Позорище

      Я вдохнула так жадно, словно до этого долго лежала под водой. Воздух обжёг горло. Сухой, резкий, больничный. В груди что-то хрипнуло, живот свело судорогой, пальцы сами вцепились во что-то живое и тёплое. Кто-то рядом оглушительно взвизгнул.       — Святой Мерлин, что ж ты делаешь?!       Я распахнула глаза. Сначала всё поплыло. Свет. Белый потолок. Зелень под щекой. Чужая рука, зажатая в моих пальцах. Тёмные волосы. Девичье лицо — бледное, испуганное. Очень знакомое и совершенно чужое одновременно.       Я попыталась разжать пальцы. Не вышло. Тело лежало на мне неподъёмной плитой. Рука слушалась плохо, пальцы немели, губы пересохли так, что язык царапнул нёбо. В голове зияла пустая яма, по краям мелькали обрывки: зелёный свет, Беллатриса, кровь на кафеле, дверь, белизна, чей-то голос. Всё рассыпалось, стоило потянуться мыслью.       Девушка выдернула руку и прижала её к груди. На запястье остались красные следы моих пальцев. Очень неловко. Проснулась и сразу набросилась на первую встречную. Прекрасный способ произвести первое впечатление.       — Кто ты? — голос вышел хриплым, чужим. Я сглотнула и тут же пожалела. — И что… это за место?       Девушка посмотрела на меня с таким скепсисом, что захотелось извиниться второй раз. Уже за сам факт существования.       — Мы в больнице Святого Мунго. Меня зовут Мария. Мария Адерли.       Адерли. Фамилия ударила в висок сильнее боли. Я попыталась приподняться на локтях. Руки задрожали, плечи неприятно повело, перед глазами снова поплыл свет. Под ладонью оказался мох. Настоящий зелёный мох, влажный и мягкий, разросшийся внутри какой-то стеклянной конструкции.       Я лежала не в кровати, а в стеклянном… нет, потом. Оценка интерьера подождёт.       — Адерли? — локоть поехал в сторону, но я удержалась. Маленькая победа над собственной конечностью. — Я не помню, чтобы у Ричарда были другие родственники, кроме брата…       Мария приподняла брови.       — Так я его дочь.       Полезно просыпаться в больнице: при желании можно сразу упасть обратно без лишней драматургии.       Я вцепилась пальцами в мох и разглядела её внимательнее. Тёмные волосы, зелёные глаза, усталость под ними. Лицо юное, но взгляд взрослый до неприлия. И она была совсем не маленькой. Почти моей ровесницей.       Хотя нет. Вот с этим как раз начинались проблемы.       — Дочь?! Быть не может… Сколько тебе лет?       — Семнадцать.       Слово не поместилось в голове. Ричард. Елена. Разговор в «Кабаньей голове». Гектор. Азкабан. Реддл. Поттеры. Всё было рядом, свежо, больно, а передо мной стояла семнадцатилетняя дочь Ричарда Адерли.       Сколько тогда прошло? Сколько мне?       — Авелин, ты… вы не помните, что с вами произошло? — Мария замялась на обращении, потом нахмурилась, видимо решив не тратить время на светскую корректность. — Вы же, можно сказать, сами привели меня сюда.       Я подняла тяжёлую руку ко лбу. Движение вышло жалким. Рука будто принадлежала не мне, а кому-то, кто давно бросил занятия и теперь расплачивался за лень.       Реддл.
Северус.
Белла.
Авада Кедавра.
Формула.
Белое. Дальше — каша. Голоса. Птица? Зверь? Дверь? Мария? Каждая картинка расползалась, оставляя после себя головную боль.       — Кажется… может, ты права. В голове какая-то каша. Помню Беллу и заклинание, потом… пустота какая-то. Но я помню голос. — Я медленно повернула голову к ней. — Да, это был твой голос. Неужели… прошло так много времени?       Мария пожала плечами. Невероятно. Перед ней только что очнулась женщина из стеклянного гроба, а она пожала плечами, словно мы обсуждали задержку совы.       — Ну да. Авелин, для начала скажите, где диадема? Та самая, что вы нашли в Выручай-комнате.       Диадема. Сознание рванулось к задаче с такой благодарностью, что я едва не рассмеялась. Вот оно. Факт. Предмет. Место. Мир снова подчиняется знакомым категориям.       — Она в гостиной Когтеврана. За портретом Кандиды.       Я попыталась сесть выше. Ноги не отозвались вообще. Каменные, чужие, лежат себе в мху и не считают нужным участвовать в историческом моменте. Прекрасно. Очень достойно.       — Я хотела уничтожить её, но не успела. Ох…       Гул в голове усилился. Я стиснула зубы и прижала ладонь к виску. Если ей нужна диадема, значит Реддл жив. Если Реддл жив спустя годы, значит Поттеры… Нет. Позже. Опять позже. Мой мозг начал превращаться в склад отложенных катастроф.       — Не сообразить… Но, кажется, мы в большой опасности. Северус… я должна найти его.       На лице Марии появилась такая собранность, что мне стало хуже заранее. Вот смотрят так люди, несущие отвратительные новости в руках без упаковки.       — Да, сегодня будет последняя битва против Того-Кого-Нельзя-Называть. И мне очень нужна ваша поддержка. Вы же сильны, да? Если мы не поторопимся, профессор Снейп может погибнуть.       Профессор Снейп. Погибнуть. Тот самый день. В груди стало пусто. Не больно — пусто, как после резкого падения. Визжащая хижина. Нагайна. Кровь. Гарри Поттер. Я видела это когда-то обрывками, через прошлую жизнь, через мутную память о книге, где его смерть была написана чужой рукой и казалась далёкой. Бумажной.       Теперь Мария стояла рядом с живыми глазами и говорила это вслух.       — Я… — пальцы сжались в мох. — Я не чувствую ног и пальцев.       Попыталась дёрнуть стопой. Ничего. С руками дело обстояло лучше, но ненамного: пальцы кололо, запястья дрожали, плечи сводило. Зато магия была.       О, магия была. Она не просто отозвалась. Она стояла под кожей плотной, горячей, нетерпеливой массой, рвалась наружу, наполняла грудь, живот, горло, руки. Словно за все годы тело копило её, не тратило, не выпускало, только набирало и набирало до опасной полноты. Маленькое солнце в костях. Чёрное, голодное, моё.       Тело — развалина.
Магия — готова снести стены Мунго.       — Моё тело затекло за семнадцать лет комы… — я с трудом втянула воздух. — Но у меня есть идея. Выиграй мне ещё час или чуть больше. А ещё… у тебя есть еда? Вода?       Мария оглянулась к двери, потом к стеклянной конструкции, потом снова ко мне.       — Найду.       И выскочила за дверь, оставив меня одну. Хотя одна — громко сказано. Рядом были мох, стекло, запах зелий, тишина и моё тело, с которым следовало заново познакомиться. Начнём с базового: руки. Руки у нас с магией всегда были в близких рабочих отношениях. Значит, договоримся.       Я закрыла глаза и направила силу в пальцы. Первый отклик вышел болезненным. Кисти свело, по предплечьям побежали горячие иглы. Я зашипела сквозь зубы, но не остановилась. Магия пролилась ниже, заполнила мышцы, связки, кожу. Пальцы дрогнули. Потом ещё раз.       — Вот так, — выдохнула я. — Ничего сложного. Просто семнадцать лет прогула.       Ноги оказались упрямее. Я влила силу в колени, в голени, в стопы. Мышцы болезненно сжались и тут же обмякли. Летать в форме обскура будет проще. Ходьба вообще переоценена.       Рядом лежали дневники. Я увидела их не сразу, а потом взгляд зацепился — и дыхание замерло. Несколько потёртых обложек, знакомые углы, пятна чернил, следы времени. Мои. Все мои.       Рука сама потянулась к ним. Я сложила дневники ближе, почти в кучку у бедра, как ребёнок собирает игрушки после страшного сна. Глупо. Зато спокойно.       Мария вернулась быстро. Не просто с едой. С целым набором для побега из больницы, незаконного воскрешения и скромной смены гардероба.       Она вывалила на край стеклянной конструкции несколько буханок хлеба, бутылки воды, молоко, странный салат с капустой, бежевое платье в пол с пуговицами на груди, несколько пар женской обуви разных размеров, зубной порошок, щётку и влажные салфетки.       Я смотрела на всё это, потом на неё.       — Где ты это взяла?       Мария поправила ремень сумки на плече. Вид у неё был деловой и слегка виноватый, что обычно означало либо воровство, либо крайне убедительную импровизацию.       — Неважно.       Да, точно воровство.       — Так много. Спасибо… я правда очень голодна.       Живот подтвердил это таким жалобным спазмом, что спорить стало бессмысленно. Я отломила кусок хлеба. Пальцы слушались плохо, крошки посыпались на мох. Первый кусок царапнул горло, но организм принял его с таким энтузиазмом, что я на миг забыла о конце света.       Мария стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу.       — Да не за что. Как только оклемаетесь, трансгрессируйте в кабинет Дамблдора. Там, где будет больше шума, найдёте меня.       Я запила хлеб водой. Половина пролилась на подбородок. Великолепно. Леди Малфой возвращается в общество.       — А, и вот ещё.       Она полезла во вшитый потайной карман и достала маленький пузырёк. Стекло блеснуло между пальцами.       — Это противоядие от змеиного яда. На тряпочку и к ране. Скорее всего пригодится, поэтому не потеряйте. У профессора должен быть такой же, тогда дадите двойную дозу.       Змеиный яд. Шея Северуса. Нагайна. Мир сузился до маленького пузырька в её ладони. Я взяла его и сжала в кулаке. Стекло больно впилось в кожу. Хорошо. Значит, рука уже способна на что-то полезное.       — А… хорошо.       Неужели история всё равно пошла по своей колее? Северус не успел предупредить Поттеров? Реддл пришёл? Гарри выжил? Лили умерла? Джеймс тоже? Люциус? Цисси? Драко?       Вопросы встали плотной очередью и тут же получили от меня мысленное распоряжение заткнуться. Сейчас — тело.
Потом — Северус.
После — всё остальное, если останется кому спрашивать.       Мария уже шагнула назад.       — Мне пора. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы задержать Пожирателей Смерти. Рассчитываю на вас.       Хлопок трансгрессии, и она исчезла. В палате снова стало тихо. Я ела хлеб, запивала водой, потом молоком, потом снова водой. От салата с капустой пахло подозрительно. Не испорчено, нет. Просто он выглядел как еда, придуманная человеком, не желавшим никому радости.       — Нет уж, — я отодвинула его подальше. — Я только вернулась к жизни. Рисковать так рано невежливо.       После второй бутылки воды в голове стало чуть меньше ваты. Тело всё ещё отказывалось признавать меня законной владелицей, но магия уже распределялась ровнее. Я вливала её в мышцы порциями: кисти, локти, плечи, живот, бёдра, колени. Каждое движение приходилось договаривать до конца. Согнуть пальцы. Разжать. Подтянуть стопу. Не упасть от одного поворота головы.       Через некоторое время я смогла сесть без опоры. Победа. Жалкая, но моя.       Я переложила дневники на край мха, затем подтянула к себе платье. Бежевое. Ну конечно. Семнадцать лет в коме, мир гибнет, Северус в опасности, а мне придётся воскресать в этом. Где-то в глубине мироздания кто-то всё ещё продолжал надо мной издеваться.       Но сначала встать. Я опустила ноги на пол. Ступни коснулись холодной плитки и тут же попытались отказаться от участия. Колени подогнулись. Я вцепилась в стеклянный край конструкции, пальцы скользнули по гладкой поверхности, магия вспыхнула под кожей, удерживая тело вертикально.       — Нет, дорогие мои, — прошипела я, глядя на свои ноги. — Северус ждёт, а вы не имеете права на драму.       Ноги не впечатлились, но стоять позволили. Я выпрямилась. Стеклянная конструкция оказалась длинной, закрытой сверху, с тонкими чарами по краям и зелёным мхом внутри.       Гроб. Волшебный, дорогой, ухоженный, но всё равно гроб. Меня хранили в гробу. Очень деликатно. Спасибо, хоть крышку не украсили фамильным гербом.       В стекле отразилось лицо, и я остолбенела. Пепельные волосы растрепались, кожа казалась почти прозрачной, глаза огромные, серые, с лихорадочным блеском. Черты те же. Ни морщинки. Ни следа лет. Я выглядела ровно так, как в ту ночь.       Двадцать один год. Тело не прожило эти семнадцать лет. Оно просто ждало. Копило магию, превращалось в семейную тайну за стеклом.       Дверь распахнулась, на пороге стоял целитель Шульте. Седина у висков. Морщины глубже. Плечи чуть суше, взгляд всё такой же цепкий — профессиональный, быстрый, привыкший оценивать пульс, цвет кожи и степень бедствия за один вдох.       Сейчас оно стояло перед ним босиком, в больничной сорочке, с дневниками у стеклянного гроба и буханкой хлеба на мху. Шульте побледнел.       — Мисс Малфой… Вы очнулись, но… как?       — Целитель! — Я ухватилась за край стекла, потому что торжественно рухнуть перед ним не входило в план. — Кажется, это сложная история, а мне нужно спешить.       Он сделал шаг ко мне, руки сразу поднялись в привычном врачебном жесте — не хватать, но быть готовым поймать.       — Но вы столько лежали… Вам нельзя так резко вставать! Ваш брат…       — Люциус? — сердце неприятно кольнуло. — С ним всё хорошо?       Шульте отвёл взгляд. Вот и прекрасно. Ответ без ответа. Любимый жанр всех взрослых, уличённых в беде. Запуган. Осторожен. Люциус что-то сделал, куда-то вляпался или уже успел превратить свою жизнь в очередную трагедию с дорогими декорациями.       — Ладно, с ним потом.       Боги, как много всего «потом». Скоро для этого понадобится отдельный шкаф.       Я выдохнула и попыталась отлепиться от стекла. Ноги дрогнули.       — Можете довести меня до уборной? Мне правда нужно спешить.       Шульте явно собирался возразить. По лицу прошло сразу несколько стадий целительского ужаса: пациентка после семнадцати лет комы требует уборную, одежду и, судя по глазам, собирается на войну. Потом он посмотрел на мои руки, на силу, мерцающую под кожей тонкими чёрными прожилками, и выбрал разум.       — Только медленно.       — Как скажете.       Он подставил мне локоть. Первые шаги оказались унизительными. Колени гнулись плохо, стопы ставились неровно, тело качало. Шульте держал крепко, но бережно. Я чувствовала, как он всё время ловит мой вес заранее, не давая упасть.       Коридор за дверью был коротким и белым. Слишком белым. На секунду перед глазами вспыхнуло другое место — пустое, бесконечное, дверь, зверь… Я споткнулась.       — Мисс Малфой?       — Всё нормально. Просто… голова.       Он помог дойти до уборной и остался за дверью. Очень благородно. Если бы ещё не весь мир, готовый развалиться, я бы оценила этот редкий подарок — личное пространство после семнадцати лет в стекле.       В зеркале над раковиной меня ждала та же я. Бледная. Злая. Но живая.       Я умылась. Вода потекла по подбородку, по шее, намочила ворот сорочки. Салфетки Марии пригодились. Зубной порошок — тоже. После первого же движения щёткой дёсны возмутились, но я решила, что они переживут. Все мы сегодня переживём много нового.       Бежевое платье оказалось мягким, плотным, с мелкими пуговицами на груди. Пуговицы я возненавидела на третьей. Пальцы дрожали, магия то вспыхивала, то уходила вглубь. В итоге я просто провела ладонью по ткани, и пуговицы застегнулись сами. Наконец-то цивилизация. Волосы тоже пришлось собрать магией. Заколки не было. Я скрутила их в низкий узел и закрепила тонкой полосой тёмного дыма. Не элегантно, зато держится.       С обувью вышло хуже. Балетки нашлись ближе всего по размеру, но всё равно жали. Я посмотрела на свои ноги с усталой ненавистью. Пальцы в балетках болезненно сжались.       Я спрятала пузырёк с противоядием в складку платья, прижала ладонь к груди и прислушалась к магии — та рвалась наружу. Чёрная, густая, дикая.       Трансгрессия вышла не хлопком, а рваным провалом. На миг Мунго исчез, тело взбунтовалось, желудок подступил к горлу, а потом под ногами оказался ковёр. Тёмный, вытертый у письменного стола, с тонким пыльным запахом старой магии. Кабинет Дамблдора.       Я удержалась на ногах только потому, что успела вцепиться в спинку кресла. Балетки больно сжали пальцы, колени дрогнули, магия тут же хлынула вниз, в мышцы, в кости. Тело выпрямилось против воли. Неприятно, зато полезно. Ходить исключительно на гордости мне ещё не приходилось, но, как выяснилось, гордость прекрасно проводит магию.       Кабинет изменился. На полках стало больше вещей, на столе — меньше беспорядка. Серебряные приборы стояли ровнее, чем позволял бы себе Дамблдор. Перья лежали в ряд. Бумаги были разложены по стопкам: аккуратно, сухо, с раздражающей практичностью человека, терпеть не способного хаос даже на краю войны.       Я провела пальцами по краю стола. Северус был здесь. Не просто заходил. Работал. Сидел в кресле, хмурился над бумагами, поправлял перо, возможно, пил отвратительно крепкий чай и ненавидел каждую минуту чужого кабинета. У горла снова встал ком.       Потом взгляд зацепился за портрет. Дамблдор смотрел вниз из золочёной рамы. Седая борода, полумесяцы очков, усталые глаза. Только он не двигался. Не улыбался этой своей всепрощающей, доводящей до бешенства улыбкой. Не давал загадочных советов, за которые хотелось выдать ему по затылку сборником по магическому праву. Портрет застыл.       — Очень вовремя, профессор, — губы пересохли, голос вышел шероховатым. — Лучший момент для молчания.       Он, конечно, не отреагировал. Я развернулась к окну. Тело тянуло вниз, но магия уже бушевала под кожей, требуя выхода. В груди рождался тёмный поток, плотный, голодный, нетерпеливый. Он не спрашивал, готова ли я. Он знал ответ лучше меня.       Я распахнула окно, холодный воздух ударил в лицо. На вдохе тело рассыпалось дымом. Это было намного легче ходьбы. Больные мышцы, ватные ноги, немеющие пальцы остались где-то внизу, за гранью формы. Я вылетела наружу чёрным потоком, скользнула вдоль стены башни и нырнула к внутреннему двору.       Картина внизу остановила даже меня. Хогвартс стоял в развороченном камне, дыму и крови. Дети. Взрослые. Пожиратели. Вампиры с разинутыми пастями. Оборотни, застывшие в прыжке. Убитые акромантулы, сбитые в мерзкие тёмные кучи у стен. Чьи-то палочки в воздухе, заклинания, остановленные в половине движения, лица, перекошенные страхом, яростью, болью.       И всё замерло. Время держали за горло. Посреди этого ужаса стояла Мария. Клинок в руке. Тёмные волосы прилипли к лицу. Кожа бледная до серого. Плечи опущены, но пальцы на рукояти сжаты крепко. Она держалась на одной воле, и этой воли хватало на весь двор, всю школу, всю эту застывшую бойню.       Я приземлилась рядом уже в человеческой форме, едва не упала и тут же вогнала магию в ноги. Мария обернулась, и впервые за долгое время я почувствовала почти суеверный страх.       Не перед силой. Сила понятна: её можно измерить, разобрать, направить, сломать, если очень постараться. Человек, в семнадцать лет способный удержать мир от следующего вдоха, потому что иначе все умрут. С такими людьми тяжело спорить. Они обычно правы, и это раздражает сильнее любого проклятия.       Я оглядела двор: вампир у самых ворот, Пожиратель с поднятой палочкой, МакГонагалл в боевой стойке, ученица с рассечённой щекой, мёртвый паук у стены. Взгляд остановился на Марии в тот миг, когда её колени дрогнули. Я успела подхватить её под руку.       — Твоих рук дело?       Мария моргнула. Зрачки у неё на секунду разъехались, дыхание сбилось.       — Типо того. Вы долго… И чары на вас не действуют…       Я удержала её крепче. Под пальцами чувствовалась мелкая дрожь. Она тратила себя с пугающей скоростью.       — Равномерно распределить магию по телу не так просто, как я думала.       Ближайшие ступеньки у входа в замок были свободны от пауков, крови и исторического мусора. Я довела её туда и заставила сесть. Мария подчинилась без спора, что само по себе говорило о плохом самочувствии.       — А не действует… Интересный феномен. За семнадцать лет моё тело впитало себя очень много магического потенциала, поэтому к некоторым чарам выработалась сопротивляемость… Но это моя теория. Позже я лучше изучу это…       Я снова осмотрелась. Время стояло на месте. Даже пыль висела в воздухе золотистыми точками. Один мальчишка застыл в падении, так и не коснувшись коленом камня. У оборотня рядом с аркой слюна замерла на клыках прозрачной нитью. Вот так картина…       — Не думала, что одним из сильнейших волшебников пяти столетий будет ребёнок Ричи. Забавно даже, как-то…       Мария часто заморгала. Кажется, у неё начало плыть перед глазами.       — Вы что-то путаете. Я не Дамблдор, не Волан-де-Морт и даже не вы с вашей предрасположенностью к магической науке. Просто так сложились обстоятельства…       Какая скромная. Ещё и упрямая. Уже нравится.       — Никто из известных истории волшебников не мог сотворить подобные чары, Мария. Не подвластна эта магия и никому сейчас. Дамблдор мог, но это были иллюзии. В древних фолиантах данный тип магии относят к прародительской. Сначала Всевышний создал Пространство, отвечающее за внешнюю оболочку мира. Затем появилось Время, наполняющее оболочки жизнью и её смыслом…       — А можно лекцию по истории потом? У нас остались вампиры, оборотни и сами Пожиратели.       Я прикрыла рот. Не вовремя, да. Семнадцать лет молчания, и меня прорвало на лекцию посреди поля боя. Северус бы посмотрел с таким выражением, что мне пришлось бы защищать научную ценность замечания до самого завтрака.       Девочке нужно помочь, а из меня рвалась сила. Не просто просилась — скреблась изнутри когтями. Чёрный поток стоял у рёбер, у горла, у пальцев. Ему нужно было движение, цель, разрушение. Я подняла руку и почувствовала, как двор откликается на один жест.       — Это не проблема.       Ближайший вампир стоял у стены, вытянув когти к девочке лет шестнадцати. Омерзительная пасть. Серая кожа. Чужая смерть, застывшая в шаге от ребёнка.       Я взмахнула рукой — голова слетела с плеч и покатилась по камню, оставляя тёмный след.       Ой. Сила внутри довольно рыкнула. Перебор. Но жалеть тут некого.       Я взяла размах шире. Чёрная дуга прошла по двору. Ещё три вампира лишились голов. Один рухнул возле арки, второй сложился у обломка стены, третий упал прямо на мёртвого акромантула. Неприятная композиция, но практичная.       Крови стало больше. С оборотнями я поступила иначе. Огонь поднялся из чёрного дыма сухими языками. Не яркий, не красивый, без праздничного треска. Он просто съел шерсть, кожу, кости, оставляя серый пепел там, где секунду назад стояло чудовище. Меньше крови. Меньше риска. Меньше поводов для будущих кошмаров у детей, если у них после сегодняшнего вообще останется место для новых.       Затем я снова обратилась дымом. Хогвартс пронёсся вокруг камнем, гарью, железом, старой магией. Я скользила по коридорам, внутренним переходам, лестницам, залам, вычищая всё, что не должно было стоять рядом с детьми. Вампиры падали без голов. Оборотни рассыпались пеплом. Упыри, если это были они, всё равно не имели завидных перспектив к рассвету, но ждать рассвета я не собиралась.       В одном коридоре у стены лежали двое старшекурсников. Девочка держала ладонь на животе, мальчик рядом застыл с перекошенным от боли лицом. Время остановило кровь в воздухе, но раны всё равно были там. Я опустилась рядом, провела дымом по коже, стянула края повреждений. Быстро. Грубо. Жить будут. Шрамы обсудим, если все переживём эту ночь.       У лестницы я вновь заметила МакГонагалл. Старше, строже, седина в волосах. Флитвик стоял неподалёку с поднятой палочкой, маленький и грозный. Мадам Помфри склонилась над учеником. Стебель держала в руках горшок с растением, явно готовым кого-то съесть.       На другом конце двора женщина с золотистыми волосами была так похожа на Елену, что я едва не потеряла форму. Рядом — мужчина с чёрными волосами и лицом, в котором угадывался Сириус Блэк.       Нет, старые знакомые подождут. Я вернулась к Марии. Она всё ещё сидела на ступеньках, но уже выпрямилась. Лицо оставалось бледным. Взгляд — цепким.       — Там несколько школьников попали под удар, но я их немного подлатала. В принципе, никто ещё не успел сильно пострадать. А тебе не лучше?       Мария поднялась на ноги.       — Да так, неплохо. Осталось последнее…       Я повернулась к застывшим Пожирателям, и сердце ударило сильнее. Они стояли кучно, уродливой россыпью чёрных мантий. Некоторые лица я знала. Постаревшие, изломанные Азкабаном, но узнаваемые. Другие — новые, молодые, ещё не успевшие состариться от собственных преступлений.       Сколько раз они смотрели на меня на тренировках. С любопытством. Похотливой насмешкой. Страхом. Восторгом. Завистью. Сколько раз смаковали убийства за столом Реддла, смеялись над чужими криками, гордились количеством крови на руках.       Сегодня время держало их. Моя магия была рядом. Реддл где-то там. Его хвалёная армия — здесь. Как просто.       — Убьём Пожирателей?       Радость в голосе даже не успела спрятаться. Мария посмотрела на меня с ужасом.       — Зачем? Они же всё-таки люди…       — Люди? — лицо скривилось само. — Они-то? Те, кто получают удовольствие от пыток и убийств?       Я слышала их годами. Не по газетам, не из чужих отчётов. Из первых уст. Долохов с сияющими глазами. Рабастан, довольный чужим страхом. Белла, превращавшая жестокость в молитву. Люди? Удобное слово. Иногда его натягивают на тех, кто давно сам от него отказался.       — Ваш брат Пожиратель Смерти, — Мария выпрямилась. — И жених тоже. Я думала, вы как никто знаете, что не все Пожиратели смерти хотели ими становиться. У них просто не было выбора.       Удар пришёл точно в грудь. Без магии, без проклятия. Просто факт, поставленный передо мной чужой рукой. Один неправильный выбор. Один шаг. Одна ложь, одна трусость, одно желание защитить, выжить, удержать рядом, заслужить место. И человек уже стоит среди них. С Меткой. С долгами. С кровью, своей или чужой.       Я тоже выбирала. Врала Северусу. Молчала. Принимала роль Чёрной Розы. Каждый раз говорила себе: ещё немного, ещё один шаг, ради будущего. И вот я стою посреди замершей битвы и с радостью предлагаю убить людей. Очень красивый итог.       — Знала бы ты, сколько боли мне принесло одно только их упоминание, ты бы, наверное, не стала меня попрекать, — горечь разъела язык. В памяти всплыл тот разговор в «Кабаньей голове» и холодный взгляд одного убеждённого мракоборца. — Хотя… ты же дочь Ричарда. Он тоже мало что понимал. Где он, кстати? Что-то не вижу…       — Он погиб, — Мария не отвела взгляд. — Много лет назад.       Воздух застрял в груди.       — Ах…       Вот и всё. Ещё одно имя в списке тех, к кому я опоздала. Ричард Адерли, с его ровной осанкой, неприятной честностью и невозможной верой в порядок мира. Погиб. Много лет назад. А я даже не знала, что у него есть дочь.       Я закусила губу изнутри. Боль помогла не продолжить в том же тоне.       — Прости… я что-то забылась. Хорошо, будь по-твоему. Оглушим их и сломаем палочки. С Реддлом только вот так просто не будет…       — Это уже не наша забота.       Мария шагнула к ближайшему Пожирателю, выдернула у него палочку и сломала руками. Сухой треск прозвучал в застывшем дворе почти приятно.       Я решила не растягивать. Вновь обратилась дымом, прошла по полю чёрной волной и сгребла Пожирателей в одну грубую кучу у стены. Тела падали друг на друга, мантии сбивались, лица оставались застывшими в злости, испуге, фанатичной уверенности.       Палочки я собрала отдельно. Десятки тонких деревянных прутьев зависли передо мной. Сжала пальцы, и они превратились в щепки.       Некоторых я оглушила заранее, чтобы при возвращении времени не начался новый хаос. Кого-то связала чёрными петлями по рукам и ногам. У одного молодого идиота на лице застыло выражение такой благородной обречённости, что захотелось щёлкнуть его по носу. Сдержалась. День и без того богат событиями.       Когда я вернулась, Мария стояла возле красивого юноши. Каштановые волосы, правильные черты, дорогая мантия. Пожиратель. Но лицо почти мальчишеское, неправильно молодое для этой стороны поля.       Мария смотрела на него так, что вопросов стало меньше, а неприятных выводов больше.       — Твой знакомый? Не намного старше, а уже с ними… какой позор.       — Сможете закончить здесь сами?       — Он последний.       Она огляделась. Двор стал странно чистым, если забыть о пауках, пепле, вампирских головах и куче связанных Пожирателей у стены. Ну да. Уборка после битвы никогда не входит в рекламные буклеты героизма.       — Тогда вам нужно бежать.       Она взглянула в сторону леса и щёлкнула пальцами. От Визжащей хижины в небо поднялась стая птиц. Чёрные точки сорвались с деревьев, взлетели над кронами, закружили, показывая путь.       — Северус в опасности. Увидите кучку ребят, вы на верном пути.       Сердце рухнуло вниз. Все мысли, все планы, вся кровь в камнях двора исчезли за одним именем.       — Спасибо.       Я слегка ей поклонилась — не знаю, зачем. Возможно, малфоевская дрессировка решила подать признаки жизни в самый неподходящий момент. Впрочем, если кто-то и заслуживал приличного жеста посреди этой бойни, то она.       Тело распалось на дым одним рывком. Лететь оказалось легче, чем дышать. Ноги, пальцы, больные мышцы, жмущие балетки — всё осталось где-то за гранью формы. Я неслась над землёй, между деревьями, цепляя ветви краем чёрного потока. Сердце всё равно колотилось. Или мне казалось, что оно колотится. В обскурной форме ощущения всегда спорили с анатомией и часто побеждали.       Мария остановила время. Значит, я должна успеть. Должна. А если нет? Если он уже не там? Если змея…       Дым сорвался быстрее. Деревья размазались по бокам тёмными полосами. Птицы метнулись вниз, указывая на старую покосившуюся хижину. Доски, грязные окна, щели в стенах. Место из кошмара, выжившего из моей прошлой жизни и нагло ставшего настоящим.       Я влетела внутрь через пролом в стене. Комната пахла пылью, кровью, змеиным ядом и старым деревом. На полу лежал Северус, и мир схлопнулся до него. Бледное лицо. Чёрные волосы, сбившиеся у висков. Расстёгнутый ворот. Шея в крови. Три подростка рядом — мальчик в очках, рыжий парень и девочка с растрёпанными волосами. Они склонились над ним, делали что-то быстрое, отчаянное, взрослое до тошноты.       — Северус!       Голос вырвался рвано. Руки уже дрожали, хотя секунду назад у меня их не было. Я обрела тело на коленях рядом с ним и оттеснила детей плечом и магией сразу. Не грубо. Наверное. Сейчас мне было трудно оценивать воспитанность собственных движений.       — Отойдите! Северус!       Мальчик в очках вскинул голову. Зелёные глаза. Гарри Поттер. Его лицо на миг наложилось на воспоминание на ту самую бумажную историю, где Северус умирал, отдавая ему память. Я мотнула головой и склонилась ниже.       Кровь уже не била. Рана стягивалась. Неровно, плохо, но стягивалась. На коже блестели следы зелья и магии. Я положила ладонь рядом, пустила чёрный дым тонкой лентой по краям укусов. Сила хлынула охотно, даже радостно. Пришлось удержать её, чтобы не сжечь ткани вместе с ядом.       Он дышал. Слабо. Тяжело. Но дышал. Сердце билось. Я коснулась пальцами его щеки. Холодная. Щетина царапнула кожу. Живой.       — Вы Авелин Малфой?       Гарри смотрел на меня так, словно я сошла не из легенды, а прямо из очередной школьной трагедии. Впрочем, не самый ошибочный вывод.       — Да, да! — я даже не повернулась к нему полностью. — Северус, потерпи, я сейчас…       Девочка с растрёпанными волосами осторожно подалась ближе. Грейнджер. Взгляд у неё был умный, цепкий, испуганный, но руки держались уверенно.       — Мы дали двойную дозу противоядия и остановили кровь. Он точно будет жить, не волнуйтесь…       Я подняла на неё глаза. Двойная доза. Противоядие. Значит, Мария успела. Значит, дети не растерялись. Значит, мир, гадина такая, всё ещё оставлял право на надежду.       — Спасибо. — Горло сжалось. Я провела дымом по шее Северуса ещё раз, проверяя глубину яда. — Но мне… нужно забрать его отсюда.       Рыжий парень оглянулся на дверь. Уизли.       — Можно отнести его в гостиницу мадам Розмерты. В замке сейчас опасно. Только сможем ли мы его унести, не повредив шею…       — Я смогу.       Я накрыла Северуса дымом. Не грубой массой, а плотным коконом — мягким внутри, жёстким снаружи. Дым прошёл под спиной, под шеей, зафиксировал голову, плечи, грудь. Поднял его на несколько дюймов над полом. Тело не дёрнулось. Дыхание не сбилось.       — Ничего себе… — Рон вытаращился, — так вы реально без палочки колдуете?       Я поднялась, удерживая кокон рядом. Колени неприятно подогнулись, но магия тут же впилась в мышцы изнутри.       — Да, колдую. — Я шагнула к двери, не отпуская взглядом лицо Северуса. — Ещё раз спасибо. Я о нём позабочусь.       Гарри Поттер молчал. Он смотрел на меня с выражением, в котором смешались шок, узнавание и какая-то новая, тяжёлая догадка. Я не знала, какие воспоминания Северус успел ему отдать. Не знала, что этот мальчик уже видел. И сейчас не могла спросить.       Потом. Снова это проклятое потом.       Я обратилась дымом вместе с коконом и вынесла Северуса из хижины. Хогсмид лежал под серым светом, с тёмными окнами, пустыми улицами и далёким гулом битвы за спиной. Я выбрала верхнее окно гостиницы мадам Розмерты — не потому, что это было вежливо, а потому что ближайшее свободное пространство ощущалось за ним. Стекло разлетелось внутрь мелким дождём. Дым подхватил осколки и оттолкнул от кровати.       Северус лёг на покрывало. Я обрела тело рядом, слишком резко, и едва не рухнула на колени. Вцепилась в край матраса, переждала волну слабости и тут же склонилась над ним.       — Сейчас… Сейчас, Северус.       Пальцы не слушались. Пуговицы на воротнике оказались издевательски мелкими. Я сорвала ткань магией, потом распахнула мантию, отодвинула чёрные пряди от шеи. Кожа вокруг укуса была горячей. Жар поднимался быстро, яд ещё гулял в крови, несмотря на противоядие.       Живой. Дышит. Но плохо.       На лестнице хлопнули шаги. Тяжёлые, быстрые. Я обернулась уже с поднятой рукой. На пороге стоял Аберфорт Дамблдор. Палочка направлена в комнату. Седые волосы растрёпаны, лицо жёсткое, глаза — голубые, острые, знакомые до боли. Увидев меня, он побледнел так резко, что на миг стал похож на брата больше, чем ему, вероятно, хотелось бы.       — Аберфорт! — облегчение ударило неожиданно. Хоть кто-то из прошлого, кто не оказался портретом, дочерью старого знакомого или полумёртвым мужчиной на кровати. — Слава Мерлину, это ты…       Он опустил палочку на дюйм. Не больше.       — Авелин… это правда ты? Но почему… ты такая молодая?       — Это потом. Надо помочь Северусу, его ранили…       Его взгляд переместился на кровать. Лицо сразу собралось.       — Ему? Авелин, ты хоть понимаешь, что он сделал? Он убил Дамблдора и…       — Да хоть Мерлина и Годрика Гриффиндора!       Крик ударил по комнате, по стенам, по моему собственному горлу. Северус чуть слышно хрипнул на кровати, и я тут же понизила голос, хотя внутри всё ещё трясло. Будет мне ещё старик читать нотации.       Я подошла к Аберфорту вплотную. Ноги держались на магии и чистом упрямстве.       — Ты не знаешь, о чём говоришь.       — Мне плевать, Аберфорт. Если не можешь мне помочь, то не мешай и не беси меня. Я практически восстала из мёртвых и перебила нечисть у замка, у меня очень трудный день.       Он смотрел на меня долгую секунду. Я не стала ждать разрешения. Вытолкнула его на лестницу плечом и магией, потом распалась дымом и спустилась вниз.       Первый этаж был забит детьми. Младшие курсы. Испуганные лица, грязные мантии, чьи-то сбитые колени, чьи-то пальцы, вцепившиеся в рукав соседа. Несколько взрослых пытались держать порядок, но порядок выглядел хрупко, как дешёвый фарфор в руках тролля.       При моём появлении разговоры оборвались. Чёрный дым собрался в человеческую фигуру у середины зала. Дети отпрянули. Один мальчик всхлипнул. Девочка рядом зажала ему рот ладонью, не от страха передо мной даже, а от привычки молчать в опасности.       Аберфорт спустился следом.       — Здесь дети, Авелин. Ты не можешь навлечь на них беду из-за своей слепой любви.       Я повернулась к нему. Голубые глаза. На секунду в них мелькнул Альбус, и я едва не сорвалась на новую ярость. Но вокруг были дети.       Да. Дети. Гарри был ребёнком, когда Реддл пришёл в Годрикову Впадину. Драко был ребёнком, когда ему вложили в руки чужую войну. Эти — тоже. Они не виноваты, что взрослые опять устроили бойню и назвали это историей.       Но Северус лежал наверху, отравленный, с разорванной шеей. И если мир требовал от меня выбрать, он мог идти к чёрту.       — Набери мне таз чистой воды и найди полотенца. Я наложу чары на гостиницу и деревню.       Аберфорт поднял палочку к моей шее, словно она могла ему помочь, если бы он решился на удар.       — Как я могу тебе верить, Авелин?       Я обвела взглядом зал. Детские лица, тени у окон, дрожащие свечи.       — А у тебя много вариантов, Аберфорт? Замок чист, остальную армию Реддла я добью, когда помогу Северусу.       Он прошёл к окну и посмотрел в сторону Хогвартса. Из-за стекла виднелись башни. Дым. Неровные вспышки. Но во дворе уже не метались оборотни, не рвались вперёд вампиры.       — Ты так уверена в своих силах?       Я усмехнулась. Устало, криво.       — Я же «чудовище», Аберфорт. Или ты забыл?       Он не улыбнулся, но кивнул. Вот и поговорили.       Я вышла на улицу. Холод ударил по босым щиколоткам над балетками. Камни под подошвами были влажные. Хогсмид смотрел на меня тёмными окнами, закрытыми дверями, дымом над крышами. Где-то далеко кричали. Где-то ближе хлопнула трансгрессия. Я опустилась на колени прямо на мостовую и положила ладони на землю.       Сила рванулась наружу. На этот раз я не стала сдерживать её до тонкой линии. Выпустила широким кругом: под камень, вдоль фундаментов, по стенам, по заборам, к крышам, к окнам, к дверям. Чёрная магия легла первым слоем — живая, зубастая, готовая рвать чужое вторжение. Вторым — защитный контур. Третьим — холодная вязь, старая, безжалостная к непрошеным гостям.       Купол поднялся над деревней без звука — лишь воздух на миг стал плотнее. Я глубоко вдохнула и обратилась дымом, пролетая вдоль улиц. Двое Пожирателей у бокового переулка не успели даже понять, что случилось: оглушение, связка на руки, палочки в щепки. Больше рядом никого.       Я вернулась в гостиницу. Дети смотрели на меня уже не только со страхом. Там появилось любопытство. Самое опасное чувство у детей, если спросить меня и любого преподавателя Хогвартса. Один мальчик с веснушками приподнялся на носки, пытаясь рассмотреть мои руки. Девочка у камина шепнула что-то подруге. Та быстро уставилась в пол.       Аберфорт ждал у лестницы с тазом воды, чистым полотенцем и флаконом заживляющего зелья. Лицо у него оставалось каменным.       — Его всё равно будут судить, Авелин.       Я взяла таз магией, чтобы не расплескать. Пальцы были заняты зельем и полотенцем.       — Это уже не твоё дело.       Лестница показалась длиннее дороги из Мунго в Хогвартс. В комнате Северус лежал неподвижно. Жар уже выступил на лице тонкой испариной. Дыхание стало тяжелее: неглубокий вдох, задержка, хриплый выдох. Я поставила таз на тумбу, села на край кровати и окунула полотенце в воду. Руки снова начали дрожать.       — Не волнуйся, Северус.       Я промыла кожу вокруг укуса. Кровь размокла, пошла тёмными разводами по полотенцу. Раны выглядели лучше, чем в хижине, но яд оставил злые серые прожилки под кожей. Я открыла флакон заживляющего зелья, смочила край ткани, осторожно провела по шее. Северус едва слышно застонал, и я замерла.       — Я знаю. Прости. Ещё немного.       Чёрный дым поднялся от моих пальцев тонкими нитями. Я ввела его в рану, в кожу, в кровь. Не просто лечить — переливать. Дать его телу мою силу, заставить яд отступать, связать остатки отравы и вытянуть через край повреждения.       Магия вошла в него тяжело. Он был истощён не только телом. В нём чувствовалась многолетняя усталость, впаянная глубоко, под кости. Чужие проклятия, недосып, зелья, боль, вина, страх. Сколько же ты вынес, Северус?       Я убрала волосы с его лица. Он и правда стал старше. Не старым, нет. Просто время прошло по нему руками, оставляя следы там, где прежде была юная резкость. Усталость под глазами. Морщина на лбу. Сухая линия рта. Чужие годы, прожитые без меня.       Без меня. Семнадцать лет. Для меня — ночь, белое пространство, голоса, провалы памяти. Для него — жизнь. Другая. Долгая. Болезненная. Может, в ней давно не осталось места женщине, исчезнувшей на кухонном кафеле после первой настоящей ссоры.       А если он очнётся и вспомнит только то? Фиктивный брак.
Я не хочу тебя видеть.       Моя рука на его щеке дрогнула. Я хотела верить, что он не это понесёт в себе. Но кто я такая, чтобы требовать? Я оставила ему ложь, тело без души и кучу дневников вместо объяснений.       — Я тебя вылечу.       Фраза вышла хриплой. Никакого величия, никаких обещаний победить смерть во второй раз. Только ладонь на его коже и дым, уходящий в рану.       Жар начал постепенно спадать. Я сменила воду. Промыла шею снова. Добавила зелье. Влила ещё магии. Потом ещё. Каждый раз тело отвечало тяжестью: мои ноги немели, спина ныла, пальцы холодели. Приходилось забирать силу из мышц и отдавать ему. На ходьбу, осанку и прочую гордую ерунду можно будет найти ресурсы позже.       Дыхание Северуса стало ровнее. Сначала я не поверила, наклонилась ближе, ладонь на груди, пальцы у его запястья. Пульс слабый, но уже не рваный. Кожа всё ещё горячая, но серые прожилки начали бледнеть.       Я выдохнула впервые за несколько минут, и комната качнулась.       Вот и расплата. Я сняла балетки, потому что пальцы ног уже окончательно возненавидели цивилизацию, и осторожно легла рядом у его предплечья, чтобы не задеть шею. Одну руку положила на его запястье. Пульс бился под моими пальцами. Живой, упрямый, родной.       Я отпустила магию из своего тела. Мышцы тут же налились свинцом. Руки стали неловкими, ноги чужими, живот свело голодной болью, спину заломило. Вся накопленная сила пошла в него — мягким тёмным потоком, ровно, без рывков. Пусть берёт. Пусть дышит. Пусть живёт.       Внизу шумели дети. Где-то за куполом ещё шла война. Реддл был жив. Люциус неизвестно где. Мир требовал от меня встать и снова быть страшной, умной, полезной, быстрой. А я прикрыла глаза, слушая его дыхание.       Ещё минуту. Одну. Я коснулась большим пальцем его пульса.       — Всё будет хорошо, Северус.       Я закрыла глаза, и мир перед ними стал не белым, а чёрным. Обычным. Только темнота под веками, его тяжёлое дыхание рядом и упрямый пульс под моими пальцами. Я была благодарна за него так сильно, что в груди снова заболело. Значит, он здесь. Значит, я здесь. Значит, нас ещё не отняли друг у друга окончательно.