очень хотелось ослышаться. Прекрасная, удобная глухота.       — Вы хотите, чтобы я… захватила власть?       — Можно и так сказать. — Он сделал ещё шаг, не спуская с меня глаз. — Тебе нужно взять первичный удар на себя. Мракоборцев больше заинтересует обскури, а за тобой пойдёт наша подготовленная армия. Многие из наших людей уже в Министерстве. Мы можем обойтись малой кровью в этой битве.       Малой кровью. Моей кровью. Удивительно, как быстро человек превращается из «ценной ученицы» в живой таран, если у собеседника достаточно власти и полное отсутствие души в бытовом, моральном и магическом смысле.       — Милорд, но это же целая армия мракоборцев… Они обучены истреблять обскуров на месте.       — Это какая-то проблема для тебя, Авелин?       Он произнёс моё имя мягко, почти ласково. Вот только ласка у Реддла всегда походила на холодный нож, приложенный к щеке.       — Ты уже несколько лет обучаешь ближний круг. Никто, кроме твоего возлюбленного, не смог тебя ранить, — его губы презрительно изогнулись всё на том же слове. Надеюсь, когда-нибудь он им подавится. — Неужели какие-то жалкие людишки со значками являются для тебя угрозой?       Ледяной пот стек по спине под платьем. Я с детства боялась этого — толпы мракоборцев. Людей с правом на насилие и твёрдой уверенностью, что нестабильную магию нужно уничтожать раньше, чем она успеет объясниться.       Когда я была маленькой, мне казалось, что однажды они придут за мной. Отец откроет дверь с безупречным лицом, мать встанет у лестницы, Люциус будет молчать, а меня поведут прочь за то, что я родилась неправильно. За то, что палочка меня не выбрала. За то, что магия выходила из рук, из кожи, из боли, из страха, из всего, кроме дозволенного волшебным мироустройством.       И теперь Реддл предлагал мне самой стать их кошмаром. Лететь в Министерство чёрной пастью, расчищать ему путь к вершине, принимать на себя проклятия, крики, огонь, металл, ненависть. После такого не будет чистых рук. Не будет Ордена, куда можно прийти с полезными сведениями. Не будет Дамблдора с его вечным взглядом поверх очков. Не будет «я вынуждена была притворяться».       Будет только Чёрная Роза, ворвавшаяся в Министерство и убившая Министра магии.       Я заставила пальцы разжаться. Ногти уже оставили на ладони четыре глубокие луны.       — Я поняла вас, милорд. Мы приступим… когда вы убьёте ребёнка?       — Да. Завтра.       Он подошёл ближе и коснулся моей щеки. Кожа под его пальцами взбунтовалась омерзением. Я удержала лицо неподвижным. Годы тренировок, семейных ужинов и светских приёмов наконец-то пригодились для чего-то по-настоящему важного: вновь не отшатнуться от чудовища, решившего меня погладить.       — Молодец, Авелин. Ты же помнишь, что ты мой самый ценный ресурс? Не волнуйся, я не дам тебе погибнуть.       Как щедро. Как великодушно. Как хочется откусить ему руку.       — Спасибо… милорд.       Он отпустил меня, я поклонилась и ушла прочь. Даже достаточно ровно, хотя мысли рванули в разные стороны. Поттеры. Северус. Дамблдор. Родители. Люциус. Нарцисса. Гринготтс. Диадема. Метка. Министерство. Реддл, стоящий над детской кроваткой. Зелёный забор.       Кого спасать первым? Неправильный вопрос. Всех.
Как обычно.
Авелин Малфой и её скромное хобби — невозможные задачи на вечер.       Северус должен пойти к Лили. Ему она поверит. Не сразу, не охотно, возможно, с криком, возможно, с Поттером на заднем плане и его прекрасным талантом портить всё одним своим существованием, но поверит. Или хотя бы выслушает.       Дамблдору нужно написать. Патронус мог привлечь внимание. Сепия надёжнее, если лететь через совятню. Пернатая террористка будет недовольна, зато жива.       А я соберу записи, заберу всё нужное и вернусь в Гринготтс. Разнесу эту проклятую ячейку Лестрейнджей, если придётся. Достану крестраж. Потом диадему. Потом меч Гриффиндора.       Да, моё заклинание в итоге вышло не тем. Я столько билась над тем, чтобы соединить душу Реддла, что довольно поздно пришла к простой и неприятной мысли: разорванную душу нельзя вернуть в исходное состояние. Не сшить. Не сплавить. Не уговорить стать цельной обратно. Душа — не ткань и не металл. У неё нет аккуратного шва, подходящей температуры плавления и благодарности к экспериментатору. Зато родилась другая формула.       Обратный крестраж. Небольшое академическое открытие. Непроверенное, смертельно опасное и в моём случае практически бесполезное. Прелесть магической науки: иногда ты открываешь способ выжить после Убивающего заклятия и тут же понимаешь, что применить его на себе не сможешь без катастрофических последствий. Очень бодрит.       Принцип был прост. Противно прост. Авада Кедавра не рвёт плоть, не дробит кости, не сжигает сердце. Она выбивает душу из тела, и оно, лишённое главного, падает целым. Значит, если жертва успеет произнести формулу и вложить всю доступную силу, душу можно выдернуть в сторону раньше окончательного разрыва. Не в чужой предмет, как у Реддла, а в родственный душе сосуд. В то, где уже есть отпечаток личности. Память. Воля. Магическая подпись… Теоретически.       Практически я собиралась не проверять это на себе, а уничтожить хотя бы два крестража и уже после разбираться с последствиями. Раскрыть свою личину перед Реддлом? Да. Наконец-то праздник честности, фейерверки, семейный скандал и, вероятно, несколько покушений до десерта.       Семью можно спрятать. Нарциссу с Драко — через старые связи Блэков и Малфоев. Родителей — сложнее, но Абраксас не идиот. Если дать ему факты, он хотя бы поймёт направление угрозы. Люциус… Люциуса придётся вытаскивать силой, гордостью, шантажом и, возможно, угрозой испортить ему всю коллекцию мантий.       В Метке Северуса осталось мало нитей. Я рвала их ночами крошечно, осторожно, по одной, чтобы Реддл не почувствовал. Теперь можно разорвать всё одним рывком.       Да, ему будет больно, но он переживёт. А потом разозлится. А после, если мы оба доживём до утра, я позволю ему прочитать мне самую занудную лекцию за всю историю нашей совместной жизни. Даже не перебью. Ну… первые пять минут точно.       До Фолстона я добралась рывком. Дом встретил теплом, запахом мяты, выпечки и чем-то ещё — мягким, домашним, до глупости мирным. На секунду я замерла в прихожей, держась пальцами за косяк. После Гринготтса, после Реддла и его пальцев на моей щеке кухня показалась неправильной. Невозможной. Из другого мира, где люди по вечерам пьют чай, спорят о ценах на корень асфоделя и не планируют ночное ограбление банковской ячейки Лестрейнджей.       Северус был там. И дальше всё пошло вкривь.       Я просила. Сначала ровно, потом уже срываясь, потому что время шло, а Реддл обещал прийти завтра. Завтра. Значит, ещё можно успеть. Значит, Северус должен пойти к Лили сейчас, пока она ещё могла открыть ему дверь, пока её сын ещё дышал, пока вся эта мерзкая история не захлопнулась окончательно.       Но Северус смотрел на меня так, словно я сама вложила ему в грудь нож и теперь удивлялась крови.       Фиктивный брак. Я не сразу ощутила удар. Сначала лишь услышала фразу — сухую, ровную, выверенную до жестокости. Потом увидела его лицо — бледное, закрытое, с глазами, где боль уже успела свернуться в яд. А потом он сказал:       — Я не хочу тебя видеть.       И вышел. Дверь закрылась негромко. Без хлопка. Даже в этом он оказался аккуратнее меня. Северус Снейп мог разбить меня на части и всё равно не повредить петли.       Я осталась посреди кухни. Чайник стоял на плите. На столе — пирог с курицей и грибами, салат, две чашки, две тарелки, аккуратно разложенные приборы. Рядом, на маленьком блюде, лежали мои любимые черничные кексы из Хогсмида с гладкой блестящей верхушкой и тёмными ягодными пятнами у края теста. Я смотрела на них, не сразу соображая, почему горло сжалось так, что вдох застрял где-то за ключицами.       Потом взгляд упал на календарь у полки.       31 октября 1981 года.       Пять лет. Мы были вместе пять лет. Мы никогда не устраивали из годовщин большого спектакля. Я могла вспомнить дату утром и забыть к обеду, Северус делал вид, что вообще не склонен к сентиментальным глупостям, а потом приносил мне редкую книгу, новый нож для ингредиентов или флакон духов с таким лицом, словно просто проходил мимо лавки и случайно ограбил её в мою пользу.       А сегодня он приготовил ужин. Пирог. Салат. Чай. Купил черничные кексы. Накрыл стол. Ждал меня.       Я опустилась на стул, потому что ноги внезапно стали ватными. Ладони легли на край стола. Пальцы дрожали. Смешно. Я могла удержать обскурную форму под проклятиями Долохова, могла стоять перед Реддлом с ровным лицом, могла скользить дымом по подземельям Гринготтса, а тут меня добили пирог и кексы.       Я думала, что защищаю его. От Реддла. От Метки. От крестражей. От своей памяти, от прошлого, от будущего, от того кошмара, в котором Северус Снейп умирал, а я, великий стратег с аристократическими замашками, не могла даже понять, где именно свернула не туда.       Я врала, недоговаривала, прятала, улыбалась, целовала его в висок и уходила на встречи с чудовищами. Возвращалась домой, приносила чай, ложилась рядом, слушала его дыхание и убеждала себя, что всё делаю правильно.       Он терпел. Годами. А я принимала его терпение за доверие.       Слёзы пошли резко, без предупреждения. Горячие, злые, унизительные. Я уткнулась ладонью в рот, чтобы не всхлипнуть. Дом и без того слышал достаточно. Кухня расплылась: чашки, тарелки, пирог, его рука, поправляющая край скатерти, — я сама придумала это движение и тут же возненавидела себя за такую точность.       На моей стороне лежала ложка с тонкой трещиной у ручки. Мерлин. Даже в гневе он помнил, какую ложку я люблю.       Я вытерла лицо рукавом. Ткань царапнула кожу, и это помогло собраться. Рыдать можно потом. Если он вернётся. Если захочет меня слушать. Если вообще останется хоть одно «потом», куда можно сложить всю эту роскошь человеческих слабостей.       Писать Дамблдору я пошла в спальню. За письменным столом всё выглядело возмутительно спокойно: перья в стакане, стопка пергамента, чернильница, закладка между страницами раскрытой книги. На краю лежал мой дневник с последними расчётами. Обложка была тёплой от лампы. Я взяла его в руки прежде, чем потянулась за пером, — скорее машинально, чем осознанно. Прижала к себе, словно это могло удержать голову на месте.       Перо скользнуло по пальцам и оставило чёрную полосу на коже. Руки дрожали так мерзко, что первая буква вышла кривой.       Поттер. Он знает. После Ф. — срочно.       Я перечитала записку. Мало. Плохо. Но если перехватят, лишнее убьёт нас всех быстрее любой Авады.       Сепия сидела на жердочке в гостиной и смотрела на меня с видом оскорблённой королевы, которой задержали ужин, аудиенцию и, возможно, государственный переворот. Перья на груди взъерошились. Один глаз прищурился.       — Нужно доставить это в Хогвартс.       Она недоверчиво щёлкнула клювом.       — Но сначала залети в совятню и немного посиди там, хорошо? И лети только в тени.       Сепия вытянула шею. В её маленькой голове, кажется, уже складывался список претензий. На первом месте — «общение с другими совами». На втором — «как смеет человек с мокрым лицом отдавать приказы».       Я привязала записку к лапке. Дневник пришлось зажать под мышкой, чтобы узел не развалился от моей дрожи. Получилось криво. Пришлось переделать.       — Сепия, я знаю, что ты у меня умница. И три минуты общения с другими совами — не конец света. Ты справишься.       Она посмотрела ещё более возмущённо.       — Да, я тоже считаю это тяжёлым испытанием. Потом получишь сверчков. Много. Неприлично много. Северус будет ворчать, а мы обе сделаем вид, что не слышим.       На его имени голос сорвался. Сепия замерла. Потом осторожно переступила по жердочке ближе и ткнулась клювом в мой палец. Совершенно нелепое, крошечное движение. Я едва не разревелась снова.       — Лети.       Окно распахнулось от взмаха моей руки. Холодный воздух ворвался в комнату, шевельнул пламя лампы. Сепия бесшумно сорвалась с жердочки и ушла в ночь тёмным комком, растворившись между яблонями.       Я закрыла окно и осталась одна. Тишина тут же стала огромной.       Если Северус не поймёт? Если он вернётся не ко мне, а за вещами? Если эти два часа, этот вечер, эта фраза у двери уже поставили точку там, где я годами чертила запятые?       Я прижала дневник к груди так крепко, что угол обложки впился под ребро. Больно — значит, полезно. Боль хотя бы доказывала, что я ещё здесь, а не развалилась где-нибудь между страхом, виной и семейной привычкой делать вид, что всё под контролем.       Дышать надо ровно. Один вдох. Второй. Нельзя разваливаться сейчас. Поттеры. Крестраж. Дамблдор. Метка. Реддл. Министерство. Северус.       Как мне жить, если он правда больше не захочет меня видеть?       В груди что-то жалобно сжалось. Магия под кожей отозвалась чёрной рябью, скользнула к пальцам и тут же ушла обратно. Я опустила взгляд на дневник. На пятно чернил у большого пальца. На потёртый край, где обложка давно просила ремонта, а я всё откладывала.       Дело не только в Северусе. Мне страшно. До мерзости, до тошноты, до пустоты в коленях. Я ждала этого дня. Строила планы, меняла их, хоронила, доставала их обратно, покрывала новыми расчётами и убеждала себя, что буду готова. А потом оказалось, что за эти годы я привыкла жить.       Печь Северусу кексы. Спорить с ним из-за зелий. Слушать, как он ходит по дому ночью. Покупать Драко игрушки. Писать Пандоре длинные письма и вычёркивать из них половину правды. Ворчать на Сепию. Носить тёплую шаль. Засыпать рядом с мужчиной, чья рука лежит у меня на талии, и на несколько часов верить, что война — это где-то там, за стенами.       Я расслабилась. Чёрная Роза привыкла к своим шипам. Авелин Малфой — к счастью.       Какая роскошь… и такая же глупость.       Я раскрыла дневник на последних страницах. Формулы прыгнули перед глазами: линии, пометки, стрелки. Почерк местами становился совсем мелким, где торопилась скрыть мысль даже от себя.       Ну что же. Соберись, Авелин.       В коридоре хлопнула трансгрессия. Сердце подскочило так резко, что боль ударила в горло. Я захлопнула дневник и сорвалась с места, прижимая его к себе. На ковре нога поехала в сторону, плечо ударилось о косяк, но я уже вылетела в прихожую.       — Северус! Прости, я…       — Petrificus Totalus!       Проклятие ударило в грудь. Тело схватило ледяными скобами. Руки прижались к бокам вместе с дневником, ноги подкосились уже каменными, и я рухнула лицом вниз, не сумев выставить ладони. Висок врезался в пол. В глазах вспыхнула белая боль. Челюсть заклинило. Воздух остался где-то снаружи.       Над ухом раздался смех. Высокий, резкий, голодный. Пальцы впились мне в волосы и дёрнули голову вверх. Кожа на затылке вспыхнула болью. Перед глазами расплылись тёмная мантия, острый подбородок, безумные глаза, губы, растянутые в восторге. Беллатриса.       — Ой, извини. — Она наклонилась ближе, и её дыхание пахнуло вином и чужой радостью. — Это не твой любимый нищенка с трущоб.       Я попыталась призвать силу. Чёрная дымка дёрнулась под кожей и тут же разбилась о неподвижные пальцы. Проклятие держало тело крепко, грубо, с чужой волей в каждом суставе. Редкий случай, когда отсутствие палочки становилось не преимуществом, а проклятой шуткой.       Белла потащила меня за волосы. Пол поехал под щекой. Ковёр сменился холодными досками, потом кафелем кухни. Висок снова ударился о порог. Из горла вышел хрип, но рот не подчинился. Я видела ножки стульев, край скатерти, пирог на столе, блюдо с черничными кексами. Она втащила меня на кухню и бросила у плиты. Потом снова схватила за волосы, поднимая лицо.       — Давно надо было так сделать. При хозяине строишь из себя невесть что, а на деле просто помойная тряпка.       Я смотрела на неё снизу вверх. Если бы взглядом можно было вспороть горло, Беллатриса уже украшала бы наш кафель в виде художественного пятна. Увы. Магия иногда обидно несовершенна.       — Знаешь, мне сообщили, что сегодня кто-то пытался проникнуть в мою ячейку в Гринготтсе. — Она присела передо мной, кончиком палочки подняла мой подбородок. — Не знаю, ты ли это была. Но мне даже разбираться не хочется.       Она резко толкнула мою голову вниз. Лицо ударилось о кафель, и боль взорвалась в брови и скуле. Кровь сразу потекла к глазу, горячая, липкая, раздражающе реальная.       — Если Повелителю ещё и нравилось твоё лицо, то я тебе его испорчу.       Белла провела пальцами по моим волосам, почти ласково, а потом снова дёрнула. Из глаз брызнули слёзы — не от страха, от боли. Хотя страх тоже был. Зубастый, холодный, сидящий где-то под рёбрами.       — Жалкая, грязная девка, возомнившая себя правой рукой моего хозяина. Ты же понимаешь, что я ему всё равно намного ближе? — Её голос стал ниже, интимнее, злее. — Если ты вдруг сдохнешь при странных обстоятельствах, всем будет легче. Всё равно от роли, которую он тебе милосердно отвёл, ты отказалась давно. Выбрала этого уродливого полукровку. Как можно было так низко пасть, Авелин?       Она ждала реакции. Конечно, ждала. Беллатриса Лестрейндж не умела просто убивать. Ей требовалось, чтобы жертва посмотрела, поняла, признала её победу, подарила ей последний вдох с правильным выражением лица. Театр крови в одном действии, главная артистка — фанатичная дура с палочкой.       Палочка коснулась моих губ. По лицу скользнула тонкая волна магии, челюсть отпустило. Остальное тело осталось камнем.       — Ну? — Белла склонила голову. — Скажешь что-нибудь напоследок?       Я втянула воздух сквозь зубы. Кровь попала на язык. Металл, боль, кафель, мята, пирог, черничные кексы на столе. Прекрасная обстановка для финальной реплики.       — Отвали…       Белла расхохоталась.       — Как страшно.       Я ощутила, как дым под кожей снова потянулся к ладоням. Бесполезно. Пальцы мёртвые, запястья зажаты, плечи не двигаются. Магия внутри металась, не находя выхода, и грудь сдавило ещё сильнее.       — Ты же колдуешь руками. — Белла с наслаждением обвела палочкой мои неподвижные пальцы. — Что делать, когда они не работают?       Я смотрела на её запястье. На палочку. На линию горла. Запоминала. Глупо, наверное. На случай, если посмертие выдаст мне пять минут и острый предмет.       Белла разглядывала моё лицо, словно выбирала, куда ударить дальше. Потом её взгляд стал светлее. Радостнее.       — Помучить тебя ещё? — Она задумчиво провела пальцем по моей разбитой брови. Боль полоснула до затылка. — Хотя нет. Я слишком долго ждала этого прекрасного дня.       Мозг стал странно спокойным. Лишние мысли отвалились, оставив несколько фактов.       Беллатриса убьёт меня. Северус не здесь. Сепия уже летит. Формула может быль несовершенна. Шансов нет. Значит, проверим теорию.       Я закрыла глаза на долю вдоха. Не для молитвы. С богами у меня отношения не сложились: они либо заняты, либо обладают отвратительным чувством юмора.       Сосуд родственный душе. Магическая подпись. Воля. Полная отдача силы. Успеть до разрыва.       Белла выпрямилась. Ткань её мантии шуршала у самого уха. Я прижала язык к нёбу, собирая остатки воздуха. Губы плохо слушались из-за крови. На первый слог ушла вся выдержка, оставшаяся после Реддла и нашей с Северусом разрушенной годовщины.       — Fallentes mortem…       Белла замерла.       — Что ты бормочешь?       Я открыла глаза. Пусть смотрит. Пусть унесёт с собой хоть одну загадку, если её когда-нибудь спросят, почему Авелин Малфой умерла с таким лицом.       Беллатриса вскинула палочку.       — Avada…       Зелёный свет собрался на кончике, яркий до боли. Я вложила в формулу всё: страх, ярость, любовь, Фолстон, Северуса у кухонного стола, Сепию в ночном небе, Люциуса с его выученной гордостью, Нарциссу с Драко на руках, Пандору, Ксено, Регулуса. Всё, чем была. Всё, что ещё могло сопротивляться.       — …dabo animam meam.       — Kedavra!       Зелёная вспышка ослепила. Тело вдруг стало невыносимо тяжёлым. Кафель под щекой, кровь на губах, боль в виске, волосы в чужой руке — всё навалилось разом, грубо, окончательно.       А потом вес исчез. Пол. Кухня. Белла. Дом. Меня вырвало из всего. И я стала легче воздуха.

***

      Когда открыла глаза, мира не было. Ни кухни, ни кафеля, ни зелёного света. Ничего. Только белизна во все стороны — ровная, бесконечная, без теней, стен, потолка и пола в привычном понимании. Хотя стояла я всё же на чём-то твёрдом. Или мне так казалось. В этом месте даже мои представления о твёрдости решили взять отпуск.       Я моргнула. Белое пространство осталось.       — Ну… — голос прозвучал глухо, без эха. — Это уже либо очень плохой загробный мир, либо отвратительно оформленная больничная палата.       Я сжала кулаки. Точнее, попыталась. Пальцы подчинялись, кожа натянулась на костяшках, но боли не было. Ни в разбитой брови, ни в виске, ни в скуле. Даже кровь с губ исчезла. Платье тоже стало целым — белая ткань без следов Гринготтса, кухни и чужой воспитательной программы.       Чудесно. Мёртвая, зато прилично одетая. Матушка бы оценила.       — Эй!       Белизна не дрогнула. Я пошла вперёд. Десять шагов. Двадцать. Потом ещё. Под ногами не скрипело, не звенело, не менялось. Пространство проглатывало движение с равнодушием старого портрета, которому уже надоело смотреть на потомков.       — Северус!       Голос сорвался на имени. Я остановилась, втянула воздух и вслушалась. Пусто.       — Дамблдор! — уже злее. — Хоть кто-нибудь с бородой, очками или дурным чувством справедливости!       Никого. Я побежала. Сначала ровно, потом быстрее, потом уже с дурной злостью, пока дыхание не стало рваным. Никакой стены. Никакой границы. Пространство не менялось, расстояние не кончалось, и это начинало нервировать.       — Прекрасно, — выдохнула я, уперев руки в колени. — Я умерла и попала в коридор без дверей. Очень символично… ненавижу символизм.       Нужно было призвать силу. Я подняла ладони, и магия отозвалась тут же — жадно, резко, с такой готовностью, что сердце дёрнулось. Из пальцев поднялся чёрный дым, но вместо привычной плотной массы он закрутился тонкой спиралью, вытянулся вверх и собрался в маленькую птицу. Чёрную ласточку.       Она зависла перед моим лицом, взмахнула крыльями и наклонила голову с видом существа, прекрасно осведомлённого о моём жалком положении.       — Ты серьёзно?       Ласточка описала круг над моей головой.       — Издевательство какое-то…       Птичка щёлкнула клювом. Я протянула руку. Она отлетела ровно на ладонь дальше и зависла опять. Издевательски. Да, другого слова тут подобрать не вышло бы даже под угрозой повторной Авады.       — Ладно. Будем считать, что у меня теперь есть спутник.       Ласточка снова щёлкнула клювом. Я села прямо на белый пол. Или на то, что притворялось полом. Подол платья разложился вокруг меня аккуратным пятном.       Оставалось ждать. Северус должен вернуться. Найти тело. Найти записи. Дамблдор получит записку. Сепия долетит. Формула сработала хотя бы наполовину, раз я здесь, а не где-нибудь в обществе Салазара Слизерина и его претензий к современной молодёжи.       Я обняла колени и уставилась в белизну. Ждала. Потом ещё. Столько, что мысли начали терять края.       В какой-то момент стало трудно понять, моргала ли я вообще. Здесь не темнело. Не светлело. Не было голода, холода, усталости. Только я и чёрная ласточка, периодически садившаяся на расстоянии вытянутой руки. Разумеется, поймать себя она не давала. Зараза.       Первые голоса пришли внезапно.       — О, у этих часов механизм почти целый. Оставим?       Я вскочила так резко, что ласточка взмыла вверх чёрной искрой.       — Эй! Кто здесь?       — А корпус?       Голоса шли ниоткуда. Сухие, деловитые, чужие. Мужской? Женский? Сложно разобрать. Они звучали так, словно где-то совсем рядом разбирали старую вещь на детали и спорили о ремонте.       — Корпус сгорел. Двадцать пять лет. Если переставить это с этим… в этот мир вернуть не получится, поэтому отправим в другой.       Я замерла. Корпус сгорел. Двадцать пять лет.       — И сколько в итоге ей теперь жить?       Внутри похолодело, хотя холода здесь быть не могло. Послышался хруст. Потом неприятный треск, как у тонкого стекла под каблуком.       — Сейчас посмотрим… Эх, всё равно мало. Восемнадцать лет.       — Как восемнадцать?! — Я вскинула руки. — Мне уже двадцать один! Эй!       Голоса исчезли, и белизна опять стала глухой. Я осталась стоять с поднятыми руками и идиотским чувством, что меня только что обсчитали на кассе мироздания. Восемнадцать лет. Корпус сгорел. Часы. Механизм. Другой мир.       — Нет, ну замечательно, — горло сжалось. — Меня собрали из обломков, отправили в магическую Британию и забыли выдать инструкцию.       Ласточка опустилась рядом. Я ткнула в неё пальцем.       — Не начинай. Ты тоже подозрительная.       Она повернулась боком, показывая блестящее крыло. Потом голоса вернулись. Другие. Тёплые, знакомые настолько странно, что грудь защемило до тошноты.       — Солнышко, ты опять не спала? Тебе же сегодня ехать в суд.       Папа. Не мой, тот — другой. Я забыла его лицо. Или думала, что забыла. В вокруг вдруг возник запах кофе, дешёвого шампуня, старой кухни с облупленным подоконником. Не картинка — ощущение. Тёплая ладонь на макушке. Голос, вечно чуть сонный по утрам.       — Всё нормально, пап. Просто перечитывала свои старые книги…       Мой голос. Не этот. Другой. Старше? Мягче? Уставший иначе.       — Те детские? — женский голос отозвался с кухни. — Дорогая, в твоём возрасте уже пора выходить замуж, а не читать истории про волшебников…       — Вот уж не начинайте. Всё, мне пора.       И вместе с чужим-моим раздражением в голову хлынули мысли.       Снова они за старое. Когда они уже смирятся, что в личной жизни мне просто не везёт? Или, может, они хотят, чтобы я от них съехала? Вот если бы за протоколирование судебных заседаний больше платили, я бы давно это сделала.       Я зажмурилась.       Героям книжек не так тяжело. У них всегда есть дом, а ещё магия. Если бы я могла колдовать, то, наверное, ни минуты бы не потратила впустую…       Голос оборвался. Я стояла посреди белого пространства и не могла вдохнуть.       Вот оно. Тот день. Не смутная догадка, не обрывок после луковицы, не дурацкая теория о прошлой жизни, которую удобно разбирать за столом с холодной головой. Именно тот день. Суд. Дорога. Старые книги. Глупая мысль о магии. Желание, брошенное в пустоту без адресата. А потом — авария.       Я не увидела её. Не услышала удара. Только знание пришло тяжёлой плитой: там всё кончилось. Та жизнь сгорела. «Корпус», будь он неладен.       А я и правда ни минуты не потратила впустую. Доучилась до обратного крестража, довела Реддла до желания использовать меня вместо осадной машины и умерла на кухонном кафеле.       — Дура, — выдохнула я.       Ласточка села на пол рядом и склонила голову.       — Да не ты. Хотя по тебе тоже вопросы.       Голоса начали множиться. Сначала тихий смех Доры. Потом Ксено с его странной мягкостью. Шорох страниц. Взрыв где-то в коридоре. Моё же восторженное: «Это наше с Дорой новое заклинание для прогульщиков!» Люциус, злой и молодой. Флитвик, пытающийся не хвалить нас после очередного безобразия. Библиотека. Оранжерея. Больничное крыло. Снег у Запретного леса. Чужие и мои фразы наслаивались друг на друга, пока белизна не наполнилась жизнью, от которой захотелось закрыть уши.       Я попала в дневник. В записи. В обрывки памяти, формулы, пометки на полях, детские глупости, взрослые страхи.       Конечно. Родственный душе сосуд.       Голова начала болеть. Сначала глухо, потом сильнее. Боль вернулась не телесная, а странная, внутренняя, как перегретый котёл под черепом. Я пошла вперёд, пытаясь выйти из голосов, но они двигались вместе со мной.       — Северус!       Имя разлетелось в пространство и утонуло в смехе юной Пандоры.       — Северус! Ты меня слышишь?!       Ничего.       — Пожалуйста…       Голос сорвался, а белое пространство осталось равнодушным. Ласточка кружила рядом. С каждым кругом она казалась крупнее. Или мне уже мерещилось. Она стала назойливой: то садилась передо мной, то взмывала к лицу, то задевала крылом волосы. Чёрная точка в белом аду.       — Отстань.       Она не отстала. Я легла на пол и закрыла уши ладонями. Голоса ещё какое-то время царапали голову, потом стали глуше. Может, стихли. Может, мозг сдался и превратил их в белый шум. Я лежала, глядя в никуда, и впервые за неизвестно сколько времени не пыталась строить план.       Чёрная ласточка села рядом. Смотрела. Я повернула голову.       — Ты что, астральная опухоль?       Ласточка прыгнула ближе.       — Серьёзно? — Я медленно села. — Ты такая… безобидная?       Она клюнула меня за палец. Боль вспыхнула острой точкой. Настоящая. Первая настоящая боль здесь.       — Эй! Веди себя прилично!       Ласточка распахнула крылья, и чёрный дым рванул вверх. Птица раздулась, вытянулась, потеряла очертания. Крылья стали лапами. Клюв — клыкастой пастью. Белое пространство передо мной занял огромный зверь из тьмы: горбатая спина, длинные когти, голова с рваным контуром, пасть шире моей ладони в десятки раз. Уродливый. Неправильный. Живой.       Я отпрянула, упёрлась локтями в пол и поползла назад. Стены не было. Конечно, стены не было. Когда она нужна, её никогда нет.       Зверь не прыгнул. Не зарычал. Опустил голову ниже и шумно выдохнул. От этого выдоха по подолу платья прошла чёрная рябь.       Я замерла. Он ждал. Не нападал. Не тянулся когтями. Не пытался проглотить меня как деликатес на блюде. Просто смотрел. Я села ровнее, сглотнула и осторожно протянула руку.       — Так ты… живёшь внутри меня?       Зверь очень медленно моргнул. Потом лёг на пол, огромный, тёмный, нелепо послушный. Пасть закрылась. Клыки всё равно торчали наружу, но общий вид стал менее «сейчас сожру твою душу» и больше «у меня тяжёлый характер, смирись».       — Ну… привет?       Я подползла ближе. Глупо? Да. Но после Беллатрисы, Реддла и белого пространства моё чувство самосохранения временно ушло на второй план. Зверь не двинулся. Я устроилась рядом и осторожно облокотилась на его бок.       Тёплый. Вот это уже было странно. Здесь не было температуры, а он оказался тёплым. Не уютным, конечно. Уютной может быть шаль, чай, Северус. Это — живая печь с клыками. Но ждать рядом с ним стало легче.       — Значит, мы с тобой всё-таки не враги.       Зверь фыркнул мне в волосы.       — Да-да, прости. Плохая хозяйка, долго путала тебя с паразитом. В мою защиту скажу, что ты жил на сердце и периодически пытался превратить меня в чёрный ураган. Диагностика была затруднена.       Он положил голову на лапы, а я закрыла глаза.       Почему ничего не выходит? Формула сработала. Душу выдернуло. Сосуд принят. Я должна была либо вернуться, либо хотя бы почувствовать тело. Но тела не было. Только дневник. Только белизна. Голоса. Записи.       Дневник.       Я резко открыла глаза.       — Вот чёрт…       Зверь приподнял голову.       Все дневники связаны. Я сама связала их заклинанием копирования. Очень удобное решение: пишешь формулу в одном — она появляется в остальных. Если поставить крестик в верхнем углу и закончить трансляцию, копирование прекращается, но связь остаётся. Для безопасности. Для удобства. Для того, чтобы будущая ты не бегала по дому в поисках нужной записи.       Получается, в момент смерти душа, рванувшая в дневник, не вошла в один сосуд. А разошлась по четырём.       Я уставилась в белизну.       Четыре дневника. Один был со мной. Второй — в поместье. Третий — у Пандоры. Четвёртый лежал в тайнике в Выручай-комнате, куда никто не должен был добраться. Никогда. Потому что я спрятала его именно так, чтобы даже под пытками не сдать место случайно. Как Реддл.       Я засмеялась. Коротко, хрипло, некрасиво. Смех быстро сломался, и вместо него пошли слёзы.       — Какая… изысканная ирония, — я закрыла лицо ладонями. — Боролась с ним и закончила тем, что расколола себя по дневникам…       Зверь придвинулся ближе. Большая морда ткнулась мне в плечо. Неловко, тяжело, почти грубо. Я вцепилась пальцами в его чёрную шерсть — или дым, или то, что здесь заменяло шерсть.       — Не смей быть милым… У меня и так нервный срыв.       Он снова фыркнул. Я плакала долго. Здесь вообще всё было долго или мгновенно. Отличить не получалось. Когда силы кончились, я так и уснула, прислонившись к тёплому боку своего чудовища.       Проснулась от боли. Воздух в груди стал стеклом. Меня разрывало изнутри и тут же собирало обратно чужими неровными руками. Я согнулась, хватая ртом пустоту. Зверь за моей спиной поднялся. Его рёв ударил по пространству так мощно, что голоса разлетелись, как стая птиц.       На миг всё треснуло и опять стало целым. Боль схлынула резко, оставив после себя слабость и дрожь. Я лежала на боку, пальцы сами сжимали белый пол.       — Это… было неприятно.       Зверь рычал ещё несколько мгновений, потом улёгся рядом, заслоняя меня от пустоты.       Может, кто-то нашёл один из дневников. Может, тело пытались лечить. Может, связь между частями души натянулась и едва не порвалась. Прекрасный набор гипотез, ни одну не проверить. У меня даже пергамента нет. Какая же низкая организация посмертного исследования.       Веки стали тяжёлыми, и я вновь провалилась в сон. Не знаю, сколько прошло, когда новый голос прорезал белизну.       — Что?! Какого чёрта?       Я подскочила. Зверь настороженно поднял голову.       Это был не голос из памяти. Живой. Молодой. Женский. Злой.       — Эй! — Я вскочила на ноги. — Эй, кто ты?!       Ответа не было. Зато голос продолжал где-то рядом, приглушённый, словно через стену.       — Мамочка, ты же знаешь, что я вижу будущее. И всё будет… хорошо.       Будущее? Я шагнула вперёд, хотя шаги здесь мало что решали.       — Видит будущее? Прекрасно. Может, спросишь там, как выбраться из белой коробки?       — Как и твои истерики. И вообще, у меня к тебе очень важное дело. В твоём потоке был кто-нибудь с инициалами «А. К. М.»?       Я замерла.       — О, это я! Это же я!       Зверь ткнулся носом мне в спину. Я отмахнулась.       — Не сейчас.       — Не знаю. Но этот человек как-то связан с Северусом Снейпом. Может, они были близки или что-то в этом роде.       — Конечно, близки! — Я всплеснула руками. — Мы вообще-то вместе живём! А ещё он мой… жених.       Горло кольнуло.       — Если не передумал, конечно.       Белизна промолчала с отвратительным тактом.       — Малфой?.. А она была Пожирателем смерти?       — Нет!       Зверь дёрнул ухом.       — Конечно, не была!       — Руками топила? Пятерых сильных подростков?       Я моргнула.       — И кто ей там про меня такие гадости рассказывает?       Голос девочки пропал, потом вернулся уже не фразами, а бормотанием. Она читала. Перелистывала страницы. Иногда цокала языком. Иногда ругалась так, что я почти прониклась уважением.       — О, вот это полезное. Ни хрена себе она умная была, конечно… Так, вот это тоже выпишем…       — Была? — Я упёрла руки в бока. — Так, попрошу без прошедшего времени.       Она нашла заклинание навигации по карте. Хорошо. Я специально записала его в последнем дневнике почти в начале, на свободном поле, в разделе полезного. Там же — изменение размера предмета с сохранением свойств. Не зря, выходит, я страдала графоманией.       Чем дольше девочка читала, тем тоньше становилась стена между нами. Я начала улавливать не только голос, но и движение взгляда. Свет. Пыль. Чужие пальцы на странице. Тёмные волосы, падающие к лицу. Усталость в плечах.       Потом перед ней возник гобелен Блэков. Я узнала его — чёрная ткань, серебряные линии, родовое безумие, вышитое красиво и дорого. И моё имя.       Авелин Каллиста Малфой.       Нить от Люциуса. Серебряная, упрямая, невозможная. Регулус.       Боль ударила так резко, что я согнулась. Зверь рядом оскалился, но я уже кричала. Не голосом даже — всем, что осталось от меня в дневнике, в белом пространстве, в этих разорванных связях.       — Эй, девочка! Я всё ещё там. Найди меня! Не переставай искать! Найди меня!       Гобелен вспыхнул. Огонь лизнул серебряные нити, побежал по краю. Девочка резко отшатнулась. Я почувствовала её испуг, обожглась им, но не пожалела ни на мгновение. Главное — услышала.       Потом связь стала крепче. Её звали Мария. У неё был острый язык, упрямство на троих взрослых волшебников и привычка ругаться в самые неподходящие моменты. Прекрасное качество. Одобряем. С ней было легче, чем с остальными голосами. Их я вообще не слышала — только её, обрывками. И всё равно это выматывало так, что иногда я закрывала глаза и просила белизну заткнуться хотя бы на минуту.       Когда Мария заснула над моим дневником, я решилась. Не нападать. Не тянуть силу. Не лезть глубоко. Только показать. Коротко. Осторожно.       Я впустила её внутрь. Вернее, подтянула к краю. Перед глазами вспыхнуло воспоминание. Пятый курс. Коридор. Люциус, злой до белых губ. Я — моложе, ярче, глупее и с таким приторным голосом, что самой захотелось отойти подальше.       — Ох, братишка, кажется, в последнее время ты очень много нервничаешь. Неужели, Слизнорт так сильно напрягает старост? Ты бы сказал, я бы отдала тебе свои старые тетради. Надеюсь, это хоть как-то помогло тебе спустить пар. А за блокнот ты не переживай, у меня таких ещё четыре штуки. И все заполнены, представляешь? Это наше с Дорой новое заклинание для прогульщиков.       — Да, — пробормотала я, морщась. — Приятно узнать, что юношеская версия меня тоже умела резать по ушам.       Воспоминание сменилось библиотекой. Северус. Тёмные волосы, худое лицо, настороженные глаза. И Лили Эванс рядом — рыжая, живая, уверенная в своём праве на его внимание.       Мне стало тошно. Не от Лили или не только от неё — от той давней себя, улыбчивой и колючей, делавшей вид, что ревность — это просто интересный психологический феномен. От него, смотревшего вслед чужому свету, пока я уже стояла рядом с факелом и махала руками.       — Мне было тошно видеть его таким.       Белизна дрогнула, и Мария появилась передо мной. Чёрные волосы. Зелёные глаза. Очень усталое лицо для девочки, которой ещё положено думать о выпускных экзаменах, мальчиках и платьях, а не о чужих дневниках, пророчествах и мёртвых женщинах в белом пространстве.       — Авелин? Авелин, скажи мне, где я должна искать тебя?       Имя из её уст прозвучало так реально, что я едва не схватила её за плечи. Нельзя. Не здесь. Я уже чувствовала, как связь натягивается, как Мария дышит неровнее по ту сторону.       — Я никогда не исчезала, но они потеряли меня. Они спрятали меня куда-то далеко, я не могу видеть это место… Собери оставшиеся дневники!       Мария исчезла, а я упала на колени. Зверь тут же оказался рядом, закрывая меня боком.       — Получилось, — выдохнула я. — Кажется. Или я только что напугала ребёнка или снова устроила пожар в чужом доме. Впрочем, второе тоже может быть полезным результатом.       Белизна вокруг стала тоньше. Не исчезла, но перестала быть глухой. Где-то за её краем двигалась Мария: резкая, злая, упрямая, с дыханием, сбивающимся от страха и нагрузки. Я чувствовала её теперь лучше. Не видела постоянно, не слышала всех, кто был рядом с ней, но улавливала всплески.       И ещё — холод. Тёмный, вязкий, знакомый до отвращения. Он висел у неё на груди и впивался в мысли тонкими крючьями. Не её магия. Чужая. Мёртвая и жадная.       Я вслушалась сильнее — и меня едва не передёрнуло. Медальон. Слизерин. Крестраж.       — Да вы издеваетесь, — я резко выпрямилась в белизне. Зверь рядом поднял голову. — Она что, носит на себе кусок души Реддла?       Внутри вспыхнула злость. Горячая, мгновенная, почти приятная после долгой белой пустоты. Значит, мало этой девочке видений, чужих дневников и семейной склонности Адерли лезть в самое пекло. Ей ещё повесили на шею тёмную дрянь, способную жрать волю, страхи и здравый смысл. Кто бы это ни придумал, я бы с удовольствием обсудила с ним технику безопасности.       Медальон делал её сознание восприимчивее. Тоньше. Более открытым к моей связи. Неприятная польза от мерзкой вещи. Реддл и после смерти части души умудрялся портить жизнь, а заодно случайно помогать моему возвращению. Унизительно. Для всех участников.       Голос Марии прорвался сквозь тишину резче обычного.       — Да-да, продолжай бурчать, как старый дед. Только по дороге до кустов на части не развались, бедолага наш.       Я моргнула. Зверь рядом заинтересованно навострил уши.       — Не смотри на меня, — буркнула я. — Это не моя школа.       Мария, кажется, вошла во вкус. Её злость била по связи горячими искрами, а медальон отвечал мёртвой, липкой тенью.       — Ой, а что такое? Без летающей метёлки и свет не мил?       Я медленно села на пятки.       — Ох. Девочка, ты мне нравишься всё больше.       Зверь презрительно фыркнул.       — Да, я слышу, что она невоспитанная. У меня другие критерии.       Связь вспыхнула сильнее. Мария рявкнула так, что белое пространство будто хрустнуло по краям.       — Завали своё хлебало, очкастое ты чмо! Сколько раз я уже должна повторять, что…       Я прикрыла глаза ладонью. Да уж. Моя бы матушка за такое в своё время отрезала мне язык. Хотя, если быть честной, с таким словарным запасом Мария прожила бы в Малфой-мэноре ровно до первого обеда. Потом либо её выгнали бы с позором, либо отец заинтересовался бы её боевым потенциалом. Вариантов немного, оба тревожные.       Зверь рядом коротко рыкнул, и я бросила на него взгляд.       — Не надо мне тут. Я в её возрасте выражалась намного изящнее.       Связь снова дрогнула — и белизна перед глазами сменилась серым небом, снегом и камнем. Надгробная плита.

А. К. М. 31 октября 1981 года. Не всегда будет мрак там, где теперь он огустел.

      Я прочитала надпись один раз. Потом ещё, уже из чистой злобы.       — Какая пошлость.       Серьёзно? Это выбрали мне? «Мрак огустел»? Кто отвечал за текст — начинающий поэт с тяжёлой простудой и любовью к драматическим паузам?       Я шагнула ближе, хотя тела рядом с плитой у меня не было. Только взгляд Марии, её дыхание, её пальцы, сжатые где-то у груди.       — Они же меня там не закопали случайно?       Вопрос повис в пространстве, и сразу стало не до шуток, потому что под плитой могло быть что угодно. Пустое место. Символ. Ложь для мира. Останки, если кто-то решил, что тело всё-таки умерло. Или ещё одна глупость взрослых, которым нужно было придать чужой трагедии приличный вид.       На снегу лежали розовые гвоздики. Свежие, яркие, нелепо живые возле серого камня.       Память раскрылась сама, и Мария сама рванула внутрь — вцепилась в меня своим упрямым сознанием и выдернула воспоминание так резко, что я едва не вскрикнула. Хогвартс. Библиотека. Книга на столе. Тёплый свет. Северус рядом — молодой, худой, хмурый, с тем видом, с каким он обычно смотрел на вещи, не имевшие прямой практической пользы.       — Что это за книга?       — Язык цветов. Здорово, да?       — Я никогда не интересовался такой ерундой.       — А зря! Я вот люблю цветы, их очень много в нашем поместье… Вот, смотри, желтая гвоздика спрашивает, не обиделся ли человек. Красная — признак авторитета, белая — пожелание удачи…       — А розовые? Они… растут в теплицах.       — «Я никогда не забуду тебя».       Воспоминание оборвалось. Белизна вернулась резко, почти болезненно. Я стояла неподвижно, а в груди ныло так сильно, что пришлось прижать ладонь к рёбрам.       Розовые гвоздики... Неужели, он запомнил? Принёс их к моей плите. К пошлой надписи, к снегу, к месту, где ему, видимо, оставили право говорить с камнем вместо меня.              — Дурак, — выдохнула я. — Упрямый, невозможный, прекрасный дурак.       Зверь сел ближе. Его тёмный бок коснулся моего локтя. Я провела рукой по морде, не глядя.       — Ну давай, Адерли, — я подняла голову. — Не останавливайся.       Потом начались поиски. Мария забрала дневник у Лавгудов. Я почувствовала это как щелчок в груди. Не боль — возвращение. Кусок меня, затёкший, замёрзший, вдруг оказался ближе. Голоса стали чище. Белизна потеряла часть глухоты.       Затем она пробралась в мою комнату в Малфой-мэноре. Я ходила по белому пространству кругами, а зверь плёлся за мной огромной тенью.       — Они пробрались в наш дом, представляешь? Интересно, Цисси изменила интерьер, пока меня не было?       Зверь зевнул.       — Да, знаю, тебе безразличны шторы. А мне нет. Вдруг они повесили что-нибудь с цветочками? Цветочки, чтоб ты знал, в Малфой-мэноре — это уже не интерьер, а капитуляция.       Пауза. Где-то по ту сторону Мария снова произнесла имя Драко.       — Она часто говорит о нём. Как думаешь, они дружат? Или…       Я остановилась.       — А, я поняла! Она в него влюблена! Неужели он уже такой… взрослый?       Слово ударило неприятно. Взрослый. Драко. Тот самый младенец со складкой между бровями. Мальчик с плюшевыми драконами. Мой племянник.       Сколько прошло? И кем она всё-таки приходится Ричарду? Я попыталась ухватиться за голос Марии, вытащить дату, возраст, хоть что-то. Связь не дала. Белизна сжалась вокруг меня и тут же разжалась обратно.       — Ладно, — я провела ладонью по лицу. — Сначала выйти, потом истерика. Всё по расписанию.       Зверь грубо ткнулся мордой мне в спину.       — Да, да. Расписание гибкое.       В какой-то момент рядом с дневником появился кто-то ещё. Я почувствовала его раньше, чем увидела. Не голос. Не шаги. Магическую подпись, врезанную в меня глубже всех формул. Горькие травы, дым, чернила, металл, упрямое тепло под холодной кожей.       Северус.       Я развернулась так резко, что белизна пошла кругами.       — Нет, подожди…       Я потянулась к связи сама. Не осторожно. Жадно. Глупо. Зверь за спиной глухо зарычал, но я уже тянула нить, пока передо мной не проступила фигура в чёрной мантии.       — Авелин…       Он шагнул ближе. И мир на миг стал не белым.       Северус повзрослел. Не до неузнаваемости, нет. Это всё ещё был он: тёмные глаза, резкие черты, чёрная мантия, привычная сдержанность, собранная на лице с нечеловеческим усилием. Но усталость въелась глубже. У рта залегли жёсткие складки. На лбу появилась морщина — конечно появилась, он всю жизнь хмурился так усердно, что кожа однажды обязана была сдаться.       Мне захотелось рассмеяться и заплакать одновременно.       — Северус.       Он поднял руку, будто хотел коснуться моей щеки. Не смог. Пальцы прошли сквозь воздух между нами, и боль от этого оказалась острее любого удара о кафель.       Значит, последний дневник у него. Все эти годы был у него.       — Авелин, прости меня, я… — Его голос ломался на дыхании. Он пытался собрать себя, но я знала каждое усилие по движению плеч, по сжатым пальцам, по взгляду, не отпускавшему меня ни на миг. — Я сейчас не могу приходить к тебе, но когда всё закончится…       Я чувствовала, как он ускользает. Связь с ним была тяжёлой, болезненной. С Марией получалось легче — её сознание само цеплялось за дневник, за будущее, за меня. Северус держался иначе. Он был живым, закрытым до крови и в этот момент разрывался между мной и чем-то страшным по ту сторону. Нужно сказать главное.       — Северус.       Он замер.       — Да?       — Девочка. Отдай меня той девочке.       Его лицо стало растерянным.       — Что? Какой девочке?       — Ещё чуть-чуть, Северус. Она… меня нашла.       — Но где… ты всё это время была?       Я открыла рот и не нашла ответа. Здесь. В дневниках. В себе. В каком-то издевательском промежутке между жизнью и формулой. В прошлом, в голосах, в чудовище с тёплым боком. Как объяснить это за несколько вдохов человеку, которому я и так задолжала правду за целую жизнь?       Когда девочка достанет последний дневник, я расскажу. Всё. Без красивых схем. Без милосердных недомолвок. Если он ещё захочет слушать.       — Я расскажу… Только дождись меня, Северус.       Его силуэт дрогнул.       — Но, Авелин…       И исчез. Я ещё секунду стояла, вытянув руку туда, где он был. Потом колени подломились. Белый пол принял меня без звука.       Зверь подошёл и сел рядом. Я опустила ладонь ему на морду. Пальцы дрожали.       — Почему-то… с той девочкой общаться… куда проще.       Он уткнулся лбом мне в грудь, и я пригладила тёплую шерсть.       — Не волнуйся, мы справимся.       Голос вышел слабый. Уверенности в нём не было ни на сикль. Но иногда фразы нужны не потому, что они правдивы, а потому, что без них совсем нельзя дышать.       После Северуса слушать по ту сторону стало труднее. Голоса царапали. Мария иногда прорывалась ближе, потом терялась в шуме. Дневники тянули в разные стороны. Я то засыпала, то просыпалась, то сидела у зверя под боком и перебирала в голове всё, что нужно будет сделать.       Наконец в белизне возникла дверь. Деревянная. Тёмная. С латунной ручкой. Я знала эту царапину у нижней петли, след от моего неудачного заклинания на косяке, неровность лака там, где Северус однажды слишком резко распахнул её плечом, неся мешок с ингредиентами. Дверь нашего дома в Фолстоне.       Я медленно поднялась. Зверь тоже встал, и его неровная тень легла у моих ног.       — Кажется, пора.       Я подошла ближе. Ручка была тёплой. Настоящей. После бесконечной белизны это тепло едва не выбило воздух из груди. Когда оглянулась, зверь смотрел на меня своими тёмными, нечеловеческими глазами.       — Ты пойдёшь?       Он шагнул ко мне. Ну конечно. Куда же без тебя, моё внутреннее бедствие? Я взялась за ручку крепче.       — Тогда домой.       Дверь открылась, и белый свет ударил в лицо.