Позорище

      Шея ныла тупой, вязкой болью, достойной внимания, но уже не смертельной. В этом имелась определённая новизна. После укуса Нагайны список ощущений, не ведущих к немедленному концу, следовало считать личной победой.       Я разлепил веки. Потолок плыл мутным пятном. Свет бил по глазам, сухой воздух царапал горло, язык прилип к нёбу. Во рту стоял металлический привкус крови, зелья и чего-то горького. Я моргнул ещё раз. Комната стала различимее: низкий потолок, грубая деревянная балка, край занавески, стол у стены, стакан, опрокинутая склянка, моя грязная мантия на спинке стула.       Жив. Не самый ожидаемый итог дня, если судить по состоянию шеи.       Я хотел поднять руку к ране, но предплечье оказалось прижато тяжестью. Голова повернулась медленно. Боль отозвалась в шее тупым ударом, но я уже не обращал на неё внимания.       Рядом лежала Авелин. И на миг воздух закончился. Она лежала на боку, полуупав, словно силы оставили её в тот момент, когда она опустила голову. Пепельные волосы рассыпались по подушке и рукаву моего сюртука. Лицо бледное, с тенями под глазами. Одна рука лежала на моём предплечье, пальцы — точно у пульса. Другой она держалась за мой локоть. Чёрный дым поднимался от её ладоней, обволакивал мою грудь, шею, плечи, втягивался под кожу тонкими холодными нитями.       Она делала магическое переливание. Даже через шестнадцать лет она умудрилась выбрать способ лечения, больше похожий на нарушение нескольких медицинских протоколов.       Я боялся пошевелиться. Глупо. Поздно. Бесполезно. Но тело замерло само, как перед редким зверем, способным исчезнуть от неловкого вдоха.       Дым дрогнул, и Авелин открыла глаза. Серые. Живые. Неправдоподобно близкие. Она подскочила так резко, что едва не ударилась лбом о мой подбородок.       — Северус? Ты очнулся?       Я смотрел на неё и не находил ни одной пригодной фразы. Столько лет я говорил с ней в Мунго. У могилы с тремя буквами на камне. В оранжерее, где пыль лежала на старом столе, а её почерк ещё смеялся надо мной с последней страницы блокнота. Теперь она сидела рядом. Дышала. Смотрела. Ждала ответа. И весь этот огромный, выстроенный за годы запас фраз развалился при первом же взгляде в её глаза.       Авелин сорвалась с кровати. Ноги подвели её сразу. Она качнулась у стола, схватилась за край ладонью, стакан подпрыгнул от удара. Я дёрнулся следом. Шея взорвалась болью, перед глазами мелькнули чёрные точки.       — Всё нормально! — она вскинула руку, запрещая мне двигаться, хотя сама держалась на одном упрямстве и столешнице.       Замечательно. Проснулась из многолетней комы, едва стоит на ногах, но командовать уже способна. Признак устойчивой жизнедеятельности.       Она схватила стакан, сжала его обеими руками. Вода поднялась из воздуха прозрачной струёй и наполнила стекло. Чары вышли резкими, неровными; по краю стакана прошла тонкая трещина, но он выдержал.       — Вот, выпей.       Авелин вернулась к кровати, опустилась на край и поднесла стакан к моим губам. Руки у неё дрожали. Я смотрел на эти пальцы, на тонкие запястья, на лицо, оставшееся в той самой точке времени, где всё оборвалось. Двадцать один год. Ни одной новой морщины у глаз. Ни одной седой пряди. Та же линия скул, тот же изгиб губ, та же болезненная бледность, та же живая серость взгляда.       Мир состарился. Я состарился. Драко вырос. Фолстон выучил тишину. Сепия стала старой сварливой птицей. Люциус получил клеймо на шее, Нарцисса — бессонные ночи, Поттер — войну, Хогвартс — шрамы. Авелин осталась у того последнего дня. Призрак без права быть призраком.       — Ав…       Голос сорвался раньше второго звука. Горло вспыхнуло болью, кашель рванул грудь, и я сжал пальцы на простыне.       — Ничего не говори! — Она тут же наклонилась ближе, поставила стакан на тумбу и одной рукой придержала меня за плечо. — Эта тварь повредила тебе голосовые связки. Дети успели их восстановить, но лучше пока поберечь. Вот. Попей.       Я сделал глоток. Вода прошла по горлу больно, но боль уже имела границы. Это можно было терпеть.       Авелин смотрела на меня так, словно я мог исчезнуть от одного неудачного вдоха. Какое изысканное наказание. Столько лет молчания — и теперь, когда она рядом, голос отказался служить. Организм проявил редкую склонность к драматургии. Дамблдор бы оценил.       У неё задрожали губы. Слёзы выступили не резко, — сначала только блеск у нижних ресниц, потом одна дорожка по щеке. Она сжала стакан, словно это была единственная вещь в комнате, удерживавшая её на месте, и опустила голову.       — Прости меня, Северус… Я такая дура. Я не хотела тебе врать. Не хотела умалчивать. Но Реддл…       Имя легло в комнату холодной пылью. Авелин втянула воздух, плечи дрогнули.       — Я… я никогда не была ему равным союзником. Только ресурсом. Сначала он хотел, чтобы я… родила ему ребёнка с этой силой. Потом — чтобы тренировала этих упырей. А в тот день… он хотел, чтобы я напала на Министерство. Чтобы мракоборцы разбирались со мной, пока он захватывает власть.       Я перестал чувствовать горло. Министерство. В голове с тихим щелчком опять заняли свои места фразы, паузы, её уходы, усталость в пальцах, тёмные круги под глазами, её ненависть к собственной роли, спрятанная за расчётами и шутками. Я знал многое из этого. Больше, чем почти все живые. Но не это.       Авелин снова поднялась. Стакан остался у неё в руках, вода дрожала у края. Она сделала шаг, второй, удержала равновесие уже лучше, но колени всё равно подогнулись на мгновение.       — Я понимаю, что ты зол. И что я опять врываюсь в твою жизнь, но…       Она подняла на меня глаза. Теперь слёзы текли свободно, без её обычной попытки прикрыть всё усмешкой, едкой фразой, движением подбородка. Я знал её злой, испуганной, упрямой, счастливой, уставшей до прозрачности. Такой — нет.       — Но я никуда не уйду, пока ты не выздоровеешь. А потом… если ты скажешь, я… я…       Это уже было знакомо. Авелин Малфой могла проснуться через шестнадцать лет, найти меня на границе смерти, перелить в меня собственную магию и всё равно за несколько секунд построить в голове самый неправдоподобный вариант будущего: я выгоняю её из своей жизни, а она покорно уходит страдать в ближайшую тьму. Вероятно, с предварительным планом самоуничтожения в трёх пунктах. Кажется, когда-то давно мы это уже проходили.       Я схватил её за запястье, и движение вышло резким. Боль хлестнула по шее, но рука не разжалась. Авелин ахнула, стакан выскользнул из пальцев, ударился о пол и покатился под тумбу. Вода расползлась по доскам тёмным пятном. Я потянул её к себе, и она неловко упала на кровать, почти мне на грудь, попыталась упереться ладонью рядом с моей головой, но я уже обнял её за спину и прижал ближе. Слишком крепко для раненого. Недостаточно крепко для человека, который ждал почти семнадцать лет.       — Северус…       Её висок оказался у моих губ.       — Ерунду… не… говори…       Горло ответило огнём. Фраза вышла хриплой, рваной, едва слышной.       Не то, что следовало произнести первым. Не «я ждал». Не «прости». Не все те безупречные слова, которые должны существовать для подобного случая в книгах с плохими финалами и хорошей пунктуацией.       Но Авелин замерла, а потом дрогнула всем телом и заплакала ещё сильнее. С её язвительностью я справлялся. С яростью — тоже. С опасными теориями, безумными планами и преступным отношением к технике безопасности — много лет, с переменным успехом. Со слезами дело обстояло куда хуже. Я их толком никогда не видел.       Она приподнялась на локте, нависла надо мной, мокрые пряди упали к лицу. Несколько слезинок сорвались с её ресниц и упали мне на щёку. Тёплые. Настоящие. В этом было такое грубое доказательство жизни, что в груди стало тесно.       — Северус, я… я так сильно тебя люблю. Мне правда так жаль, что я испортила нашу годовщину…       Да, в тот день должно было быть пять лет. Теперь — почти двадцать два года, если считать мир по календарю, а не по дыханию человека. Годовщин прошло много. Неприлично много. Они приходили каждый год, а я не знал, что с ними делать. Иногда работал до головной боли. Иногда приходил в Мунго и говорил ей что-нибудь настолько будничное, что хотелось презирать себя за трусость. А теперь она плакала надо мной и извинялась за испорченную годовщину.       Я поднял руку к её лицу. Пальцы легли на мокрую щёку. Кожа холодная. Всё такая же, но уже не ледяная. Она накрыла мою ладонь своей и прижала сильнее, словно боялась, что я передумаю касаться.       Нет, так продолжаться не может. Я повернул голову ровно настолько, насколько позволяла рана, и поцеловал её в щёку. Авелин задержала дыхание.       — Северус…       Я поцеловал выше, у скулы. Потом у виска, где кожа была солёной от слёз. Потом у уголка рта. Она дрожала под моей рукой, цеплялась пальцами за моё запястье, и каждый её вдох бил по остаткам выдержки.       Остановиться оказалось труднее, чем начать. Я запустил пальцы в её волосы. Пепельные пряди прошли между пальцев мягко, знакомо, с больничным запахом зелий. Всё равно её. Я нашёл её губы и поцеловал без той осторожности, которую намеревался проявить секунду назад.       Нам обоим, очевидно, следовало лежать отдельно, молчать и дождаться целителя. Ни один из этих пунктов не выдержал практической проверки. Авелин ответила сразу — жадно, растерянно, с тихим всхлипом мне в губы. Затем опомнилась первой и отстранилась на несколько дюймов.       — Северус… тебе нельзя сейчас целоваться…       Я посмотрел на неё. Запрет прозвучал убедительно примерно настолько же, насколько её обещания «быть осторожной» в школьные годы.       — Люблю.       Слово разодрало горло, но оно того стоило. Авелин моргнула.       — Что?..       Я провёл большим пальцем по её щеке, стирая новую слезу.       — Я… тебя… люблю.       Теперь она смотрела так, словно именно эта фраза окончательно разрушила последние остатки её самообладания. И снова заплакала. Ладно. Пусть ещё немного поплачет.       Я притянул её обратно к себе, и она осторожно легла, устроив голову у здоровой стороны моей шеи. Её дыхание касалось кожи короткими прерывистыми толчками. Дым всё ещё вился вокруг моего плеча, но слабее, тоньше, словно тоже утомился.       — Северус…       Она потянулась вниз, нащупала упавший стакан, подняла его дрожащими пальцами и снова наполнила водой. На этот раз чары вышли ровнее.       — Наша помолвка и брак… никогда не были для меня фиктивными. Я сказала это тогда по глупости. Чтобы… ты не отказал мне.       Я взял стакан. Её рука осталась под моей, помогая удержать.       — Знаю.       Второй глоток тоже дался больно. Вода прошла по горлу медленно, неприятно, но после неё говорить стало чуть легче. Или я просто научился меньше ненавидеть боль за последние минуты. Авелин подняла на меня заплаканные глаза.       — А ещё я… член Ордена Феникса. И предала Реддла.       — Знаю.       Она замерла. На мокром лице появилось оскорблённое изумление.       — Тебе Дамблдор сказал, да? — Она нахмурилась, потом сразу сжалась. — И ты правда его убил?       Правильные фразы снова закончились. Я много раз произносил эту ложь перед другими. Носил её как мантию, пачкавшую кожу изнутри. Позволил детям, преподавателям, Ордену, Поттеру, всему миру поверить в удобную версию. Иногда, в самые дурные ночи директорства, даже сам был близок к тому, чтобы поверить: зелёная вспышка, падающее тело, крик Беллатрисы, пустота после.       — Не сов…       — Ну и ладно, — Авелин опустила голову мне на грудь. — Он всё равно… уже старый был.       Я уставился в потолок. Удивиться? Попытаться объяснить? Напомнить, что речь идёт об Альбусе Дамблдоре, национальном герое, величайшем волшебнике века и человеке с раздражающей привычкой превращать чужие жизни в шахматные партии? Я выбрал более разумное действие и поцеловал её в макушку.       В волосах пахло больничной палатой, магией, дымом и слабым следом чего-то травяного. Лаванда исчезла за годы, гвоздика тоже. Ничего, вернём. Главное — она здесь. Тяжёлая у меня на груди. И ей, судя по всему, всё равно, кем меня успел назначить мир.       Грохот пришёл издалека. Стены вздрогнули. Где-то снизу вскрикнул ребёнок, потом несколько голосов слились в шум.       Авелин подняла голову. Взгляд изменился мгновенно. Слёзы ещё не высохли на щеках, губы были припухшими от поцелуев, но в серых глазах уже появился тот самый холодный расчёт, от которого когда-то взрослые убийцы делали шаг назад.       Она соскользнула с кровати. Ноги снова подвели, но Авелин удержалась за спинку стула и, упрямо выпрямившись, подошла к окну.       — Северус, мне нужно идти.       Нет. Я попытался подняться. Мир тут же качнулся, шея отозвалась такой болью, что пальцы сами вцепились в простыню. Из горла вышел беззвучный, злой выдох. Губы сложили единственный вопрос.       Куда?       Авелин обернулась. Увидела и вернулась к кровати и наклонилась надо мной. Пальцы убрали волосы с моего лица — бережно, с той странной нежностью, которую я когда-то считал не положенной мне по праву рождения. И улыбнулась.       — Не волнуйся, я быстро. Мне надо… ещё немного покормить свою кровожадность. И отомстить одной фанатичной дуре.       Не нужно быть гением дедукции, чтобы понять, кого она имела в виду. Беллатриса. Значит, в ту ночь в Фолстоне была она. Значит, Авелин видела её перед зелёным светом. Значит, эта тварь… И она ещё посмела заявиться в наш дом и сидеть в её кресле.       Я сжал её запястье. Слабее, чем хотел. Как мне теперь её отпустить? После Мунго, стеклянного гроба, пустой комнаты, голоса во сне. Она вернулась — и уже собиралась в огонь. Снова.       — Не… уходи.       Авелин наклонилась и поцеловала меня в губы. Мягко. Невыносимо быстро.       — Полчаса, Северус. Засекай.       Она отошла к разбитому окну. Чёрный дым поднялся вокруг её ног, охватил платье, волосы, плечи. На одно мгновение в комнате снова появилась Чёрная Роза — не портрет и не память, а сила, которую не смогли удержать ни Реддл, ни смерть.       Чёрный вихрь сорвался наружу, рванул вверх, к сереющему небу над Хогсмидом, и комната сразу стала неприлично пустой. Занавеска качнулась от сквозняка, в комнату втянуло запах дыма, сырой древесины и далёкого боя.       Я лежал ещё несколько секунд. Десять. Возможно, меньше. Время после её поцелуя вело себя не лучше первокурсника над котлом: сбивалось, путалось и требовало надзора.       Потом я сел. Шея отозвалась болью — глубокой, тянущей, с горячей нитью под кожей. Комната качнулась, край кровати поплыл в сторону, но рука нашла спинку стула раньше, чем тело решило окончательно проявить слабость.       Какая же она… неисправимая. Я опустил ноги на пол. Доски холодили ступни через ткань носков. На полу темнело пятно воды от упавшего стакана. У кровати валялся край бинта, пропитанный моей кровью и её магией. Чёрный след на белой ткани шевельнулся и угас, лишившись её руки.       Угрожать Авелин я не мог. Палочки у меня не было, а голос годился разве что для хрипа и неубедительных возражений. Тело, если оценивать честно, едва соглашалось на вертикальное положение. Полчаса я ей дам не из великодушия, а по причине временной профессиональной непригодности.       Я добрался до туалетного столика у стены. Зеркало было мутным, старым, с пятнами по краям; оно отразило мужчину с серым лицом, спутанными волосами, кровью на вороте и взглядом, с которым сейчас лучше не попадаться под руку.       Рана на шее затянулась. Неровный рубец шёл от нижней челюсти вниз, к вороту. Свежая розовая кожа блестела под остатками крови. По краям лежал тонкий чёрный след — её дым вплавился в кожу едва заметной тенью, оставив доказательство: она была здесь.       Я провёл пальцами рядом с рубцом и тут же убрал руку. Кожа оказалась горячей. След — холодным. В груди неприятно сжалось, что тоже можно отнести к последствиям змеиного яда, если хочется сохранить остатки достоинства.       Я накинул на плечи мантию, лежавшую у стула. Она пахла пылью, сливочным пивом и дымом из камина. «Три метлы», значит. Детей перевели сюда. Разумнее, чем держать их у Аберфорта среди коз, пыли и семейного упрямства Дамблдоров.       Дверь открылась с сухим скрипом. На лестничной площадке было темно. Снизу доносился детский шёпот, приглушённые всхлипы, чей-то кашель, тяжёлые шаги Розмерты, глухие удары за стенами — далекие, но ещё живые. Битва продолжалась. Хогвартс где-то там держался на камне, крови и упрямстве детей, которым давно следовало спать в безопасных домах, а не прятаться в пабе на рассвете.       Когда начал спускаться, каждая ступень требовала отдельного соглашения с телом. Правая рука держалась за перила. Левая легла к горлу, где боль становилась терпимее под остаточной магией Авелин.       На середине лестницы доска под ногой жалобно скрипнула. Аберфорт стоял у стойки, угрюмый, широкоплечий, с лицом человека, которого много лет раздражает весь мир и особенно тех его представители, кто выбирает неподходящий момент для смерти. Палочка смотрела мне в грудь. Хороший выбор цели. Шея и так пострадала.       Розмерта отступила к стене и одним движением загнала за себя двоих младшекурсников. Ещё несколько детей замерли у камина. Глаза красные, лица серые от усталости, мантии испачканы пылью. Один мальчишка из Пуффендуя держал кружку обеими руками, словно мог защититься ею от всего Министерства.       Я поднял обе руки. Без и так утраченной палочки и без желания устраивать очередную сцену. На сегодня их уже хватало.       — Лучше бы ты не выходил из комнаты, Северус. — Аберфорт прищурился. Палочка не дрогнула. — Где Авелин?       Я показал на окно. Горло сжалось, но звук всё же вышел.       — Там.       Аберфорт проследил взглядом к серому стеклу. За окном вспыхнуло зелёное, тут же погасло за крышами. Кто-то из детей всхлипнул. Старик снова посмотрел на меня. Внимательнее. Взгляд скользнул по поднятым рукам, мантии, шее, рубцу, отсутствию палочки. Только после этого он опустил свою.       — Почему она не постарела, Северус? — Голос стал ниже. В нём появилась та осторожность, с какой люди трогают крышку гроба и надеются, что внутри пусто. — Ты что, воскресил её из мёртвых?       Ну, конечно. Моя мрачная репутация дошла до того, что меня уже спокойно обвиняли в некромантии. Дети у камина перестали шептаться. Даже кружка в руках пуффендуйца замерла у груди.       Я приложил пальцы к горлу. Кожа под рубцом отозвалась пульсом. Говорить стало легче, но каждое движение связок проходило по ране наждаком.       — Не… умирала. Никогда.       Аберфорт замолчал. На его лице не было мягкого потрясения, свойственного Альбусу в минуты, когда тот узнавал что-нибудь неудобное и тут же пытался превратить это в нравственный урок. У младшего Дамблдора всё выражалось проще: тяжёлый взгляд, складка между бровями, рука, опустившаяся к карману жилета, где, вероятно, лежало что-то крепче чая. Он сел за ближайший стол и потёр переносицу.       — Чертовщина какая-то.       Розмерта бросила на него возмущённый взгляд, но промолчала. Дети всё ещё смотрели на меня. Особенно один когтевранец лет тринадцати, чей интерес следовало бы пресечь до того, как он перерастёт в вопросы.       Аберфорт налил себе что-то из бутылки под стойкой. Потом глянул на меня поверх стакана.       — Тебя будут судить вместе с другими Пожирателями, Северус.       Было бы за что. Я чуть не умер от укуса змеи, лишился палочки, отдал Поттеру всё необходимое, проснулся рядом с женщиной, которую семнадцать лет считал потерянной для нормальной жизни, и теперь стоял босиком в «Трёх метлах», пахнущих пылью, дымом и перепуганными детьми. Юридические проволочки занимали в списке моих тревог место где-то после состояния занавески, обожжённой Авелин при вылете.       — Несомненно, — выдох вышел больше похожим на скрип. Аберфорт хмыкнул.       Сверху раздался треск. Я поднял голову раньше всех.       — Северус?       Голос ударил в грудь. Авелин появилась на лестнице — не вышла, а буквально сбежала вниз, держась за перила одной рукой. Волосы растрепались, несколько прядей прилипли к щеке. На ней всё ещё было какое-то бежевое платье до щиколоток. Где она его взяла — вопрос для будущего расследования, когда тело перестанет угрожать позорным падением у барной стойки. Подол платья обгорел с одной стороны, на рукаве чернела сажа. На скуле — тонкий порез, уже затягивающийся чёрной дымкой.       И улыбка. Довольная. Живая. Опасная. Такая, с какой она когда-то возвращалась после удачного эксперимента, где «удачный» означало: никто не умер, потолок сохранился частично, теоретическая часть подтвердилась.       — Всё, я закончила. Реддл пал.       Комната умерла тишиной. Дети у камина переглянулись. Розмерта прижала руку ко рту. Аберфорт медленно поставил стакан на стол. У меня сердце ударило один раз — резко, болезненно, под самые рёбра.       Эти слова много лет были целью, приговором, приманкой, страхом. Их произносили в планах Дамблдора, в пророчествах, в шепоте Ордена. Теперь она произнесла их на лестнице «Трёх метел», словно закончила не войну, а неприятное поручение.       — Ты…       Авелин покачала головой и спустилась ещё на несколько ступеней.       — Нет, Гарри Поттер. Но Реддл так испугался, увидев меня за его спиной. Видел бы ты его рожу. Хоть стал немного похож на свою истинную сущность. Ну точно инфернал…       Несколько школьников издали странный звук между смехом и рыданием. Кто-то шепнул: «Поттер…» — и тут же зажал рот ладонью. Маленькая девочка в форме Когтеврана разрыдалась в плечо старшекурснице. Мальчик с кружкой наконец поставил её на стол и закрыл лицо обеими руками.       Аберфорт поднялся.       — А Пожиратели смерти?       Авелин дошла до меня, но последние шаги дались ей тяжело; колени дрожали, дыхание сбилось, но она упрямо выпрямила плечи и остановилась рядом. Близко. Так близко, что я почувствовал её сквозь ткань мантии.       Её ладонь легла мне на плечо. Пальцы лёгкие. Холодные. Испачканные сажей.       — От них… мало что осталось.       Розмерта резко втянула воздух. Один из детей за её спиной вцепился в её рукав. Авелин даже не посмотрела в их сторону, её серые глаза были сосредоточены на мне. Она сжала моё плечо.       — Мы победили, Северус. Пойдём домой?       Домой. В Фолстон. Где на кухне стояли её чайные банки. Где я так и не выбросил смесь с ягодами, хотя она давно потеряла запах. Где скрипела третья доска у лестницы. Где комната на втором этаже ждала шагов, книги — рук, чашка — губ.       Комната вокруг взорвалась шумом. Крики, смех, плач, детские голоса, стук кружки о стол. Розмерта что-то выкрикнула, Аберфорт выругался так, что нескольким младшим следовало бы закрыть уши. Кто-то бросился обнимать соседа. Кто-то рухнул на стул и заплакал в ладони. Наверху хлопнула дверь.       А я слышал только её дыхание. Медленное. Неровное. Но всё равно такое живое. Я снял её руку со своего плеча и поднёс к губам. Кожа холодила губы. Я поцеловал каждый палец медленно, не заботясь о зрителях, шуме и возможности в любой момент рухнуть на пол от слабости.       Авелин покраснела. Сначала у щёк появился едва заметный цвет, потом он поднялся выше, к ушам. Она моргнула, будто поцелуй руки оказался для неё неожиданнее падения Реддла.       Надо же. Война закончилась, а у мира ещё оставались приятные странности.       За спиной кто-то очень громко вдохнул. Когтевранка, только что плакавшая, теперь смотрела на нас круглыми глазами. Один слизеринец поспешно отвернулся к окну, но уши у него стали красными. Розмерта прижала ладонь к груди и вдруг улыбнулась сквозь усталость. Аберфорт закатил глаза и залпом допил то, что налил себе минутой раньше.       — Пойдём.       Голос вышел хриплым, но уже не развалился на первом звуке. Я поднялся, не отпуская её руки. Она тут же подалась ближе, готовая удержать меня, хотя сама едва стояла. Её плечо коснулось моего. Пальцы переплелись с моими — уверенно, жадно, до боли.       Аберфорт смотрел на нас из-за стола. На лице у него смешались усталость, недоверие и что-то мягкое, мгновенно задавленное привычной мрачностью.       — Иди уже, — буркнул он. — Пока я не передумал и не запер вас обоих до прихода людей с более трезвыми головами.       Авелин повернулась к нему и улыбнулась с благодарностью.       — Спасибо, Аберфорт.       — Не за что. И окно потом оплатишь.       — Я его уже починила.       Она слабо фыркнула, но пальцы в моей руке сжались крепче. Черный дым поднялся вокруг наших ног. Я успел почувствовать её ладонь у себя на груди, лёгкое давление пальцев возле рубца, запах дыма в её волосах и тепло её дыхания у подбородка.       Дом стоял целым. Странная мысль. Глупая. Но после ночи, где падали стены, люди, планы и чудовища, целая дверь показалась почти неприличной роскошью.       Авелин держалась рядом. Плечом к моему боку, ладонью в моей ладони. После трансгрессии она побледнела сильнее, губы на миг потеряли цвет, но упрямство уже вернулось в подбородок. Я хотел отпереть дверь сам, однако пальцы слушались хуже, чем хотелось бы. Она заметила, конечно. Подалась вперёд, коснулась замка, и тот щёлкнул от её магии.       Дверь открылась, и в прихожую пахнуло домом. Дерево. Травы. Пыль, которую я собирался вытереть в тот день и не вытер, потому что мир снова решил закончиться. Где-то в глубине дома скрипнула половица. И тут я вспомнил.       Эйлин. Прекрасно. Из всех неучтённых факторов — мать, прожившая последние годы рядом с моим горем и обладавшая достаточным характером, чтобы сделать выводы раньше фактов. С кухни донёсся её голос:       — Явился?! Северус, ты совсем уже сбрендил от горя?! Честно, лучше бы ты пил, чем…       Она вышла в коридор с полотенцем в руке и остановилась так резко, что пальцы вцепились в угол стены. Взгляд прошёл мимо меня, к Авелин. Мать побледнела. Лицо стало старше за один вдох. Потом взгляд вернулся ко мне, к моей шее, к её руке в моей.       — Эйлин! — Авелин шагнула вперёд и, кажется, только сейчас вспомнила, что после семнадцати лет отсутствия обычное приветствие может произвести не тот эффект. — Здравствуйте!       Глаза у матери покраснели.       — Северус, ты сдурел? — полотенце смялось в её кулаке. — Вот это тебе пообещал Тёмный Лорд за убийство Дамблдора? Воскресить Авелин? И что, чёрт возьми, с твоей шеей?       Логическая цепочка вышла оскорбительно стройной. При иных обстоятельствах я бы оценил.       — Это не…       Горло тут же напомнило, что длинные объяснения сегодня не входят в доступный список действий. Авелин отпустила мою ладонь и подошла к ней.       — Нет, всё не так.       Она взяла мать за руки. Пальцы у Авелин дрожали, но она держалась ровно, с той мягкой решимостью, из-за которой когда-то могла уговорить людей на поступки, противоречащие их инстинкту самосохранения.       — Я никогда не умирала. Откровенно говоря, не знаю, почему все так думают, но со мной всё правда хорошо. Выгляжу молодо, да. Думаю, временный эффект.       Эйлин смотрела на неё, не моргая. Потом подняла руку и провела пальцами по пепельным волосам у виска. Движение вышло медленным, недоверчивым, с такой бережностью, какую мать редко позволяла себе при свидетелях.       Авелин не отстранилась. Мать вдруг притянула её к себе и обняла крепко, почти грубо, как держат тех, кого уже оплакали и боятся снова потерять.       — Моя девочка…       Авелин закрыла глаза. На секунду её лицо стало совсем юным, уставшим, открытым. Она уткнулась щекой в плечо Эйлин, и я почувствовал неприятное сжатие под рёбрами.       С кухни раздалось хриплое уханье. Сепия появилась на дверном косяке, тяжело переступила лапами, расправила крылья и перелетела Эйлин на плечо. Старой она стала заметно. Перья потускнели, один глаз щурился больше другого, когти цеплялись за ткань осторожнее прежнего.       Птица повернула голову к ней и замерла. Потом вытянула шею и ткнулась клювом ей в щёку. Авелин рассмеялась — коротко, с дрожью на выдохе.       — Сепия, да ты совсем старушка. Кажется, я задолжала тебе сверчков.       Эйлин вытерла щёку тыльной стороной ладони и тут же вернула лицу суровость. Получилось плохо.       — Она на диете. Правильное питание продлевает жизнь.       Сепия возмущённо ухнула. Слово «диета», судя по виду, она считала личным оскорблением и политическим преследованием.       — Тогда прости. Много сверчков не получится.       Птица вновь ткнулась в её щёку, на этот раз мягче. Авелин подняла руку и погладила её по груди двумя пальцами. Дым у её запястья едва заметно шевельнулся, но Сепия не испугалась. Только прищурилась с видом существа, решившего снисходительно принять новую странность старой хозяйки.       Эйлин посмотрела на Авелин, потом на меня. Взгляд задержался на рубце.       — Проходите.       Авелин тут же обернулась ко мне. Ладонь нашла мою, как будто не отпускала вовсе.       — Пойдём, Северус. Нам надо обработать твои раны, чтобы ты смог отчитать меня за побег через окно.       — Какая забота, — хрип прошёл по горлу шершавым лезвием.       Она посмотрела так, что спорить расхотелось даже из принципа.       Кухня встретила утренним светом. Он лежал на столешнице, на старой медной кастрюле, на кресле у окна, где Авелин когда-то читала романы и делала вид, что это исключительно исследование низкопробной литературы. Всё сохранилось. Чуть сдвинутое, изношенное годами, но настоящее.       Авелин остановилась на пороге. Глаза скользнули по шкафу, плите, столу, чашкам у раковины. Пальцы сжались вокруг моей руки. Она быстро моргнула, будто решила отложить новый взрыв чувств на более удобное время.       Я сел за стол, потому что ноги уже начали выражать сомнения насчёт дальнейшего сотрудничества. Эйлин поставила чайник на плиту, достала чашки, флакон с чем-то укрепляющим, сахарницу, которую я не использовал много лет и которую она всё равно хранила. Авелин встала рядом со мной.       — Наклони голову.       Я подчинился, и её холодные пальцы, очищенные от сажи магией, коснулись кожи возле рубца. Дым поднялся тонкой чёрной лентой, обвил её ладонь и лёг на мою шею. Боль стала острее, собралась в одну точку, затем медленно растаяла, оставив горячую усталость в мышцах. Я вдохнул сквозь зубы.       — Терпи, — Авелин наклонилась ближе. Волосы скользнули по щеке. — Я ещё плохо контролирую силу. Если вдруг отращу тебе вторую голову, заранее прошу принять мои извинения.       — Утешительно.       Эйлин обернулась от плиты.       — Вторая голова могла бы хоть иногда разговаривать вежливее первой.       Авелин фыркнула, и дым у её пальцев чуть дрогнул. Я положил ладонь ей на талию — просто напомнить о теле, равновесии, кухонном полу под ногами. Она на мгновение замолчала и накрыла мою руку своей. Этот жест оказался опаснее лечения.       За окном светлело. Вода в чайнике закипела. Дом слушал нас так внимательно, что скрип старых балок казался частью разговора.       Она убрала руку с моей шеи, посмотрела на чёрный след у рубца и снова коснулась кожи магией. Дым лёг тонкой холодной полосой вошёл под кожу без боли. Горло сразу отпустило на полшага. Не исцеление до конца — скорее её ладонь, оставленная внутри, чтобы я мог дышать ровнее.       Авелин выдохнула, села на край соседнего стула и всё равно не отпустила меня. Одна рука осталась у моего плеча, вторая — на моей ладони. Пальцы иногда сжимались, проверяя: здесь. Я смотрел на неё и не мог заставить себя заняться чаем.       — В тот вечер Реддл вызвал меня. — Авелин провела большим пальцем по моей костяшке. — Сказал, что Поттеров предали. Он был доволен и даже не пытался этого скрыть.       Эйлин медленно поставила чайник на подставку. Фарфор звякнул о дерево. Авелин смотрела не на неё. В окно. На бледный рассвет над садом.       — Он сказал, что пойдёт к ним на следующий день. А мне поручил быть готовой к… нападение на Министерство. Я должна ворваться туда обскуром, устроить панику. Пока мракоборцы разбирались бы со мной, он забрал бы власть.       В груди поднялся холод, старый, знакомый, с металлическим привкусом.       — Он… пошёл сразу.       Авелин перевела на меня взгляд. Пальцы на моей руке сжались.       — Видимо, решил меня обмануть или просто передумал. Реддл всегда сгорал от нетерпения, если дело касалось убийств.       Эйлин поморщилась так, словно имя Реддла оставило на языке горечь. Я накрыл руку Авелин своей второй ладонью. Она была холодная, но под кожей билась сила — неровная, избытком, всё ещё плохо удержанная телом.       — Я вернулась домой, — Авелин говорила ровнее, чем дышала. — Отправила Сепию к Дамблдору. Но потом пришла Беллатриса и… парализовала меня, потом — потащила за волосы по полу.       Моя рука сжалась на её пальцах раньше, чем я успел остановить движение. Авелин посмотрела на меня. В серых глазах мелькнула короткая, острая нежность. Она подняла свободную руку и коснулась моей щеки, но не стала это комментировать.       — У неё всегда была больная любовь к Реддлу, — Авелин чуть опустила руку. — Очевидно, она долго терпела.       Эйлин резко выдохнула.       — Сумасшедшая девка.       — Да. Но в тот момент это было даже полезно. Она хотела причинить боль, а не убить сразу. Дала мне… время.       Авелин отвела взгляд к столу. Солнце тронуло край чашки, и её ресницы отбрасывали тонкие тени на щёки.       — Я применила заклинание, чтобы выжить. Должна была попасть в дневник, только совсем забыла, что они все ещё со школы связаны между собой. В итоге душа расползлась по ним и не смогла вернуться сама.       Эйлин опустилась на стул напротив. Пальцы легли на край стола, затем медленно сжались. Мать не перебивала. Это было почти пугающе.       Я провёл большим пальцем по запястью Авелин. Под кожей пульсировала жизнь, и никакая теория души не имела сейчас большей убедительности.       — Я отдал Гарри Хагриду, — горло ещё цепляло звуки, но магия Авелин держала боль в узде. — А дома нашёл тебя на полу.       Она отвела взгляд в сторону.       — Позже пришёл Дамблдор. Рассказал про Орден и что у тебя нет души. Люциус решил объявить тебя мёртвой, чтобы Реддл… не сделал что-нибудь с телом.       Эйлин ударила ладонью по столу. Чашка подпрыгнула.       — И ты молчал?! Соврал собственной матери!       Сепия на спинке стула возмущённо ухнула и расправила крылья. Авелин тут же повернулась к Эйлин.       — Думаю, это было для вашей безопасности, а не из вредности. Реддл умел вытягивать из людей правду и не жалел свидетелей.       — Я не свидетель, я его мать.       — Именно поэтому опасность была бы выше.       Эйлин открыла рот, но не нашла возражения сразу. Непривычное зрелище. Я бы оценил, если бы не обстоятельства. Авелин виновато улыбнулась.       — А насчёт гибели… разумно, конечно. Но немного неприятно. Теперь приходится всем объяснять, что я не живой труп.       — Ты всегда умела… создавать бытовые неудобства, — хрип стал мягче. Её магия у шеи отозвалась прохладой.       Она посмотрела на меня с укоризной.       — Я отсутствовала почти семнадцать лет, а ты уже ворчишь.       — Навёрстываю.       На губах у неё появилась слабая улыбка. Я едва не потянулся к ней, но Эйлин всё ещё сидела напротив с лицом женщины, которой за одно утро сообщили достаточно, чтобы потребовать у мира письменный отчёт.       — Ты помнишь что-нибудь ещё? — Я осторожно повернул её ладонь в своей. На пальцах остались тёмные следы от магии, забившиеся в линии кожи.       Авелин задумалась. Между бровями появилась складка.       — Смутно. Помню, что всё было белое. Голоса. Они то появлялись, то исчезали. А потом… Адерли. Я слышала только её голос из внешнего мира. Пришлось попугать её, чтобы обозначить себя, но девочка справилась. Я проснулась и… закрутилось.       — Попугать? — Эйлин подняла брови.       — Немного. В рамках разумного.       Я посмотрел на Авелин. Она выдержала взгляд меньше секунды.       — Честно, никто не пострадал. Кроме гобелена Блэков.       Я не сдержал усмешки. Трагедия сомнительного масштаба. Гобелен Блэков и до её вмешательства оставался уродливым памятником семейному высокомерию, моли и плохому вкусу.       — Это, конечно, всё безумно и интересно…       Эйлин взяла свою чашку, но пить не стала. Мы оба повернулись к ней. Мать медленно поставила чашку обратно.       — Но вы можете мне объяснить, как вы оба додумались стать Пожирателями смерти?       Кухня стала теснее. Авелин опустила глаза первой. Я — нет. Смотрел на её руку в моей ладони, на тонкие пальцы, на свежий румянец у костяшек, на остаток дыма, спрятавшийся под кожей.       Мы неловко переглянулись. Очень достойно. Два человека, пережившие Тёмного Лорда, сейчас выглядели как школьники, пойманные на краже ингредиентов из личного шкафа Слизнорта.              — Меня заставили угрозой и шантажом, — Авелин выпрямилась. — Реддл чуть не убил матушку, чтобы я показала ему свою силу. После этого уже считал моё присутствие в его рядах чем-то само собой разумеющимся и не церемонился в методах.       Взгляд Эйлин стал жестче, и она медленно повернулась ко мне, чтобы не высказать всё, что думает на этот счёт.       — А ты?       Вопрос был короткий. Резать им можно было лучше ножа. Я поднял взгляд на Авелин. Она сидела рядом — уставшая, но с тем самым упрямым лицом, из-за которого я когда-то решил, что любой путь к ней стоит риска.       — Чтобы… быть рядом.       Её пальцы перестали двигаться.       — Абраксас запретил мне пересекать порог вашего дома и…       — Запретил?! — Авелин резко подалась вперёд, едва не задела стол коленом. — Северус, почему ты мне не сказал?! Я же планировала обратиться обскуром и напугать его, если он сделает что-нибудь подобное! Он бы потом всё равно разрешил.       Эйлин прикрыла глаза ладонью. Вероятно, представила сцену в Малфой-мэноре и успела ужаснуться. Или пожалеть, что история не пошла именно по этому сценарию.       Я смотрел на Авелин. Двадцать лет назад эта фраза могла бы разрушить половину моих тщательно выстроенных страданий. Тогда я ходил под тяжестью чужой фамилии, чужого богатства, чужих стен, собственного происхождения, будто всё это было частью неоспоримого закона. Сейчас она сидела на нашей кухне и всерьёз утверждала, что могла решить вопрос с Абраксасом Малфоем путём обскурного запугивания. Самое неприятное — могла.       — Это… не делало меня достойным кандидатом.       Авелин посмотрела на меня так, словно я только что предложил ей съесть учебник по этикету без соли.       — Ну и ерунда.       — Авелин…       — Нет, именно ерунда. — Она нахмурилась, но голос дрогнул. — Ладно, я сама виновата. Надо было ещё тогда сказать тебе, что мне всё равно на эти аристократические замашки. Мы и без них хорошо жили в Фолстоне.       Да. Сейчас это и правда казалось ерундой. Жалкой, пыльной, высохшей. А тогда я построил вокруг неё всю жизнь. Вступил в круг убийц, чтобы иметь право стоять в том же зале. Носил Метку, потому что порог Малфой-мэнора казался выше гордости. Искал путь к ней через чудовище, которое уже присвоило её куда глубже любой фамилии.       Я накрыл её руку крепче. Авелин посмотрела на меня. Злость в её глазах смягчилась, стала болью, потом нежностью. Она подняла мою ладонь к губам и коснулась костяшек.       Эйлин резко встала.       — Надо быть налить ещё чая.       Чай, очевидно, был единственным приличным способом не комментировать нас обоих. Она разлила кипяток по чашкам. Ложка звякнула о фарфор. Сепия, уловив смену настроения, перебралась ближе к сахарнице и сделала вид, что никогда не собиралась её трогать.       Авелин отодвинула прядь волос за ухо и снова вернулась к рассказу — уже быстрее, деловитее, словно спасалась структурой.       — После пробуждения Мария дала мне еду, одежду и противоядие и сказала трансгрессировать в Хогвартс. Тело меня не особо слушалось, но с этим пришлось разобраться в процессе. Уже у школы… там, на самом деле тоже мистика. Но мы с девочкой вычистили её от нечисти, а потом она отправила меня в Визжащую хижину. А там… Северуса уже ранили, но дети успели оказать первую помощь. Когда он пришёл в себя, я вернулась в Хогвартс и…       Эйлин резко поставила перед ней чашку.       — Что за героический эпос? Ты же едва стоишь на ногах!       — Нет, стою я уже неплохо. И не могла же я такое пропустить!       Я недовольно посмотрел на неё. Авелин сделала вид, что не заметила, и вдруг оживилась. В лице появилась такая гордость, что я нахмурился. Она же поднялась и снова принялась за мою шею, словно в ней вдруг открылось второе дыхание.       — А Драко убил Нагайну мечом Гриффиндора, представляете?       Мать застыла с ложкой в руке. Я тоже не смог удивления в мимике лица.       — Крестник Северуса?       — Да, мой племянник. — В голосе Авелин появилось ничем неприкрытое тепло. — Он вырос очень красивым… только война его замучила.       Она произнесла это с болезненной нежностью, и я вспомнил мальчика с окровавленными руками возле Адерли, юношу на Астрономической башне с Меткой, ребёнка в галерее Малфоев, прижавшегося лбом к моей мантии. Авелин видела уже итог. Я знал все ступени, по которым он дошёл до этого лица.       — Он держался, — горло позволило больше, чем раньше. — Лучше многих взрослых.       Авелин посмотрела на меня благодарно. Потом дым у её пальцев потемнел.       — А ещё… я убила Беллатрису Лестрейндж.       Кухня замерла. Чайник перестал шуметь — Эйлин поднялась и сняла его с плиты раньше, чем вода успела выплеснуться. Сепия перестала чистить перо. Я поднял взгляд к Авелин.       Она не улыбалась. В лице не было торжества — лишь усталость и странная, почти детская неловкость человека, разбившего дорогую вазу, хотя речь шла о Беллатрисе Лестрейндж.       — Я не планировала прям так… Покалечить хотела, но перестаралась… Других решила так об стены не бить.       Я провёл ладонью по её руке от запястья к локтю. Кожа дрожала под пальцами. Чёрная магия у рубца стала спокойнее.       — Она это заслужила.       Авелин медленно выдохнула, будто ждала разрешения не сожалеть. Эйлин смотрела на меня дольше, чем на неё. В её глазах уже не было слёз — только строгая, почти материнская усталость.       — Но ты так и не объяснил, зачем убил Дамблдора.       Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза на один вдох. Вот оно. Утро после конца войны, любимая женщина лечит мне шею, на кухне пахнет чаем, а я объясняю, что не убивал покойного директора, поскольку тот сбросился с башни сам. Иногда жизнь стремится к абсурду с завидной настойчивостью.       — Я его не убивал.       Обе женщины повернулись ко мне так синхронно, что Сепия возмущённо расправила крыло, удерживая равновесие.       — Что?!       Даже голоса совпали. Преемственность поколений, будь она проклята.       Я коснулся пальцами горла. Боль уже отпускала, но на длинные лекции меня всё ещё не хватало.       — Старик сам сбросился с башни, ведь и до этого целый год держался из последних сил. Я только сделал вид, что бросил проклятье.       Авелин оживилась мгновенно.       — Отлично, Северус. Значит, он не бесполезный!       Опять это жестокое прилагательное в адрес национального героя, спасителя магической Британии и человека, который умер с редким вкусом к театральности. Очень в её стиле.       — Нет. — Я взял чашку, которую Эйлин поставила передо мной. Пальцы обожгло теплом. — Он хотел приблизить меня к Реддлу. Я следил, чтобы Пожиратели не устраивали зверств в школе.       На лице Авелин прошла тень. Она убрала ладонь от моей шеи и положила обе руки мне на плечи. Дым постепенно втянулся в её пальцы. Эйлин опустилась на стул напротив. Сепия перебралась на спинку, недовольно топчась по дереву.       — А я-то думала, ты сошёл с ума с горя. Ну что ж…       Она посмотрела в окно. Свет стал светлее. День, очевидно, намеревался наступить независимо от войны и семейных разговоров на кухне.       — Тогда я поеду в Коукворт.       Авелин резко подняла голову.       — Уже?       — Не волнуйся. Я буду заглядывать к вам чаще. — Эйлин встала и разгладила юбку. — Но мне нужно решить кое-какие дела. Принесёшь мои вещи из комнаты Северуса? Если тебе не тяжело.       Авелин выпрямилась с такой готовностью, словно ей доверили спасение ещё одного артефакта.       — Конечно. Сейчас.       Чёрный дым метнулся по кухне, скользнул к лестнице и исчез наверху. Дом отозвался коротким скрипом. Видимо, так ей перемещаться пока что намного удобнее, чем на своих двоих. Эйлин же даже бровью не повела. За годы жизни с Сепией, мной и рядом с войной её запас удивления истощился окончательно.       — У тебя нет никаких дел, — я посмотрел на мать.       — Абсолютно.       Она подошла ближе, поставила передо мной флакон с укрепляющим отваром и накрыла мою руку своей.       — А у тебя — полно. Например, наконец-то сделать ей предложение.       Я отвернулся к лестнице. Время не подходило, обстановка тоже. Утро после битвы, кровь на вороте, рубец на шее, Авелин в чужом платье, едва стоящая на ногах. Ни цветов, ни приличного ужина, ни плана. Но, если так подумать, жизнь редко подкидывала нам «подходящие» моменты. Кольцо лежало наверху и ждало столько лет, что дальнейшая отсрочка выглядела уже не предусмотрительностью, а трусостью.       На лестнице зашумело. Авелин спустилась с сумкой в руках. Волосы снова растрепались, щеки чуть порозовели от скорости. Силы в ней было много, хотя тело за ней ещё не поспевало.       — Вот. Только я не уверена, что здесь всё…       Эйлин быстро взяла сумку.       — Ничего страшного. Если что, вернусь.       Она наклонилась и поцеловала её в щёку. Авелин застыла на миг. Потом улыбнулась так мягко, что у меня сжались пальцы на чашке.       Затем мать подошла ко мне без привычной суровости в лице. Она коснулась моей щеки, осторожно, чтобы не задеть рубец, и поцеловала с другой стороны.       — Не доводи её до слёз раньше обеда, — прошептала Эйлин, пока я пытался переварить её неожиданный прилив нежности.       — Постараюсь ограничиться завтраком.       — Обещания у тебя всегда были сомнительные.       Сепия издала требовательное уханье. Эйлин подняла руку.       — Эй, старушка, пошли.       Сплюшка недовольно цокнула клювом, но перебралась ей на плечо. Когти осторожно сжали ткань.       — Нам с ней вместе хорошо.       Сепия фыркнула перьями. Согласие в её исполнении всегда звучало как оскорбление. Эйлин задержалась на пороге кухни. Посмотрела на Авелин. Потом на меня. Глаза снова блеснули, но она справилась быстрее, чем в прошлый раз.       — Я рада, что ты дома, дорогая.       Авелин прижала ладонь к груди.       — Я тоже.       Дверь закрылась за ней мягко, и дом сразу стал другим. Не тише — нет. Он всегда умел молчать, но теперь тишина изменила вес. Мы остались вдвоём.       Где-то в стене щёлкнула труба. За окном в мокрой траве кричала птица. Обычные звуки, до неприличия мирные после ночи, где каждый вдох приходилось вырывать у смерти.       Авелин стояла у лестницы и смотрела на прихожую. На крючке всё ещё висел её старый плащ. Я давно перестал объяснять себе, почему не убрал его. Рациональных причин не имелось, а нерациональные не требовали формулировок. На маленькой полке у зеркала лежал гребень, забытый ею много лет назад. Внизу, у двери, стояли мои ботинки и пара мягких домашних туфель Эйлин.       Авелин провела пальцами по перилам. На коже осталась тонкая дорожка пыли.       — Здесь… совсем ничего не изменилось.       Голос у неё дрогнул на середине фразы. Она быстро отвела взгляд к окну, делая вид, что изучает сад. Я был достаточно воспитан горем, чтобы не выдать её.       — Нет. Только порядок банок с чаем в шкафу.       Она обернулась.       — Ты переставил мои банки?       — Один раз. В состоянии преступного помутнения рассудка.       — И как?       — Бессмысленно. Мята оказалась рядом с гвоздикой. Мир не выдержал.       Авелин улыбнулась. Неловко, счастливо, ещё не веря ни дому, ни мне, ни собственным ногам. Потом взгляд скользнул мимо кухни, в сторону гостиной.       — О!       Она пошла туда быстрее, чем позволял её организм. На третьем шаге покачнулась, но упрямо удержалась за косяк. Я поднялся следом. Головокружение напомнило о себе серым кругом перед глазами; пришлось ухватиться за край стола. Превосходная пара: одна воскресшая без права на нормальную походку, второй — с дырой в шее и амбициями сопровождать.       В гостиной пахло холодным камином, бумагой и сухими травами. Сертификат стоял на каминной полке в простой тёмной раме. Я поставил его туда много лет назад и больше не трогал. Не из гордости — из упрямства. Чтобы она увидела.       Авелин взяла рамку обеими руками.       — Ты стал Мастером Зелий?       Утренний свет лёг на стекло, на её пальцы, на серый след сажи у запястья.       — Его выдают за преподавание?       Я подошёл ближе, но не вплотную. Близость сейчас требовала осторожности: не из приличия, а из страха, что прикоснусь и забуду, зачем вообще шёл.       — Не только. Ещё проводят экзамен и защиту работы. Сложности там было меньше, чем ожидали экзаменаторы. Скорее формальность.       Она повернула ко мне лицо.       — Здорово, Северус. Теперь ты и правда профессор Снейп.       В её устах это прозвище перестало быть должностью. Стало чем-то домашним, тёплым, почти насмешливым. Тем самым тоном она когда-то произносила это, пряча серьёзность за игрой.       — И правда.       Она смотрела на меня с такой открытой гордостью, что пришлось отвести взгляд к камину. Сертификат, защита, экзамены, годы преподавания — всё это вдруг получило вес лишь потому, что она стояла рядом и улыбалась, как будто я принёс ей из школы высший балл за контрольную.       Авелин заметила мой взгляд, смутилась и поставила рамку обратно. Движение вышло аккуратным. Даже торжественным. Потом она оглянулась на столик у кресла, на полки, на подлокотник, где ткань вытерлась под моей рукой.       Я не мог ждать. Точнее, мог. Ждать я умел отвратительно хорошо. Семнадцать лет достаточно развивают навык. Но этот навык уже не требовался.       — Авелин, присядь.       Она насторожилась.       — Звучит пугающе.       — Не придумывай.       Я взял её за локоть и довёл до кухонного стула. Она подчинилась подозрительно легко. Плохой признак: усталость добралась до неё глубже, чем она позволяла заметить. Сев, Авелин положила руки на стол и посмотрела на меня снизу вверх. В серых глазах смешались тревога, любопытство и остатки того смущения, которое началось у камина.       — Я сейчас вернусь.       — Ты уверен, что можешь подниматься по лестнице сам?       — Достаточно уверен, чтобы не обсуждать это с человеком, который вылетел из окна калечить Пожирателей после многолетней комы.       Её губы дрогнули в улыбку.       — Справедливо.       Лестница далась медленнее, чем хотелось. На середине пришлось остановиться и переждать пульсацию в горле. Рана саднила, но уже не командовала телом. Магия Авелин держалась под кожей холодным кольцом.       Моя спальня встретила беспорядком человека, возвращавшегося сюда между войной, школой и Мунго. На столе лежали бумаги, старая книга, засохшая чернильница. Верхний ящик открылся не сразу; пальцы плохо слушались. Кольцо лежало в маленькой коробочке, накрытой платком.       Серый кварц в серебре. Фамильное кольцо Принцев. Единственная вещь, переданная мне не как груз, проклятие или напоминание о чужих ошибках. Я хранил его годами. Иногда доставал. Иногда закрывал ящик сразу, не глядя. Тогда казалось: если начну думать, куда оно должно попасть, день закончится плохо. Теперь день уже начался.       Коробочка оказалась легче, чем память о ней. Авелин ждала на кухне. Сидела ровно, но пальцы перебирали край рукава. Она пыталась держаться спокойно. Получалось у неё хуже, чем ей казалось.       Я остановился рядом. И вновь потерял все приготовленные фразы. Удивительная последовательность. Я пережил две войны, Реддла, Дамблдора, директорство, Нагайну, судя по всему — ещё и будущий суд. Но перед Авелин Малфой на кухне с коробочкой в руке разум проявил жалкую склонность к молчанию.       Она подняла голову.       — Северус?       Я опустился перед ней на колени. Плитка была прохладной. Боль в шее тут же усилилась, но не настолько, чтобы мешать. Авелин резко втянула воздух и прижала ладонь к губам.       Когда открыл коробочку, серый кварц поймал утренний свет. Холодный блеск прошёл по серебряной оправе, по её пальцам, по белёсой полоске пыли на столе.       — Авелин, я давно хотел…       — Я согласна.       Она выпалила это так быстро, что я поднял на неё взгляд. Щёки у неё горели, глаза блестели. Руки дрожали, и она явно едва удерживалась, чтобы не схватить кольцо сама.       — Я вообще-то ещё ничего не предложил.       — Контекст бросается в глаза.       Я посмотрел на коробочку. Потом на неё.       — Но всё равно выслушай.       Она послушно кивнула. Подозрительно послушно. Пальцы легли на колени, сжались в ткань платья. Всё её тело подалось вперёд на долю дюйма, словно ожидание стало физическим усилием. Я выдохнул. Горло кольнуло болью.       — Для начала… я хочу попросить прощения за тот вечер. Я не должен был говорить тебе тех вещей. И очень быстро пожалел о сказанном.       Авелин виновато отвела взгляд.       — Они были заслуженными.       — Нет.       Она вздрогнула от резкости. Я заставил голос стать ниже, мягче, насколько позволяла рана.       — Не были. Я должен был спросить, что случилось. Должен был послушать. Должен был увидеть, что ты пришла ко мне не с очередной прихотью и не с красивой ложью.       Её ресницы дрогнули. На них уже собирались слёзы.       — Северус…       — Меня все эти годы терзало, что последним, что ты от меня услышала, были обвинения.       Сказать это вслух оказалось грязнее, чем я ожидал. Не легче. Легче — слово для людей, которым нравятся дешёвые выводы. Грудь сжало, пальцы на коробочке побелели. Авелин наклонилась, будто хотела коснуться моего лица, но остановилась. Я видел усилие в этом жесте. Она боялась прервать.       — Это первое, — продолжил я. — Второе… я люблю тебя, Авелин Малфой.       Она замерла. Одна слеза всё же сорвалась и упала ей на запястье.       — С самой школы. Возможно, с пятого курса, когда ты ворвалась в мою жизнь с формулами, опасными идеями и полной уверенностью, что моё сопротивление имеет исключительно декоративный характер. Я любил тебя все эти годы. Ждал, пока ты откроешь глаза.       Горло саднило. Боль нарастала, но теперь отступать было поздно. Да я бы и не стал.       — И хочу спросить. Ты выйдешь за меня?       Авелин смотрела на кольцо. Потом на меня. В её лице было столько счастья, что я на мгновение пожалел, что не умею запоминать мгновения без боли. Впрочем, это — запомню. Даже если придётся вытравить из памяти половину жизни ради места.       Она быстро вытерла щёки. Тыльной стороной ладони, почти сердито.       — Конечно, Северус.       Я взял её руку. Пальцы холодные. Тонкие. Настоящие. Кольцо прошло по суставу туже, чем я ожидал; она задержала дыхание. Потом серебро легло на палец.       Внутри что-то сдвинулось. Не исчезло, не зажило. Однако тяжесть, которую я носил годами, впервые получила край, за который можно было взяться.       Я поднялся с колен, и Авелин тут же вскочила — резко, не рассчитав сил. Стул скрипнул по полу, она качнулась и почти врезалась мне в грудь. Я поймал её, а она обняла меня обеими руками.       — Я… я так рада, Северус.       Она прижалась лицом к моей груди и рассмеялась сквозь слёзы. Я обнял её крепче. Осторожно, но крепче. Ладонь легла на талию, вторая — к её щеке. Я приподнял её лицо.       — Я тоже, Авелин.       Она смотрела на меня снизу вверх. Слёзы ещё блестели у ресниц, но губы уже пытались улыбнуться. Потом её взгляд скользнул по моему лицу — от шрама на шее к подбородку, к губам, к волосам, где наверняка оставалась кровь и пыль. Щёки снова покраснели, и Авелин отвела глаза. Интересно.       — Мне кажется, раньше ты не краснела от того, что я тебя обнимаю.       Цвет поднялся ещё выше.       — Ничего подобного.       — Авелин.       — Совсем немного.       — Что-то не так?       Она сжала пальцы на моей мантии.       — Нет. Просто ты… изменился.       Я не сдержал кривой усмешки. Изменился — аккуратное слово для шестнадцати лет, прошедших по лицу, рукам, голосу и характеру без всякого уважения к моим личным предпочтениям. В её устах оно прозвучало не жестоко, но тело всё равно успело напрячься раньше разума.       — Постарел?       — Конечно нет!       Ответ вышел мгновенным, возмущённым, почти оскорблённым. Приятно. Жалкая, но приятная часть меня отметила это с живым интересом.       — Ты… возмужал, — Авелин запнулась, потом заставила себя посмотреть мне в лицо. — Нет, ты и раньше был мужественным, просто для меня контраст очень резкий. Я немного теряюсь. Ты уже взрослый, состоявшийся мужчина, а я… ну, не особо изменилась.       Я провёл большим пальцем по её щеке. Кожа всё ещё холодила, но румянец стал горячим.       — И тебя это смущает?       — Может, совсем чуть-чуть.       Очевидно, не чуть-чуть.       Она опустила взгляд к руке. Серый кварц поймал утренний свет, и Авелин пошевелила пальцами — осторожно, с редкой для неё робостью. Камень остался на месте. Серебро тоже. Видимо, даже чудеса иногда обладали приличным креплением.       — На тебя, наверное… засматривались другие ведьмы.       Я моргнул. Из всех опасностей, ожидавших меня в это утро, женская ревность не входила даже в дальний список. Министерство — да. Мракоборцы у двери — весьма вероятно. Обморок на кухонном полу — неприятно, но допустимо. А вот она, всерьёз прикидывающая, не пришлось ли мне за годы отбиваться от поклонниц, — это требовало отдельной классификации.       — Засматривались? На меня?       — Конечно на тебя. — Авелин подняла голову с таким видом, словно я нанес личное оскорбление её вкусу. — Ты уважаемый профессор, декан факультета, красивый и… активный мужчина.       Я нахмурился, не поняв смысла выдвинутой претензии.       — Активный?       Авелин покраснела до ушей. Понятно.       — В том смысле, что… ну…       — Сексуально активный? Это ты имеешь в виду?       Она зажмурилась. Само очарование. Раньше Авелин умела произносить подобные вещи с наглой улыбкой, от которой у меня сгорали последние остатки самообладания и уши. Делала шаг ближе, смотрела прямо, ждала, когда я первым отведу глаза, и неизменно побеждала. Сейчас стояла рядом с горячим румянцем на щеках, и пыталась спрятаться за опущенными ресницами. Проверить, нет ли у неё лихорадки, было бы разумно. Поцеловать — значительно полезнее для исследования.       — Да, — выдохнула она. — Именно так.       — И в чём заключалась эта активность?       Она открыла глаза. Взгляд стал злым, хотя румянец портил весь эффект.       — Ты знаешь в чём.       — Затрудняюсь с корректным ответом.       Авелин ударила меня кулаком в грудь. Слабо. Намерение обозначила, вреда не нанесла. Я всё равно почувствовал этот удар кожей, ведь она снова могла сердиться на меня, стоя на нашей кухне, в нашем доме, и это оказалось до неприличия ценным.       — Не издевайся надо мной, Северус.       Я притянул её ближе. Она возмущённо вдохнула, но не отстранилась. Тело у неё дрогнуло от соприкосновения; мои пальцы на её талии уловили это раньше, чем разум успел проявить приличную слепоту.       — Как я могу? Я же только что сделал тебе предложение.       Её глаза сузились.       — Это не даёт тебе права издеваться над моей психологической нестабильностью.       — Даёт. В ограниченных дозах. Особенно когда ты обвиняешь меня в некой активности и отказываешься дать внятное определение.       Я наклонился ближе. Её дыхание коснулось моей нижней губы. Надо было остановиться. Дать ей сесть, накормить, проверить пульс, заставить выпить отвар. Список разумных действий был коротким и оскорбительно скучным. Вместо этого я смотрел на неё и думал, что за семнадцать лет так и не научился быть благоразумным там, где дело касалось неё.       — Если тебя интересует, общался ли я с другими женщинами, то нет, Авелин. Не общался.        Она замерла. На лице сменилось сразу несколько чувств: облегчение, вина, нежность и собственническое удовлетворение, которое она, по всей видимости, предпочла бы скрыть. Безуспешно.       Последнее понравилось мне больше, чем следовало. Возможно, во мне осталось куда меньше благородства, чем обычно требуется от мужчины, только что пережившего войну. Но Авелин ревновала. И эта нелепая, неуместная ревность почему-то согрела лучше чая.       — Но они с тобой заигрывали? Скажи честно. Можно без имён. Моя кровожадность закончилась на Пожирателях.       У меня вырвался короткий смешок. Горло тут же наказало за легкомыслие, но оно того стоило.       — Нет.       — А студентки? Ты же рано начал преподавать…       — Тем более нет.       — Почему «тем более»?       Я посмотрел на неё дольше. Звучало смешно, ибо студентки в Хогвартсе в основном старались не попадаться мне на глаза без крайней необходимости. Те, кто обладал зачатками инстинкта самосохранения, обходили мой кабинет с почтительным ужасом. Остальные приобретали этот полезный навык после первой же проверки эссе. Флиртовать со мной могли разве что люди с тяжёлым поражением рассудка, а таких в школе хватало и без романтических намерений.       К тому же вечера, если они появлялись, давно имели адрес. Палата, ровный пульс под чарами, мои отчёты о прошедшем дне, на которые никто не отвечал. Я не был свободен ни одного дня. Даже когда все вокруг считали иначе.       — Потому что у меня хватало здравомыслия.       — У многих людей его нет.       — Согласен. В основном они учились у меня.       Авелин пыталась удержать серьёзное лицо. Румянец всё портил. Я склонился к ней ещё на дюйм.       — Ты опять надумываешь себе, Авелин. И думаешь не о том.       Она сглотнула. Взгляд снова упал на мои губы. На этот раз она не спрятала его сразу. И я был достаточно испорченным человеком, чтобы счесть это лучшим ответом за всё утро.       — А о чём мне думать? Вещей, на самом деле, очень много.       Её нижняя губа была чуть припухшей ещё после поцелуев в «Трёх метлах». На ней осталась тонкая трещинка, уже затянутая магией. Я смотрел туда дольше, чем требовал приличный разговор о будущем.       — Не знаю. Например, о том, что нам обоим нужна ванна. Или нормальный завтрак. Реддл мёртв, и всё стало заметно проще.       На самом деле — нет, не стало. Министерство, суд, Пожиратели, следы директорства — всё это уже стояло за порогом и собиралось войти. Но сейчас она была здесь и смотрела на меня так, что выученная за годы выдержка расходилась по швам. Я почувствовал себя мальчишкой — тем самым худым, злым, голодным до её внимания, который впервые обнаружил, что чужая рука в его волосах способна нарушить больше защит, чем легиллименция.       — Это плохо, что я думаю не совсем об этом? — Авелин поднялась на цыпочки. — Или не только об этом…       Фраза легла мне прямо в губы. Хотелось выругаться. Или рассмеяться. Или закрыть расстояние между нами и больше не заниматься грамматическим анализом её намёков.       — А о чём?       Она коснулась своим носом моего. Нелепо нежный жест. Опасный. У неё всегда был талант превращать простые движения в угрозу моей сдержанности.       — О том, что я хочу совместную ванну. И, может, завтрак… совсем лёгкий. А потом…       — Потом?       Моя рука скользнула ниже, к её бедру. Ткань платья была грубой, чужой, совершенно недостойной её кожи. Под ладонью напряглась мышца. Авелин шумно вдохнула, пальцы сжали ворот моей мантии.       — Нужно будет наверстывать упущенное, Северус. Очень активно. Если тебе позволит твоя рана.       Горло саднило. Шея тянула. Ноги всё ещё помнили яд. Разум с профессиональной занудностью перечислил как минимум пять причин немедленно сесть, выпить отвар и дождаться нормального осмотра. Я проигнорировал все пять, кроме одной.       — Думаю, я быстро прихожу в норму. А твои конечности? Ты плохо ходишь. Мышцы после такого состояния…       Авелин прижала палец к моим губам.       — Тогда им тем более нужна горячая ванная.       Палец остался у моего рта на секунду дольше. Я поцеловал подушечку. Она вздрогнула и снова покраснела, уже совсем беспомощно.       — Научный подход, — прохрипел я.       — Нет, исключительно лечебный.       — В твоём исполнении это звучит опаснее большинства проклятий.       — Однако ты никогда не жаловался на результаты.       На этот раз я не стал отвечать — лишь наклонился и поцеловал её. Медленно. Без той отчаянной жадности у кровати, где смерть ещё стояла рядом и считала наши вдохи. Здесь было иначе: утренний свет, пол под ногами, кольцо холодило мою шею, когда она подняла руку и обняла меня.       Она ответила осторожнее, чем прежде. Сначала едва касаясь. Потом смелее, глубже, с коротким вздохом, в котором было столько лет, что я снова сжал её талию, проверяя — здесь. Не свет. Не сон. Не тень на стекле.       Авелин отстранилась первой. Лоб прижала к моему подбородку, дыхание сбилось.       — Северус…       — М-м?       — Если я сейчас опять расплачусь, ты имеешь право сделать вид, что это побочный эффект магического истощения.       — Приму к сведению.       Она коротко рассмеялась, и этот смех прошёл по дому лучше любых защитных чар. Я взял её за руку.       — Пойдём. Пока твой лечебный метод не разрушил кухню.       — Ничего бы с ней не случилось.       — В последний раз, когда ты произнесла подобное, пострадал табурет и две недели пахло палёной грушей.       — Он мешал прогрессу.       — Ванна, Авелин.       Она улыбнулась — уже иначе. Мягче. Ниже опустила взгляд, потом снова подняла, и вся её прежняя наглость вернулась с лёгкой дрожью у губ.       — Веди, профессор Снейп.       После этой фразы вести её куда-либо стало затруднительно. Она стояла рядом с кухонным столом с горячим румянцем на щеках и опасным блеском в глазах. Её рука оставалась в моей. Пальцы дрожали. Не от слабости одной — я уже успел выучить эту дрожь заново. В ней было ожидание, смущение, желание и та безрассудная готовность идти вперёд, из-за которой в школе я регулярно пересматривал свои представления о рамках приличия.       Я сделал шаг к ней. Авелин поднялась навстречу, положила ладонь мне на грудь и поцеловала первой. Без осторожного захода и неловкой паузы. Горячо, резко, с таким голодным выдохом, что я перестал помнить о шее, боли и любой форме разумного поведения. Ладонь легла ей на затылок, вторая — на поясницу. Я притянул её ближе. Она вскользь задела мой рубец пальцами, тут же попыталась отдёрнуть руку, но я поймал её запястье и прижал к себе. Пусть чувствует. Это не так уж и больно.       Она издала короткий, сорванный звук мне в губы, и в комнате что-то щёлкнуло. Чашка на столе дрогнула, ложка звякнула о блюдце. Магия у неё под кожей откликалась на каждое касание. У меня внутри — тоже, хотя это я предпочёл бы объяснить кровопотерей и общей невменяемостью утра.       Авелин оторвалась от поцелуя первой. Дыхание сбилось, губы покраснели, глаза стали темнее.       — Ванная, — напомнила она, но пальцы уже тянули мою мантию с плеч.       — Ты… удивительно настойчива в медицинских вопросах.       — Я всегда была ответственной.       — Звучит, как преступное искажение биографии.       Она рассмеялась, и я снова поцеловал её — ниже, у уголка губ, потом в подбородок, к шее. Она запрокинула голову, вцепилась в край моей разорванной рубашки и потянула меня за собой.       Ванная была на первом этаже, за узкой дверью возле кухни. Авелин едва успела закрыть за нами дверь, когда я прижал её к ней. Осторожно — насколько вообще возможно быть таковым, когда руки наконец имеют право держать. Она шумно вдохнула, пальцы сжались на моих плечах, потом скользнули к вороту рубашки.       — Северус, у тебя кровь…       — Наблюдательно.       — Много крови.       — Она уже выполнила основную драматическую функцию.       — Ты… невозможен.       Она снова поцеловала меня. Я провёл ладонью по её боку, по грубой ткани платья, почувствовал под пальцами живой изгиб талии. Авелин вздрогнула и прижалась сильнее.       Платье мешало. Катастрофически. Я нащупал пуговицы на груди. Мелкие. Тугие. Их оказалось неприлично много.       — Опять пуговицы…       Авелин хрипло рассмеялась мне в шею.       — Опять убогое платье.       — Кто его тебе дал? Враг рода человеческого?       — У меня не было времени на выбор гардероба.       Она потянулась к моим пуговицам. В отличие от этого платья, моя рубашка уже пережила змею, кровь, падение, исцеление и несколько неосторожных поцелуев. Последний шанс на достойную смерть она получила в её руках. Ткань треснула. Пуговица отлетела, ударилась о край раковины и упала на пол.       Авелин застыла. В руках у неё осталась разорванная планка рубашки.       — Ой… Снова перестаралась…       Я посмотрел вниз. Потом на неё. Её пальцы разжались. Румянец дошёл до ушей. Чёрная дымка сорвалась с ладони, обвилась вокруг запястья и тут же втянулась обратно, когда она сжала руку в кулак.       — Просто силы… очень много.       Я взял её лицо в ладони.       — Держи себя в руках, Авелин.       Она закрыла глаза, выдохнула. Плечи опустились. Дым угас. Я поцеловал её в лоб, потом в переносицу, потом в губы — коротко, чтобы не сорвать её обратно в тот же вихрь, хотя желание сделать именно это становилось всё менее терпимым.       — Дай мне.       Пальцы всё же справились с оставшимися пуговицами на её платье. Медленно. С раздражающей аккуратностью. Авелин стояла неподвижно, но дыхание выдавало всё: каждый вдох — неровный, каждый выдох — теплее у моей щеки. Когда ткань разошлась у рёбер, она сама стянула рукава вниз.       Платье упало на пол. Я не сразу вдохнул. Она была тоньше, чем раньше. Хрупче на вид. Но это не имело власти над желанием. Авелин стояла передо мной живая, тёплая от пара, с дрожащими губами и упрямо поднятым подбородком. Прежняя и новая разом. Моя память пыталась совместить школьную оранжерею, Фолстон до войны, больницу и это утро — и провалилась.       Тело справилось быстрее разума. Я притянул её к себе, и она сама обвила руками мою шею, осторожно обходя рану. Кожа к коже. От этого простого соприкосновения по спине прошёл жар. Авелин ахнула мне в губы, и я почувствовал её грудь у своей, частый пульс, напряжение живота, скользящее движение бедра у моего.       Вода в ванной уже наполнялась. Кажется, она включила её невербально. Или это сделал я. Неважно. Комната постепенно тонула в паре, зеркало побелело, за стеклом окна серел рассвет.       Мои вещи исчезали менее изящно. Остатки рубашки — на пол. Ремень поддался с запозданием; пальцы Авелин коснулись пряжки, и я перехватил её руку.       — Только его не рви.       — Я аккуратно…       — Ты только что уничтожила рубашку.       — Она была уже ранена.       — Авелин…       — Хорошо.       Она отступила на полшага и позволила мне справиться самому. Взгляд всё равно остался на мне. Тёмный, жадный, смущённый в самой глубине. Когда я снял брюки, её пальцы легли на край раковины. Не из приличия — чтобы удержаться.       Я подошёл к ней, поцеловал плечо, потом ключицу. Она вздрогнула.       — Ты дрожишь.       — У меня… мышцы плохо работают.       Я усмехнулся ей в кожу.       — Только поэтому?       Она неровно выдохнула.       — Нет… не только.       Горячая вода приняла нас обоих. Я опустился первым, Авелин — следом, держась за мои плечи. Широкая ванна оказалась её победой над пространством, логикой и моей прежней скептичностью. Она устроилась сверху, сначала осторожно, потом ближе, когда я обнял её за талию.       Вода поднялась до груди и качнулась через край на пол. Авелин посмотрела вниз.       — Потом уберу.       — Дом переживал и худшее.       — Например?       — Твои эксперименты.       Она собиралась возразить, но я поцеловал её шею, и фраза распалась на вдох. Дальше некоторое время не было ни Реддла, ни Хогвартса, ни старых грехов. Только горячая вода, её тело у меня на руках, пальцы в волосах, губы на коже. Она целовала меня с возрастающей смелостью: сначала рот, потом щёку, подбородок, здоровую сторону шеи. У самого рубца остановилась, дыхание обожгло кожу.       — Можно?..       Я сжал её бедро.       — Да.       Её губы коснулись края шрама. Бережно. Так легко, что боль почти не проснулась. Потом ещё раз. Ниже. Рядом с чёрным следом её магии. Глупо, но в груди от этого движения стало тесно. Она касалась раны, которую закрыла сама, и каждое прикосновение говорило больше, чем любая клятва.       Авелин взяла полотенце, смочила его и начала смывать кровь с моей груди. Действовала старательно, но руки то и дело сбивались. Провела по ребру — остановилась. По старому шраму у плеча — нахмурилась. Ниже, к животу — сглотнула и резко вернулась к ране на шее. Я закрыл глаза.       — Авелин… это скорее похоже на пытку.       — Я тебя очищаю.       — Ты сидишь на мне и… ерзаешь.       Она замерла. Вода вокруг нас дрогнула.       — Я… я не ерзаю.       — Сейчас — нет. Из-за замечания.       Она прижала полотенце к моей груди и посмотрела сердито. Получилось плохо: румянец, мокрые волосы и припухшие губы мешали строгости.       — Ты весь в крови, Северус. И у меня много вопросов к твоим новым шрамам.       — Наметь очерёдность.       Её пальцы коснулись рубца на ноге. Нежность в лице сменилась злостью.       — Что это за ужас?       — Цербер…       Авелин резко выпрямилась.       — Цербер?!       Вода плеснула мне на подбородок. Разговор начинал становиться конструктивным, однако мой взгляд был совсем не на её глазах. Проклятье.       — Да.       Её это, впрочем, уже не смущало.       — Где ты его нашёл?       — В Хогвартсе.       Она уставилась на меня, забыв про полотенце.       — Серьёзно? И как мы такое пропустили?       — Мы уже не учились.       — Это не оправдание.       — Дамблдор сказал Хагриду… — просто говорить становилось всё труднее, — притащить его для защиты философского камня.       Авелин открыла рот. Закрыла. На лице появилась живая, искренняя ярость исследователя, которого лишили важного безумия, и я провёл ладонью по её спине, чтобы хоть немного заземлить.       — Философский камень?! В Хогвартсе?       — Под охраной трёхголового пса, набора ловушек и педагогического оптимизма.       — Я отсутствовала шестнадцать лет, и вы все окончательно распоясались.       — Мы старались.       Она возмущённо шевельнулась на мне, забыв, где именно сидит. Я впился пальцами в её талию и уткнулся лбом в её плечо. Авелин резко замолчала, потом выдохнула — уже совсем иначе. Горячо, с тихим надрывом, прямо мне в волосы. Полотенце выпало из её руки и соскользнуло в воду.       Значит, чувствует. И не только я один схожу с ума от каждого её движения. Эта мысль понравилась мне куда сильнее, чем следовало.       — Ладно… — её голос стал ниже. — К древним артефактам вернёмся позже.       Она положила ладони мне на плечи, осторожно обошла рану, подалась ближе и поцеловала с открытым желанием, которое уже не пряталось за заботой. Вода качалась между нами, кожа скользила от жара, её дыхание сбивалось у моих губ, и каждое новое движение стирало остатки дистанции.       Она села плотнее, перестала удерживать вес на коленях. Я почувствовал это всем телом и глухо выдохнул ей в рот. Авелин отозвалась тем же, пальцы вцепились в мои волосы.       — Северус…       Одного моего имени хватило, чтобы терпение стало смешной условностью. Я поцеловал её в шею, ниже, туда, где пульс бился чаще. Она запрокинула голову, глаза закрылись, губы приоткрылись. Я провёл ладонью по её спине, по изгибу талии, ниже — ровно настолько, чтобы она снова потеряла ровное дыхание.       — Ванная, — она попыталась усмехнуться и не смогла, — не самое удобное место.       — Не самое.       — Зато большая…       Я поднял голову.       — Ты тогда настаивала на большой ванной из-за этого?       Авелин покраснела с таким запозданием, что это стало почти неприлично очаровательно.       — Ну я… думала, что когда-нибудь мы могли бы…       Я сжал её бедро и потянул вниз. Фраза оборвалась, а вот ощущения — нет.       — Ох…       Её лоб опустился к моему. Волосы закрыли нас от зеркала, от белёсого пара вокруг. Она дышала часто, касаясь губами моей щеки, потом сама нашла мой рот.       На этот раз мы не спешили говорить. На полу расползалась вода. В чайнике на кухне, вероятно, давно остывал чай. Где-то за пределами дома мир начинал подсчитывать мёртвых, живых и виновных.       Здесь были только её пальцы на моей коже, мои губы у её виска, горячая вода и тихое, упрямое возвращение жизни в тело, в дом, в утро.       Авелин прижалась ещё ближе, я обнял её крепче и впервые за годы позволил себе не ждать.

***

      Авелин сидела на кухне, в своём халате, запахнутом неровно и подвязанном поясом дважды, потому что иначе ткань съезжала с плеч. Волосы ещё влажные, щеки разогреты водой, губы припухли. Она держала свою чашку обеими руками и смотрела на стол так сосредоточенно, словно там лежала новая формула, а не ложка, кусок тоста и солнечный блик на серебре.       Я поставил перед ней тарелку.       — Ешь.       — Опять звучишь угрожающе, профессор Снейп.       — Это единственная форма заботы, доступная после утреннего апокалипсиса.       Она подняла взгляд. В нём ещё стоял жар ванной, но уже возвращалась прежняя насмешка. Хорошо. Так безопаснее. Для неё — точно. Для меня, видимо, нет.       Я сделал себе кофе. Горло благодарности не проявило, но хотя бы позволило глотать без желания придушить ближайшую мебель. Рубец саднил меньше. След её магии под кожей отзывался прохладой при каждом повороте головы.       Авелин тронула ложку пальцем. Потом снова посмотрела на руку. Серебро на пальце поймало утренний луч. Она чуть повернула кисть, наблюдая, как серый камень меняет оттенок в свете окна. В этом движении было столько сдержанной радости, что я замер у плиты с чашкой в руке.       — Оно прелестное, Северус…       Голос у неё стал ниже, бережнее. Так говорят с вещами, к которым уже успели привязаться.       — Это фамильное кольцо Принцев.       Авелин подняла глаза.       — Да? Такая ценная вещь…       — Теперь ценная.       Она нахмурилась.       — А до этого нет?       Я вернулся к столу и сел напротив, чтобы не стоять над ней мрачной башней с чашкой.       — До этого оно лежало в ящике и выполняло функцию упрёка. Справлялось прилично.       Авелин поджала губы, пытаясь не улыбнуться.       — Значит, я спасла его от бессмысленного существования?       — Ты часто специализировалась на спасении сомнительных предметов.       Она потянулась через стол и коснулась моих пальцев. Ноготь скользнул по костяшке, лёгкий, почти ленивый жест. После ванной любое её касание стало восприниматься кожей до неприличия остро. Нужна была еда, отвар и разумное расстояние. Я выбрал встать и подойти к ней.       Авелин поняла раньше, чем я успел наклониться. Подняла лицо, глаза потемнели, на губах появилась та самая полуулыбка, из-за которой в юности у меня регулярно возникало желание прощаться в коридоре подольше и запретить всему факультету Когтевран существовать поблизости.       Когда я коснулся её подбородка, в дверь ударили кулаком.       — Снейп!       Я закрыл глаза. Нет. Даже война проявляла больше такта.       Голос принадлежал Грозному Глазу Грюму. Хриплый, злой, привыкший командовать ещё до того, как выяснит, есть ли в комнате живые люди, мёртвые или те, кто по необъяснимой причине недавно перестал относиться ко второй категории.       Авелин тут же вскочила. Стул скрипнул, чашка дрогнула. Я перехватил её за плечо и усадил обратно.       — Посиди тут.       — Но я могу…       — Я решу.       Она вскинула брови.       — Северус, ты в халате.       Я посмотрел на себя. Да. Чёрный халат, мокрые волосы, следы воды на шее, свежий рубец и, возможно, не только он. Образ для ареста вышел недостаточно официальным. Впрочем, Грюм переживёт. Он пережил уже много эстетических преступлений.       — Ты тоже.       Тут она уже не возразила, хотя почти попыталась, приподняв руку.       Я пошёл к двери. Половицы холодили босые ступни. Стучали с такой яростью, что начинала болеть голова.       — Открывай, Снейп, пока я не вынес дверь!       — Сочувствую двери, — выдохнул я и повернул ручку.       Грюм стоял на пороге в полной боевой готовности — палочка в руке, магический глаз вращается, шрамы на лице резче в утреннем свете. За его плечом — Тонкс, волосы пепельно-розовые, мантия на одной стороне заломлена, палочка тоже направлена на меня. Оба выглядели так, словно пришли задерживать особо опасное существо. Технически — не ошиблись. Только существо сейчас хотело кофе, одежды и ещё десять минут без внешнего мира.       — Северус Тобиас Снейп, — Грюм шагнул через порог, не дожидаясь приглашения, — ты задержан по подозрению в пособничестве Тёмному Лорду, участии в преступлениях Пожирателей смерти, незаконном занятии должности директора Хогвартса и убийстве Альбуса Дамблдора.       Тонкс вошла следом, быстро осмотрела коридор, кухонный проём. Её взгляд на секунду задержался на моём халате. Профессионализм профессионализмом, но любопытство у неё всегда обладало выдающейся подвижностью.       — Я вообще-то безоружен.       Грюм фыркнул.       — От таких, как ты, палочки ждут только идиоты.       — Тогда зачем стучал?       Тонкс кашлянула, подозрительно похожим образом подавив смешок. Грюм повернул к ней обычный глаз, магический остался на мне.       — Кто у тебя тут?       Я не успел ответить — Авелин вышла из кухни. Точнее, появилась у меня за спиной, обняла за талию и мягко, но весьма решительно сделала со мной шаг назад. Халат на ней съехал с одного плеча, волосы ещё влажные, щеки слишком живые для человека, которого весь мир много лет считал погибшей или пропавшей без следа.       Магический глаз Грюма остановился. Редкое зрелище. Тонкс моргнула.       — Сбежал с поля боя с женщиной?! — Грюм перевёл палочку на Авелин и тут же вернул на меня, видимо, решив, что выбор цели стал сложнее. — После всего, что натворил?!       Авелин прижалась к моему боку крепче и подняла левую руку с такой гордость, что сложилось впечатление, будто она хочет похвастаться.       — Я бы вас попросила. Я вообще-то его жена.       Формально — ещё нет. Но если ей так нравится, пожалуйста. Мне, признаться, тоже.       — Жена?! — Тонкс распахнула глаза. — Ты женат?!       Я захотел закрыть дверь. Желательно вместе с Грюмом, Тонкс, Орденом, Министерством и всей послевоенной административной инициативой на той стороне.       — Сделали из задержания цирк… — пробормотал я.       — Дора? — В коридоре за спинами послышались быстрые шаги. — Ты чего кричишь?       Люпин появился в дверях следом, в потёртом кардигане, с усталым лицом и палочкой в руке, но без готовности немедленно проклинать мебель. Он успел посмотреть на Грюма, на Тонкс, на меня, потом на Авелин. И застыл.       — О…       Тонкс резко обернулась к нему.       — Римус! Ты знал, что у Снейпа молодая жена?       Авелин наклонила голову, рассматривая его с интересом, в котором узнавание смешалось с прежней неприязненной веселостью.       — Привет, Люпин. А ты даже на войне носишь кардиганчики?       У Тонкс лицо стало совершенно бесценным.       — Вы… знакомы?       Люпин медленно опустил палочку. На нём вдруг проступила та школьная тень, которую взрослые годы обычно прячут глубже: вина, память, неловкость, кусок прошлого, вернувшийся в коридор в домашнем халате.       — Мы… учились вместе.       Тишина растеклась по коридору. Даже Грюм на мгновение перестал рычать. Люпин посмотрел на Авелин дольше. В его взгляде появилась осторожность, затем узнавание стало прочнее.       — Это Авелин Малфой. Она… пропала без вести много лет назад.       Тонкс снова посмотрела на неё уже иначе. Не на незнакомую женщину в чужом доме, а на легенду из старых разговоров, фамильную тень, имя, за которое слишком многие взрослые когда-то стискивали зубы.       Грюм не растрогался. Ценное качество.       — Малфой? Прекрасно. Ещё лучше.       Я тяжело вздохнул. Горло саднило меньше, но раздражение имело собственную лечебную силу.       — Вы за мной пришли? Или обсудить личную жизнь?       Грюм ткнул палочкой в мою сторону.       — Ты пойдёшь с нами. Визенгамот хочет видеть тебя живым и способным давать показания. Не обещаю, что это состояние продлится долго.       — Как мило.       Авелин напряглась у меня под рукой. Я почувствовал, как у неё под кожей поднимается магия. Не вспышкой — волной, тёмной, плотной, готовой заполнить коридор за секунду. Я накрыл её пальцы своими.       Грюм заметил. Его магический глаз дёрнулся к нашей руке.       — Мне нужно переодеться, — я удержал голос ровным. — И поговорить с ней наедине.       — Ничего подобного.       — Аластор, — Люпин сделал шаг вперёд, осторожно обходя Тонкс, — дай им несколько минут.       — Ты серьёзно? Он убил Дамблдора.       Авелин подняла подбородок.       — Нет.       Грюм скосил на неё обычный глаз.       — Что «нет»?       — Он не убивал Дамблдора.       Лицо у неё стало спокойным, почти светским. Очень плохой признак для тех, кто стоял напротив.       — Старик сам всё устроил. Можете потом орать, если очень хочется. Сейчас Северусу нужно одеться, а мне — убедиться, что он не развалится от вашей тактичности.       Тонкс перевела взгляд на Люпина. Тот выглядел так, словно за последние полминуты получил больше объяснений к старым загадкам, чем хотел. Грюм сжал челюсть.       — Пять минут. Дверь не закрывать на чары.       — Твоя щедрость поражает, — я отступил на шаг.       — Только без глупостей, Снейп.       — И не собирался.       Грюм задержал на мне взгляд ещё на секунду, затем вышел на крыльцо. Тонкс пошла за ним, но обернулась к Авелин с выражением, где подозрение боролось с любопытством и смутным восторгом. Люпин задержался последним.       — Авелин…       Она посмотрела на него чуть стороже, хотя рука всё ещё держала меня за талию.       — Потом, Римус.       Он кивнул и прикрыл дверь, оставив её приоткрытой на несколько дюймов. Я провёл ладонью по лицу.       — Умеют же всё испортить.       Авелин повернулась ко мне и взяла мои руки в свои. На лице тревога уже уступала месту боевой собранности. Проклятая, прекрасная привычка превращать любую катастрофу в план. И наоборот.       — Не волнуйся, Северус. Я буду твоим адвокатом.       Я посмотрел на неё.       — Адвокатом?       — Да. Собрать доказательную базу в твою пользу не составит труда. Я уже всё придумала.       — Ты стоишь на ногах меньше суток.       — Время нужно использовать рационально.       — Ужасная фраза из твоих уст.       Она улыбнулась, поднесла мою руку к губам и быстро поцеловала костяшки. Ответный удар. Нечестный.       — В любом случае, есть план Б.       Я прищурился.       — И какой, если не секрет?       Авелин поднялась на цыпочки. Халат окончательно съехал с плеча; я машинально поправил ткань. Она воспользовалась этим, наклонилась к моему уху, и её дыхание скользнуло по коже куда опаснее любой угрозы Грюма.       — Уничтожить Азкабан.       Я закрыл глаза и тяжело втянул воздух в лёгкие. Да. Авелин Малфой действительно вернулась домой.