Позорище

      В Хогвартсе пахло гарью, пылью, кровью и победой. Каменная крошка скрипела под подошвами, где-то валялась чья-то маска, в проломе стены мотался обломок балки, а по полу ползли тени от вспышек заклинаний. Люди кричали. Плакали. Звали родных, целителей, Мерлина, маму, иногда сразу всех перечисленных — с удивительной верой в то, что хоть кто-нибудь явится и наведёт порядок.       Пожиратели смерти в этом хаосе выглядели особенно жалко. Нет, правда. Я ждала чего-то более внушительного от людей, десятилетиями считавших себя центром магической Британии. В моих воспоминаниях они стояли ровными рядами, шипели проклятия, гордились Метками, кровью, родословными и своей способностью убивать по команде. А теперь разбегались по разбитому двору, падали в щебень, теряли палочки, цеплялись мантиями за арматуру, визжали при виде чёрного дыма и пытались отползти подальше от меня.       Бедные, неподготовленные к разочарованиям господа.       Я подняла руку, и троих швырнуло в сторону уцелевшей арки. Один ударился спиной, второй кувыркнулся через обломок колонны, третий потерял равновесие и сел прямо в лужу грязной воды. Маска сползла ему на подбородок. Глаза распахнуты, рот дёргается, лицо серое от ужаса.       Смех рвался из груди хрипло, зло, горячо. Наверное, следовало бы испугаться самой себя. Какая благородная юная леди из древнего рода хохочет посреди поля боя над лежащими людьми? Ах да. Та, чью жизнь эти люди вместе с их повелителем превратили в аккуратно разложенный по полкам кошмар.       Я смеялась над их мантиями, над их страхом, над тем, как быстро величие чистой крови превращается в мокрые колени и дрожащие руки. Над тем, что они оказались не чудовищами из легенд, а сборищем никчёмных, трусливых, плохо воспитанных идиотов. Надо было сделать это давно. Очень давно.       Где-то слева мелькнула зелёная вспышка. Я взмахнула пальцами, и заклинание ушло в сторону, врезавшись в развороченную стену. Камень взорвался крошкой. Волосы хлестнули по лицу, в горле осела пыль. Магия гуляла под кожей вольно, голодно, ликующе. Тело ныло, ноги подкашивались, но сила несла меня вперёд, словно успела накопить отдельное мнение о справедливости.       Потом за спиной что-то рванулось. Раздался нечеловеческий вой. Змеиный, рваный, страшный — звук рассечённой души, протащенной через живую плоть и наконец лишённой убежища. Я резко обернулась, ладонь уже поднялась для удара.       Нагайна лежала на камнях. Голова откатилась в сторону, пасть раскрыта, чешуя дёргается последними судорогами. Над ней стоял светловолосый юноша с мечом Гриффиндора в руках. Длинные пальцы сжали рукоять до белизны, плечи напряжены, лицо бледное, на щеке кровь.       Из разрубленного тела змеи поднялась тёмная волна — грязная, липкая, с мерзким привкусом Реддла. Я ударила по ней ладонью. Тьма сжалась, взвыла, распалась чёрными клочьями и исчезла в воздухе. Пыль на мгновение застыла вокруг нас серебристой взвесью.       Юноша поднял глаза. Серые. Малфоевские. Мерлин. У меня перехватило дыхание так резко, что грудь заболела. Черты лица стали взрослыми, резче, тоньше, с чужой усталостью у губ и под глазами, но я увидела его сразу. Маленький кулачок, вцепившийся в мой палец. Белёсый вихор. Недовольная складка между бровями. Плюшевые драконы, серебряные погремушки, детские вещи, купленные с таким азартом, что Северус потом молча проверял семейный бюджет и делал вид, что не ужасается.       Драко. Мой маленький дракончик успел вырасти без меня, пойти в школу, натворить глупостей, взять меч Гриффиндора и отрубить голову последнему крестражу за моей спиной.       Глаза защипало. Нет, не сейчас. Если я заплачу посреди боя, кто-нибудь из уцелевших идиотов решит, что это его шанс. А я не переживу настолько дурного вкуса.       Я сглотнула пыль, кровь и ком в горле.       — Спасибо, племяшка!       Драко моргнул. Кажется, бедный мальчик не был готов к знакомству с воскресшей тётей в подобном формате. Я обернулась чёрным дымом раньше, чем он успел произнести хоть что-нибудь.       Северусу я обещала полчаса. Значит, следовало уложиться. Желательно раньше для красоты отчёта. Дым рванул через пролом, над разбитыми ступенями, мимо студентов, мимо вспышек проклятий. Я видела всё сразу и местами не видела ничего. Пространство стало сеткой, цель — узлом в ней. Удар, рывок, разворот. Пожирателя с окровавленной мантией впечатало в перевёрнутую скамью. Другого отбросило к стене. Третьего я оглушила на подлёте, потому что он имел наглость целиться в девочку с косой, едва державшую палочку.       Следом я увидела Беллатрису. Она стояла у груды камней — худая, растрёпанная, с безумным блеском в глазах. Лицо перекошено восторгом битвы. Мантия порвана, волосы спутались, губы шевелятся в проклятии. Внутри что-то зарычало — голая, чёрная, звериная память и почти семнадцать лет украденной жизни. Белла повернулась ко мне. На её лице мелькнуло узнавание. Потом настоящая, безумная радость, словно я была подарком к именинам. Она подняла палочку, но я успела раньше.       — Подавись!       Удар вышел таким сильным, что воздух хлопнул. Беллатрису сорвало с места и швырнуло в стену. Она всё-таки успела полоснуть меня чем-то острым — по щеке вспыхнула боль, кожа разошлась тонкой горячей линией. Пустяки. Маникюр у неё когда-то был опаснее.       Её тело ударилось о камень. Хрустнуло что-то мерзко-хрупкое. Она сползла вниз, в развалины, и замерла.       Я несколько секунд смотрела на неё. Жалости не появилось, страха тоже. Лишь пустота, густая и холодная, а где-то на дне — странное облегчение, за которое приличные люди потом, наверное, каются до конца жизни. Я не была уверена, что пополню их ряды. Мне вообще в последнее время с приличными людьми не по пути.       Щека горела. Я стёрла кровь тыльной стороной ладони и пошла искать Реддла. Сколько лет я боялась этого лица? Его голоса. Его пальцев у подбородка. Его взгляда, лезущего под кости. Его вежливости, за которой всегда стоял расчёт, голод и желание разобрать меня на полезные части. Я представляла нашу последнюю встречу десятками способов. В каждой версии говорила что-то умное, убийственное, достойное отдельной главы в семейной хронике.       На деле я нашла его уже в бою с Гарри Поттером. Забавно. Столько лет готовиться к финалу — и опоздать на самую интересную часть.       Я остановилась за спиной Гарри. Мальчик — уже не мальчик — стоял прямо, с палочкой в руке. Взрослый взгляд человека, успевшего умереть, вернуться и окончательно устать от чужих пророчеств. У нас с ним, кажется, появилось больше общего, чем мне хотелось бы признавать вслух.       Реддл заметил меня. Всего на миг его зрачки сузились. Рука дёрнулась, лицо исказилось, и в этом я увидела понимание. Перед ним стояли сразу две ошибки: мальчик, выживший после его проклятия, и ведьма, выжившая после его планов.       Я подняла ладонь и помахала ему. Мелко, почти светски. Очень хотелось плюнуть ему в эту уродливую рожу, но воспитание, к сожалению, иногда даёт о себе знать в самые неподходящие моменты.       Дальше всё решилось без меня. Палочка, древняя цепь магии, его собственная гордыня — да пусть историки потом спорят, что именно добило Тома Реддла. Я видела только вспышку, его лицо в последнюю секунду и труху вместо тела.       Я выдохнула, снова обернулась дымом и прошлась по полю битвы в последний раз. Пожиратели падали один за другим уже без прежнего удовольствия. Рука поднималась, сила била, тела падали в пыль и щебень. Оглушить. Связать. Отбросить. Выбить палочку. Сломать барьер. Заткнуть вопящего идиота, уронив ему на голову кусок кирпича.       Кровожадность насытилась быстро. Очень неудобное чувство — приходит с пафосом, требует разрушений, а потом вдруг устаёт и оставляет тебя посреди развалин с грязным лицом, дрожащими пальцами и пониманием, что сейчас надо возвращаться к раненому мужчине, которому ты обещала полчаса.       Но голод вернулся позже, уже дома. Его руки. Его дыхание. Вода на коже. Запах зелья, крови, горьких трав и Северуса — того самого, от которого у меня в шестнадцать лет дымка сходила с ума под партой, а теперь в груди что-то опасно плавилось.       Я думала, память приукрасила его. Годы в собственном подсознании умеют лакировать человека до состояния музейного экспоната: вот он, единственный, трагический, прекрасный, пожалуйста, не трогайте руками. Память оказалась скромницей.       Северус в двадцать один умел взглянуть на меня так, что в голове тухли все лампочки, кроме одной, крайне неприличной. Тогда я ещё могла списать это на юность, обскурность, гормоны, отвратное воспитание и дурное влияние любовных романов. Теперь на меня смотрел мужчина с войной за плечами, с усталостью под глазами, с болью в голосе, с руками, ставшими жёстче и увереннее. Мужчина, проживший без меня много лет и всё равно смотревший так, словно я не опоздала ни на день.       У меня слабели колени. Буквально, никакой поэзии. Позорно, физиологично, с угрозой рухнуть на ковёр и окончательно испортить репутацию. Его пальцы касались моей кожи, и тело вспоминало всё раньше разума. Шея. Плечо. Линия запястья. Губы, на которых ещё держался горького зелья. Его волосы, влажные после ванны, тяжёлые, тёмные, падающие на лицо. Хотелось убрать прядь и забыть, зачем в этом мире вообще существуют слова, войны, суды и одежда.       Особенно одежда. Святой Мерлин, я семнадцать лет лежала в стеклянном гробу, а теперь магическая Британия решила, что именно сегодня ей нужна моя общественная активность.       Мракоборцы — или, если честно, мракобесы — забрали Северуса на допрос. Я стояла в прихожей, смотрела на место, где он только что был, и пыталась не разнести дверь вслед за ними. Дом молчал. В воздухе ещё держался его запах. На моём пальце блестело кольцо.       Хотелось отдохнуть. В самом деле. Я даже настроилась. Лечь, закрыть глаза, сделать вид, что мир способен продержаться несколько часов без моего вмешательства. Очень смелая теория. Жаль, опыт её опровергал.       Первой отказалась левая нога. Она просто дрогнула, когда я шагнула к лестнице, и колено неприятно ушло в сторону. Пришлось ухватиться за перила. Пальцы сжали дерево, дыхание сбилось, под рёбрами кольнуло. Тело, видимо, вспомнило, что формально провело семнадцать лет в коме, а за последние сутки бегало по Хогвартсу, добивало Пожирателей, лечило Северуса, занималось непотребствами в ванной и собиралось вступать в судебные баталии. Неблагодарная оболочка.       На втором этаже воздух был прохладнее. Я прошла по коридору, касаясь стены кончиками пальцев, и остановилась у своей комнаты.       Дверь открылась легко. Внутри всё осталось таким же: покрывало, книги, заколка у зеркала, флакон духов с высохшей янтарной каплей на горлышке. На полу у кровати стояли мои белые тапочки. Те самые, немного нелепые, мягкие, с вышитым серебром краем. Я смотрела на них несколько секунд и вдруг почувствовала, что сейчас всё-таки заплачу.       Когда села на край кровати, матрас чуть просел подо мной, пыль поднялась тонким облачком, и я провела ладонью по покрывалу. Почти семнадцать лет. Для мира — вечность. Для этой комнаты — ожидание, аккуратно разложенное по вещам.       Северус сохранил всё. Невозможный мужчина. Если судьба существует, я готова каждый день благодарить её за него. Потом, конечно, предъявить ей счёт за всё остальное. Благодарность благодарностью, а бухгалтерия должна сходиться.       Я поднялась со второй попытки, подошла к столу и опустилась на стул. Дерево холодило ладони. В ящике нашёлся пергамент, перо, чернильница. Чернила засохли в комок. Щёлкнула пальцами, и стекло дрогнуло, внутри снова блеснула густая чёрная поверхность.       Ну что ж. Пора применить остаточные знания прошлой жизни. Они возвращались странно, вспышками: зал суда, высокий стол, голоса, формулировки, возражения, бумажные дела, люди в строгих костюмах, чужие лица, холодный интерес к тому, как один факт может спасти человека, а другой — утопить.       Опыт имелся. Осталось правильно его использовать. Я макнула перо в чернила и вывела первую строку. Рука дрожала. Почерк вышел менее ровным, чем раньше, но вполне читаемый. Для первого юридического нападения — приемлемо. Даже достойно.

***

      К вечеру я трансгрессировала к воротам Малфой-мэнора. Металл распахнулся передо мной без скрипа — хоть что-то в этом доме ещё умело узнавать родную кровь без лишних вопросов. Аллея тянулась к поместью тёмной лентой, мокрый гравий блестел под вечерним небом, живые изгороди стояли выстриженные до болезненной правильности. Павлинов нигде не было. Или их наконец-то эвакуировали от семейного позора, или бедные птицы сами пришли к выводу, что жить рядом с нами вредно для психики.       Дом стал мрачнее. Я и не думала, что это возможно. Он возвышался над садом тяжёлой серой массой, окна темнели, шторы за стеклом казались траурными повязками. Никаких светлых тканей, никаких попыток Нарциссы привнести в это каменное наследие хоть каплю жизни. О цветочках на шторах можно было даже не мечтать. Их, вероятно, признали угрозой семейному достоинству и казнили в подвале.       Я поднялась по ступеням. Двери отворились от прикосновения ладони. Внутри пахло полиролью, холодным камнем, старым воском. И тишиной — не домашняя, где где-то щёлкает камин, шелестит платье, звякает чашка. Мёртвая. Вымытая до блеска, выстроенная по линейке, спрятанная под ковры и серебро.       Холл встретил мрамором, высоким потолком и люстрой, сиявшей так сдержанно, словно даже свечи боялись привлечь внимание. Портреты на стенах притворялись занятыми вечностью. Несколько предков тут же замерли в рамах с выражениями лиц, достойными людей, увидевших воскресшую семейную трагедию.       — Люциус!       Голос ударился о лестницу, прошёлся по галерее и вернулся ко мне пустым эхом. Никто не вышел. Я сняла перчатку, сжала пальцы и сделала шаг вглубь холла.       — Люци! Я дома!       Опять ничего. Ну конечно. Конец войны, а я стою посреди родового холла и вынуждена звать брата, словно он опять заперся в своей комнате с важным лицом и письмами о ценах на драконью кожу.       Я втянула воздух, вложила в голос магию и с большим удовольствием позволила мрамору дрогнуть.       — ЛЮЦИ, Я ДОМА!       На втором этаже что-то глухо ударилось. Потом раздались быстрые шаги. Люциус вылетел на лестничную площадку в домашней чёрной мантии, без обычной безупречной неторопливости. За ним появилась Нарцисса. Она остановилась на полшага позади, прижала ладони ко рту и побледнела так, что даже её светлые волосы показались темнее.       Святой Мерлин, брат постарел. И не так, как должны стареть красивые, богатые, отвратительно ухоженные мужчины из древних родов. Без мягкой благородной усталости, без пары серебряных нитей, придающих лицу глубину и позволяющих дамам вздыхать в веера. Его лицо осунулось, скулы заострились, кожа у висков стала тоньше, под глазами легли тени. Волосы всё ещё светлые, собранные безупречно, но в этой безупречности теперь жила не гордость, а привычка держаться, пока всё вокруг горит.       Нарцисса выглядела иначе. Мягче, суше, сильнее. Красота осталась, только стала прозрачной, болезненной, с красными глазами и тонкой линией губ. Девочка в светлых платьях превратилась в женщину, готовую стоять между семьёй и миром голыми руками.       — Авелин?.. — Люциус схватился за перила. — Это правда ты?       Я развела руками. Очень хотелось улыбнуться шире, но подбородок дрогнул, предатель.       — Конечно я! Ты обнимешь свою младшую сестру или предпочтёшь сначала упасть в обморок?       Он спустился быстро. На последних ступенях едва не сбился, но удержался. Всегда удерживался. Даже когда стоило бы рухнуть, заорать, разнести половину холла и признать, что он живой.       Люциус остановился передо мной. Я успела заметить, как дрожит его подбородок, как взгляд цепляется за моё лицо, волосы, плечи, руки, словно проверяет каждую деталь. Затем он шагнул вперёд и обнял меня. Крепко, почти больно, пальцами вцепившись в ткань на моей спине. Его плечи дрожали. Я прижалась щекой к его груди и почувствовала, как он судорожно втягивает воздух.       Плачет. Мой идеальный брат плачет в холле Малфой-мэнора, уткнувшись лицом мне в волосы. Кто-нибудь из предков наверняка уже потерял сознание в раме.       — Ну что ты? — Я подняла руку и погладила его по спине. Сначала неловко, потом крепче. — Натворил дел?       Люциус не отозвался, только сильнее сжал меня.       — Дурачок ты у меня, Люци. Ну ничего, мы всё исправим, слышишь? Я тебя больше не оставлю.       Сзади послышался всхлип. Нарцисса сбежала по лестнице, забыв про всякую грацию. Платье мелькнуло тёмным облаком, волосы выбились из прически. Она обняла нас обоих — осторожнее Люциуса, но с таким отчаянием, что у меня снова защипало глаза.       — Авелин… это всё какой-то один нескончаемый кошмар…       Я обняла её за плечи свободной рукой. Нарцисса пахла жасмином, усталостью и домом, где долго боялись говорить громче шёпота.       — Тише, Цисси. Мы семья, мы справимся.       На лестнице стоял Драко. Он смотрел на меня так, словно я была не родственницей, а письмом из могилы, доставленным с неприличным опозданием.       Он не спустился, я не позвала. В некоторых случаях шаг навстречу должен созреть сам. Особенно у Малфоев. Мы с детства умеем стоять на лестницах и изображать сложные чувства дорогой отделкой лица.       Люциус первым пришёл в себя. Отстранился, провёл пальцами под глазами с видом человека, убравшего не слёзы, а досадную пыль. Потом расправил плечи, и в нём на миг снова мелькнул мой брат — тот, кто мог одним движением заставить домовиков броситься исполнять приказы.       — Накрыть ужин.       Два эльфа появились у стены с такими лицами, словно тоже не знали, надо ли радоваться, плакать или срочно полировать серебро.       — Мне только чай и что-нибудь сладкое, — я подняла палец. — Нужно восполнить уровень глюкозы в организме, чтобы лучше соображать.       Люциус посмотрел на меня долгим взглядом. Потом выдохнул, и в этом выдохе почти появилась улыбка.       — Как скажешь.       До столовой мы дошли медленно. Мои ноги решили напомнить о себе на середине коридора, и я сделала вид, что остановилась полюбоваться мрачным пейзажем в раме.       Там тоже ничего не изменилось — и изменилось всё. Тот же длинный стол, который, видимо, всё-таки смогли восстановить после моего недовольства семейной политикой, тот же блеск серебра, те же тяжёлые подсвечники. Только воздух стал глуше. Я села на своё старое место по привычке, даже не подумав. Рядом, после короткой паузы, опустился Драко — туда, где раньше сидел брат. Люциус занял место во главе стола. Нарцисса — напротив сына.       Домовики поставили передо мной чай, пирожные с лимонным кремом и крошечные песочные корзинки. Я взяла чашку обеими руками. Фарфор согрел пальцы.       — А Северус? — Люциус не притронулся к еде. Только смотрел на меня, потом на мою руку, потом снова на лицо. — Что с ним? Вы виделись?       Я сразу улыбнулась. Сдержано не вышло — уголки губ сами поднялись, и Нарцисса это заметила.       — С ним всё в порядке. Он был ранен, но весьма быстро пришёл в норму. И… — Я подняла руку, и кольцо блеснуло в свете свечей. — Вот! Он сделал мне предложение! Официально!       Нарцисса прикрыла губы пальцами. В её глазах впервые за этот вечер появилось что-то тёплое.       — Поздравляю, Авелин.       Люциус перевёл взгляд на кольцо. На лице — утомлённая строгость человека, которому только что сообщили очевидное с неприличным восторгом.       — Вы и до этого были помолвлены.       — Да, но тогда ему предложение сделала я. И оно не было таким… торжественным.       Драко посмотрел на меня с едва заметным недоумением. Прекрасно, пусть привыкает. В этой семье тётя делает предложения сама, воскресает и периодически спорит с государством. Ничего сверхъестественного.       — А где он? — Люциус сцепил пальцы на столе. — Почему ты тогда пришла одна?       Я поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул громче, чем хотелось.       — Вот тут сложности… мракобесы забрали его на допрос.       Нарцисса моргнула.       — Мракобесы?..       — Мракоборцы. Извините, вырвалось.       Люциус тут же напрягся. Старый инстинкт — не злить власть, пока власть держит тебя за одно место.       — Не вздумай сказать такого вслух при них.       — Как скажешь.       Он подался ко мне ближе. Вопрос явно стоял у него в горле с первой секунды, только семейные объятия, Северус и мракобесы временно его оттеснили.       — А как… ты смогла очнуться? Прошло столько лет…       Я поднесла чашку к губам. Чай оказался крепким, с бергамотом. Люциус всё ещё пил тот же. Некоторые привычки род Малфой переживёт даже под завалами истории.       — Мне помогла дочка старого друга. Такая девушка интересная! Марией зовут, знаете такую? Очень хочу ещё раз с ней пообщаться, такая смышлёная…       Нарцисса побледнела. Она бросила взгляд на сына, и я уловила это движение раньше, чем осознала причину.       — Авелин… Авелин, не получится…       — Почему это? — Чашка замерла у моих губ. — Что-то случилось?       Драко наконец-то подал голос:       — Сердце не выдержало магического напряжения. Завтра похороны.       В столовой стало так тихо, что свечи показались шумными.       — Ах… — Я медленно опустила чашку. — Мне стоило тогда догадаться… какой кошмар.       Драко смотрел на край стола, на серебряную вилку, на отражение огня в бокале — куда угодно, лишь бы не поднять глаза. Пальцы у него лежали рядом с тарелкой, белые от напряжения. Молодые руки. Уже успевшие держать меч, палочку, чужие потери.       Та девочка вытащила меня из белого пространства, а я оставила её там, среди войны, заклинаний и собственного незнания. Умом я понимаю, что у меня не было выбора, у меня на руках умирал Северус и ждать было нельзя. Но ум — отвратительный утешитель. Он приносит факты, раскладывает их на столе и ждёт благодарности, пока кто-то уже ставит свечу.       Драко потерял не боевую подругу или школьную знакомую, он потерял любовь. У Малфоев это слово всегда произносилось с осторожностью, как название редкой болезни. А у него она уже успела закончиться похоронами, скорее всего так и не успев как следует начаться.              — Я пойду. — Драко поднялся. Стул сдвинулся по полу с коротким скрипом. — Приятно познакомиться, Авелин.       Он вышел ровно, почти без спешки. Только у двери рука на мгновение задержалась на косяке, пальцы сжались, потом отпустили.       В груди неприятно стянуло. Хотелось пойти следом, обнять, сказать что-нибудь правильное. Но я знала нашу породу. Нас нельзя утешать сразу, сначала мы должны спрятать лицо, выровнять дыхание, навести порядок в обломках и убедить себя, что никто ничего не заметил. Потом, возможно, позволим кому-нибудь постучать.       Я повернулась к Люциусу и Нарциссе.       — Он её любил, да?       Брат закрыл глаза на секунду и взял бокал, но пить не стал.       — На свою беду.       Нарцисса опустила взгляд. У неё дрожали пальцы на салфетке.       Я выдохнула и снова посмотрела на Люци. Теперь, когда первый шок прошёл, я видела больше. Как он держит голову — чуть неестественно, словно ворот мантии обязан закрывать шею. Как иногда касается ткани у горла и быстро убирает руку. Как плечи остаются напряжёнными даже в кресле. Азкабан оставляет следы не только в воспоминаниях. Иногда он пишет прямо на теле, и человек потом годами носит высокий воротник, убеждая себя, что это просто дело вкуса.       Мой красивый, глупый, гордый брат. Дела у нас, мягко говоря, плохи. Значит, пора перестать сидеть над пирожными.       — Ладно. Давайте исправим то, что можно исправить. Я буду представлять Северуса в суде. И нашу семью тоже.       Нарцисса подняла на меня глаза. В них было столько усталой надежды, что я едва не пожалела о своей самоуверенности. Но вспомнилось утро, — и жалость быстро уступила место работе.       — Ты… справишься? Тебя не было столько лет…       — О, не волнуйся, Цисси. Я всегда ждала именно этого дня. Однако мне нужно от вас кое-что.       Люциус тут же выпрямился.       — Всё, что угодно, если это поможет.       — Отличный настрой, Люци.       Я щёлкнула пальцами. Пергамент возник над столом, развернулся в воздухе и плавно лёг перед братом. Чернила блеснули свежими строками. Я очень старалась не выглядеть довольной. Получилось средне.       Люциус взял лист, начал читать. По мере чтения лицо у него менялось. Сперва настороженность. Потом понимание. Потом то самое выражение, с которым он в детстве смотрел на мои планы вырастить ядовитые лианы в оранжерее.       — Авелин… — Он поднял глаза. — Ты это серьёзно?       — Абсолютно. В противном случае у нас всё отнимут за грехи. Ну, у тебя.       Нарцисса напряглась. Чай в её чашке дрогнул тонким тёмным кругом. Люциус перечитал первую строку, затем вторую. Его пальцы чуть сильнее сжали край пергамента, и бумага жалобно хрустнула.       — И ты предлагаешь… сделать тебя главой рода?       В столовой стало холоднее, или мне так только показалось. Портрет на дальней стене перестал шевелиться. Домовик у буфета замер с серебряным молочником в руках. Цисси медленно опустила взгляд на пергамент, словно эти несколько строк могли взорваться прямо на столе.       Люциус не моргал. Я смотрела на него и вдруг поняла, что впервые за всю нашу жизнь он спрашивает не как старший брат и не как человек, привыкший считать титул своим продолжением. Как тот, кому больше нечем прикрыться.       — Именно так. И передать все земли в Уилтшире.       Люциус втянул воздух через нос. Нарцисса не вмешалась.       — Министерство сочтёт это попыткой вывести активы из-под взысканий.       — Пусть сочтёт. Потом пусть откроет рот, подумает и назовёт это временной передачей управления лицу, не находящемуся под обвинением и имеющему вклад в победу.       Брат посмотрел на меня поверх пергамента. В его взгляде мелькнула прежняя острота. Слава Мерлину. Значит, не всё у них тут умерло под коврами.       — Ты успела продумать это сегодня?       — У меня был насыщенный день.       — Ты очнулась меньше суток назад.       — Тогда же у меня забрали будущего мужа. Пришлось работать быстро.       Нарцисса прижала пальцы к виску. Кажется, именно сейчас она вспомнила, почему в юности считала меня опасной для семейного спокойствия, но предпочитала не говорить об этом слух из-за любви. Люциус перевёл взгляд на бумагу.       — Хорошо.       Я моргнула. Вот так просто? Нет, конечно, я рассчитывала на его согласие. После небольшой битвы характерами, трёх язвительных замечаний, двух обвинений в безрассудстве и одного демонстративного взгляда на потолок. А он просто согласился, что само по себе тревожнее отказа.       — Даже не спросишь, верну ли я тебе титул потом?       — Будь я на твоём месте, тоже этого не сделал. — Он устало усмехнулся. Без прежнего блеска, но всё же. — Однако я знаю, что ты вернёшь его Драко.       Я откинулась на спинку стула.       — Ты меня раскусил.       Люциус провёл большим пальцем по краю пергамента. Нарцисса впервые за весь вечер слабо улыбнулась. Однако было ещё кое-что, сидевшее у меня осколком битого стекла под языком.       — Цисси, я… должна кое в чём признаться.       Она замерла с чашкой в руках. Люциус повернул голову ко мне резко, но не вмешался.       — Я… убила Беллатрису. — Пальцы сжались на колене под столом. — За то, что она сделала со мной шестнадцать лет назад.       Чашка в руках Цисси не дрогнула. На секунду мне показалось, что она просто не поняла. Потом её ресницы опустились. Она очень медленно поставила чашку на блюдце, словно любое резкое движение могло разбить не фарфор, а остатки семьи Блэк. Брат же смотрел в стол.       — Она… призналась в этом Люциусу. Тогда он… всё мне рассказал. Я… могу понять тебя…       — Но она… была твоей сестрой, — пришлось опустить голову, чтобы не смотреть ей в глаза. — Я… я не планировала поступать так, но… всё равно не могу сказать, что мне жаль.       Нарцисса подняла на меня взгляд. В нём не было прощения в том красивом, чистом виде, о котором пишут люди, не знакомые с нашей семьёй. Там была боль — старая, новая, сестринская, материнская, военная. Но под ней — понимание. Суровое, выстраданное, без единой попытки назвать убийство чем-то милым.       — Война многое изменила, Авелин. И… нас всех тоже. Ты… всё равно моя сестра.       Вот тут я почти не выдержала. Глупо, да. За день я видела уже многое, но меня добило именно это.       — Спасибо, Цисси, — я быстро провела пальцем под глазом. Предки на портретах могли подавиться своим неодобрением.       Некоторое время никто не двигался. Потом я щёлкнула пальцами, и над пергаментом появилось перо. Брат взял его, чернила легли ровно, фамильный росчерк получился безупречным. Даже в руинах Люциус Малфой умудрялся подписывать документы так, словно дарил миру эстетическое наставление.       Он поднял правую руку. Над столом проявилась родовая печать — серебристый змей, изогнувшийся вокруг буквы «М». Магия прошла по пергаменту холодной волной. Строки вспыхнули, впитали печать и затихли.       Готово. Я стала главой рода Малфой. Где-то очень далеко моя одиннадцатилетняя версия, не выбранная ни одной палочкой, должна была рассмеяться до икоты, а большая часть предков перевернуться в гробу.       Люциус снял родовой перстень. Тяжёлое серебро с гербом лежало на его ладони. Слишком знакомое и важное. Оно было частью его руки столько лет, что без него пальцы сразу показались голыми.       Когда он протянул его мне, я отстранилась на полдюйма и подняла левую ладонь.       — Ой, нет. Это оставь себе. Кольцо у меня уже есть.       Брат взглянул на мою руку. Северус явно не закладывал в кольцо политический смысл, но, право, кто я такая, чтобы мешать артефакту развиваться?       — Это не украшение.       — Знаю. Поэтому и не беру.       Его пальцы сжались вокруг серебра.       — Авелин.       — Люциус, — я подалась вперёд и постучала ногтем по пергаменту. — Власть уже здесь. Перстень оставь себе. Он тебе нужнее.       — Но ты глава рода.       — Временно. Не делай вид, что мы оба этого не понимаем.       Он опустил взгляд на герб. В лице мелькнула такая усталость, что мне захотелось забрать свои слова обратно, завернуть брата в одеяло и запретить ему думать хотя бы сутки. Увы, в этом доме подобная забота считалась бы нападением на достоинство.       — Ты слишком легко говоришь о вещах, которые имеют значение.       — Ничего подобного. Просто я умею отличать значение от театрального реквизита.       Нарцисса слабо выдохнула. Возможно, это был смешок. Возможно, нервный спазм. В нашем положении оба варианта считались хорошим признаком. Люциус всё ещё держал перстень на раскрытой ладони.       — Оставь. — Я накрыла его пальцы своими и мягко сжала, заставляя закрыть руку. — Передашь Драко, когда придёт время. А пока носи сам и постарайся не выглядеть так, словно я отобрала у тебя сердце вместе с печенью.       Он поднял на меня глаза.       — Ты всегда была невыносима.       — Да, но теперь это полезно.       На этот раз Цисси точно улыбнулась. Бледно, устало, но по-настоящему. Люци медленно надел перстень обратно. Серебро вернулось на его палец так естественно, что у меня внутри что-то встало на место.       — Хорошо, — он провёл большим пальцем по гербу. — Но если ты окончательно доведёшь наш род до краха…       — То ты встанешь из семейного пепла, выразительно поправишь мантию и скажешь: «Я предупреждал».       — Именно так.       — Вот видишь. У тебя уже есть планы на будущее. Прогресс налицо.       Он смотрел на меня ещё несколько секунд, затем устало прикрыл глаза. На губах всё-таки появилась тень прежней усмешки.       — Добро пожаловать домой, глава рода Малфой.       — Благодарю, — Я подняла чашку в торжественном жесте. — И вот мой первый указ: всем присутствующим выпить чаю и перестать выглядеть так, словно похороны семейного капитала назначены на ближайшие пять минут.       Нарцисса взяла чашку обеими руками. Люциус тоже потянулся к бокалу, но я выразительно прищурилась.       — Чаю, Люци.       Он замер, посмотрел на бокал с вином и снова на меня. Затем со страдальческим достоинством отодвинул его, и домовик тут же поставил перед ним чашку.       Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как дрожь в ногах добирается до поясницы. Пергамент лежал на столе между нами, печать рода тускло мерцала в свете свечей. Семья снова была за одним столом. Потрёпанная. Виноватая. Но до неприличия живая. Для начала сойдёт.

***

      Фолстон оказался неприятно пустым. Я стянула туфли и несколько секунд стояла в темноте. Врываться в Министерство сейчас — плохая идея. Северуса забрали официально, с мрачными лицами, открывшими для себя священный долг. Если я прямо сейчас ворвусь следом, начну швырять мракоборцев в стены и требовать вернуть мне раненого мужчину, это вряд ли укрепит позицию защиты. Хотя лично мне стало бы легче.       Я прошла на кухню, где на столе ещё стояла чашка, из которой Северус пил утром. Села. Положила ладони на стол. Посидела ещё немного, очень честно изображая здравомыслие. Получалось отвратительно.       У меня раненый муж. Будущий. Формально. Он пережил укус Нагайны. Только пришёл в себя. Голос у него сорван, шея повреждена, организм держится на противоядии, упрямстве и моей магии под кожей. А эти чудесные люди могли посадить его в камеру. Холодную. Сырую. С плохим матрасом, без нормальных зелий и, что хуже, без меня. Ну, нет.       В Атриуме Министерства было холодно, пахло копотью и слонялись люди, которым отчаянно не хватало сна, начальства и хороших новостей. По полу тянулись тёмные полосы от заклинаний. Там, где раньше торчало знаменитое уродство с магическим братством, теперь лежали обломки, обтянутые красными лентами. Несколько ведьм в мантиях Министерства таскали папки от одной временной стойки к другой. У стены сидели связанные Пожиратели; рядом мракоборец с перебинтованной рукой скучал с лицом человека, мысленно уволившегося ещё утром.       Я появилась у края Атриума, придержалась за колонну и дала ногам две секунды на переговоры с реальностью. Ноги предложили лечь. Я предложила им не позорить фамилию. Компромисс нашёлся в виде медленного шага вперёд.       Двое мракоборцев у стойки подняли палочки.       — Стоять.       Да, стоять мне было куда проще, чем ходить. Но сейчас не до удобства.       — Авелин Малфой. Мне нужно увидеть Северуса Снейпа.       Тот, что слева, был молодым, с царапиной на подбородке и глазами, успевшими за сутки пересмотреть отношение к героической профессии. Второй — шире в плечах, старше, с лицом, заранее запрещающим любые просьбы.       — Заключённый Снейп не принимает посетителей.       — Вряд ли это его сугубо личная инициатива.       Старший скользнул взглядом по моей мантии, волосам и туфлям. На фамилии он явно застрял дольше, чем на внешнем виде.       — Есть приказ. Никого не пускать.       — Насколько мне известно, он имеет право на встречу со своими защитником.       Молодой кашлянул в кулак.       — А у вас есть на это разрешение?       — Мистер Снейп выразил своё согласие со моей ролью в устной форме. А на другие бюрократические проволочки у нас, увы, нет времени. Если хотите, я могу заполнить их прямо сейчас.       Молодой, кажется, представил кипу бумаг и пожалел о ночной смене. Сочувствую ему, но либо так, либо на восстановление Министерства понадобится больше времени и чужого золота.       Очередной государственный коллапс прервали торопливые шаги за моей спиной.       — Авелин?       Я обернулась — напротив, с папкой в руках, стоял Римус Люпин. С утра особо ничего не изменилось: он выглядел так, словно война прошлась по нему отдельно, вдумчиво и с перечнем замечаний. Волосы взъерошены, лицо серое от усталости, шрамов на лице куда больше, чем я помню со школы. Глаза остались прежними — внимательными, мягкими и до крайности раздражающими своей способностью выглядеть виновато даже без прямого обвинения.       — Ты… зачем пришла? Ещё и под ночь.       Я смерила его взглядом. С логическими цепочками у него всегда была беда. Возраст это не исправил.       — Ты с трёх раз догадаешься?       Он выразительно закатил глаза. Старый навык общения со мной вернулся быстро. Обнадёживает.       — Опустите палочки. Я проведу её под свою ответственность.       Старший мракоборец открыл рот. Римус посмотрел на него без угрозы, но с таким усталым упорством, что тот передумал спорить.       — А ты что, стал важной шишкой? — спросила я, стоило нам пройти вглубь Атриума.       — Я член Ордена Феникса. И помогаю новому Министру.       — А членство в Ордене сейчас многое решает?       — Решает достаточно.       Очень интересно. Значит, у меня появился ещё один аргумент, заверенный не только подписью, но и посмертной привычкой Дамблдора вести бумаги так, чтобы потом все мучились. Но вслух я этого не произнесла. Не время радовать Римуса моими планами раньше графика.       Он шёл рядом, чуть замедляя шаг под мой темп. Я это заметила и сделала вид, что нет. Гордая женщина с плохо слушающимися ногами имеет право на маленькое самоуважение.       — Ты пришла к Северусу? Его арест не разрешает посещения даже родственникам.       — Так я его адвокат.       Он приподнял бровь.       — Так жена или адвокат? Ты уж определись.       — И тем и тем нельзя?       — Нет.       — Ладно, тогда пока не жена. Но мы решим этот вопрос сразу после его освобождения.       Римус остановился на миг и посмотрел на меня внимательнее, чем требовалось. Я уже приготовилась к морализаторской речи. Он, к счастью для нас обоих, ограничился тяжёлым вздохом.       — А ты… ни капли не изменилась, да?       — Если ты про мой внешний вид, то я не настроена принимать комплименты по поводу своей молодости.       — Нет, не про это. Или не только про это. — Он провёл ладонью по лицу, задержался пальцами у переносицы. — Ты… всё ещё любишь его так, что готова рвать за него глотки. Несмотря на то, что он может быть виновен.       — Главное здесь — «может быть», — я посмотрела на него прямо. — И да, люблю. Так сильно, что даже если бы все ваши обвинения не были ложными, я бы всё равно от него не отреклась.       Римус не отвёл взгляд. Хорошо. Значит, годы добавили ему не только морщин, но и хребта.       — Пойдём. Защитник имеет право на посещения, но в отведённые часы. Я отведу тебя сейчас.       Мы свернули к лифтам. Временные чары мерцали на стенах неровно; один из золотых указателей без конца показывал «Отдел магического транспорта», хотя дверь рядом явно вела к лестнице.       Лифт спустился с металлическим стоном. Внутри пахло дымом, мокрой бумагой и лечебной мазью. Римус нажал кнопку нижних уровней, решётка захлопнулась, и мы поехали вниз.       — Его слушание будет первым. Через три дня.       — Вам так мало надо для расследования?       — Все факты налицо. Нет надобности в детальном расследовании.       — Понятно… — Я медленно повернула к нему голову. Какое чудесное начало. — А когда я могу увидеть Гарри Поттера? И где?       Лицо Римуса стало тяжелее. Не злым — усталым, закрытым.       — Послезавтра. Он живёт на площади Гриммо с Сириусом.       — А почему не завтра?       Он нажал пальцем на край поручня.       — Завтра похороны.       Я прикусила губу изнутри. Боль отрезвила лучше всякой пощёчины. На секунду перед глазами всплыли зелёные глаза, замученное девичье лицо и тонкий клинок в руке.       — Поняла.       Лифт остановился. Решётка разъехалась в сторону. Нижний коридор был уже не парадным Министерством, а его желудком: камень, сырые стены, узкие лампы под потолком, запах железа, зелий и страха. Несколько дверей с зачарованными замками уходили вправо. Дальше начинался ряд камер, временно укреплённых чарами. Видимо, Азкабан пока не успели привести в удобный для новой власти вид. Или решили сначала насладиться ручной сортировкой мерзавцев.       Пожиратели заметили меня с порога. В первой камере кто-то отпрянул от решётки. Во второй ведьма с разбитой губой резко отвернулась. В третьей двое мужчин затихли посреди спора. Узнавание прошло по коридору быстрее сквозняка. Плечи сжались. Лица побледнели. Кто-то пробормотал проклятие и замолчал, едва мой взгляд скользнул по нему.       Я остановилась на секунду. Ну просто услада для моего самолюбия.       — Что, страшно?       Тишина получилась почти приятной. Почти — потому что из ближайшей камеры раздался знакомый хриплый голос.       — Грязная ты дрянь! Ты предала нас, предала Повелителя, предала кровь! Думаешь, новая власть простит тебе Чёрную Розу?! Думаешь, выйдешь сухой, пока мы будем гнить за решёткой?!       Родольфус Лестрейндж. Лицо заросло щетиной, мантия порвана, глаза красные. Всё равно узнаваем. Некоторые породы гнили имеют устойчивый запах.       Когда я подошла к его камере, Римус напрягся.       — Авелин…       От удара ногой по решетке металл выгнулся внутрь с таким звоном, что в соседних камерах кто-то вскрикнул. Чары вспыхнули голубым, попытались отбросить меня, но моя магия прошла по ним чёрной трещиной и заставила заткнуться. Родольфус отшатнулся. Упал бы, если бы не стена за спиной.       — Молчать, Лестрейндж. Иначе я отправлю тебя туда же, куда твою покойную жёнушку.       Тишина стала идеальной. Даже капли воды где-то в конце коридора решили падать осторожнее. Римус посмотрел на меня, на решётку и обратно. В лице смешались удивление, тревога и то неприятное понимание, которое появляется, когда старая школьная знакомая внезапно оказывается ходячей проблемой государственного масштаба.       — Долгая история, — Я отряхнула подол мантии. Нога заныла, но я ее благополучно проигнорировала, влив побольше магии. До дома потерпит. — Но занимательная. Потом расскажу.       — У меня уже есть… некоторые догадки.       — Прекрасно. Сэкономим время на введении.       Дальше он пошёл быстрее. Я последовала за ним, чувствуя спиной взгляды из камер. На этот раз никто не кричал. Хорошее воспитательное воздействие решёткой. Надо будет запомнить.       Коридор сузился. Здесь камер было меньше, двери крепче, чары плотнее. Одиночное содержание. Какая забота о безопасности заключённых. Или окружающих.       Римус остановился у третьей камеры. Северус сидел на узкой кровати у стены. Увидев меня, он поднялся так резко, что мантия соскользнула с плеча. Лицо бледное, шея закрыта высоким воротом, волосы падают на щёки. Глаза — тёмные, живые, сразу впившиеся в меня с тем самым выражением, от которого во мне расплавлялись все планы, кроме самых безрассудных.       — Северус!       Он подошёл вплотную. Чары между нами дрогнули, предупреждающе блеснули. Руку протянуть было нельзя. Превосходно. Кто бы ни придумал защиту камер, он явно ненавидел чужие помолвки и элементарное человеческое счастье.       Северус остановился по ту сторону прутьев. Пальцы легли на каменный выступ рядом с решёткой и сразу сжались, когда чары снова предупреждающе мигнули. Взгляд прошёлся по мне быстро, жадно, почти зло: лицо, плечи, руки.       — Я слышал удар… — голос у него сорвался на хриплый полушёпот. Он мельком взглянул на Римуса за моей спиной и снова вернулся ко мне. — Ты же не напала на Министерство, правда?       — Вот такого ты мнения о своей будущей жене? Нет, Северус, я умею не только всё крушить, но и договариваться.       В его глазах мелькнул сухой блеск. Пальцы у камня расслабились, но совсем чуть-чуть.       — Думаю, первое вызвало бы во мне столько же восхищения, сколько второе.       — Не смущай меня.       — У тебя плохо получается выглядеть смущённой рядом с погнутой решёткой Лестрейнджа.       — Это была часть переговорного процесса, — я сложила руки на груди.       — Рад узнать, что дипломатия победила.       — Мне нравится твой оптимизм.       — Мне нравится твоя решимость врываться в государственное учреждение ради встречи со мной.       Проклятье.       — Не обольщайся, — я наклонилась ближе к решётке. Чары тихо зашипели между нами. — Я бы ворвалась сюда и без романтической причины.       Римус за моей спиной демонстративно кашлянул.       — Ты пришла пофлиртовать?       Я даже не повернула головы.       — А ты не подслушивай.       Северус чуть наклонил голову, не сводя с меня глаз. В голосе появилась та самая сухая, почти преподавательская интонация, от которой мне всегда хотелось одновременно спорить и целовать его до полной потери аргументов.       — Вот именно. Я имею право говорить со своим защитником наедине.       — Не имеешь, — отрезал Люпин. — Даже эта встреча — большая уступка с моей стороны.       — Ладно, ладно, — я подняла ладони.       В этот раз смотрела внимательнее. Цвет лица. Дыхание. Плечи. Голос. Он держался, конечно. Северус Снейп мог бы держаться и посреди обвала, предварительно раскритиковав качество каменной кладки. Но я видела напряжение у рта и тень боли в глазах.       — Они же тебя не пытали?       — Смотря что можно считать пыткой. Даже пять минут в обществе Грюма — испытание для нервной системы, а я провёл около двух часов.       — Это тот неприятный дядька с глазом? Какой ужас… А твоя рана? Всё хорошо?       — Я всё ещё чувствую твою магию под кожей. — Северус чуть склонил голову, словно прислушивался к собственному пульсу. Голос выровнялся, но пальцы у каменного выступа всё равно оставались напряжёнными. — Они давали стабилизирующий отвар. Однако у меня есть вопросы к его оттенку и к тому, кто его готовил, поэтому я воздержался от этой милости местного правосудия.       Я едва заметно поморщилась. Представить Северуса, добровольно пьющего сомнительное зелье из рук мракоборцев, было невозможно. Представить мракоборцев, уверенных в качестве сомнительного зелья, — легко. Печальная характеристика системы.       — Да, правильно. Мы не можем рисковать твоим здоровьем. У нас ещё медовый месяц…       Северус быстро моргнул. О, прекрасно. Попала.       — Медовый месяц?.. — Он приподнял одну бровь. — Только не говори, что уже выбрала для этого какой-то курорт.       — Нет, это решим по ходу.       Я провела взглядом по камере. Узкая кровать, тонкое одеяло, табурет, кувшин с водой, тарелка на подносе. Камень на полу чистый, но холодный. Под потолком тусклая лампа дрожала в слабом магическом ореоле. Никаких цепей — уже спасибо. Мерлин, до чего быстро снижаются стандарты, когда речь идёт о Министерстве.       — Тебе тут комфортно?       Северус проследил за моим взглядом. На секунду его лицо стало совсем непроницаемым.       — Насколько может быть комфортно в одиночной камере.       — А ты бы предпочёл соседа? Какого-нибудь Родольфуса?       — Упаси Мерлин. В таком случае здесь вполне терпимо.       — А еда? Тебя нормально кормят?       — Сносно и по расписанию. Но твоя еда намного лучше.       Я вскинула брови. Кажется, воспоминания о моих кулинарных «шедеврах» с годами приобрели опасно романтический налёт. Любовь, конечно, творит чудеса, но приписывать мне выдающиеся таланты у плиты — это уже тяжёлая форма нежности.       — Я хорошо пеку только пироги, Северус. И делаю омлеты с салатами.       — Вот и ответ.       Он произнёс это с такой будничной уверенностью, что я едва не рассмеялась. Пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки. Северус заметил мою борьбу и чуть заметно приподнял бровь. Да, смешно. Да, трогательно. Да, я ужасно хочу вытащить тебя отсюда прямо сейчас и накормить всем, что умею готовить, включая криво нарезанный салат.       — Мне кажется, нам стоит обсудить стратегию, а не бытовые мелочи.       — О, стратегия проста. Я приду и докажу, что ты не виноват и тебе нужен статус национального героя.       Он замолчал. Плохой знак. Он редко терял темп в разговоре, если только я не говорила что-нибудь особенно гениальное или особенно безумное. А иногда ещё и пошлое.       — А… зачем?       — Мне так хочется.       — Это принципиальная позиция или я могу её оспорить?       — Принципиальная. Но если не получится, я не расстроюсь. Ну, не сильно.       — Понятно. — Северус коснулся переносицы, но тут же опустил руку: чары у решётки вспыхнули рядом с пальцами, напоминая, что даже раздражаться здесь следовало в рамках режима. — Так, как ты собираешься доказывать мою невиновность?       — Переживаешь?       — Честно говоря, мне любопытно.       — Соберу показания свидетелей. Гарри Поттера, в частности. Он будет моим тузом в рукаве. Одним из тузов.       Северус смотрел на меня так, словно я только что предложила пригласить на слушание гигантского кальмара в качестве эксперта.       — А другие? У меня с ним, чтоб ты знала, не самые тёплые отношения. Я бы даже сказал наоборот. Сильно наоборот.       — Твой главный козырь — это я, Северус. А Поттер… ничего, с ним договоримся. Всё-таки лечили они тебя с почти студенческой любовью.       Его брови медленно сошлись к переносице.       — Не уверен, что хочу знать подробности этой формулировки.       — Они старались, — я пожала плечами. — Это мило.       — Поттер и Грейнджер у моей шеи — не то, что я бы назвал милым.       — Но главное же — результат.       Северус выдохнул через нос. Раздражение не ушло, только сместилось куда-то глубже, уступив место той упрямой нежности, которую он обычно прятал за сухостью. Плохо прятал. Или я за годы слишком хорошо выучила, где искать.       — Ладно. Смотри сама.       — Великодушно с твоей стороны.       — Скорее практично. Спорить с тобой через решётку невыгодно.       — А без решётки?       Его взгляд на мгновение опустился к моим губам.       — Без решётки я бы выбрал другую тактику.       — Вы закончили? — Люпин снова вмешался, уже без всякого терпения. — Время позднее, меня вообще-то дома ждут.       Мы с Северусом одновременно посмотрели на него.       — Что? — Он почти оскорблённо всплеснул руками. — Вы продолжаете флиртовать, а не обсуждать предстоящее слушание.       — Мы были в разлуке семнадцать лет. Прояви немного уважения к чужой истории любви.       — Я уже проявил. И ты можешь прийти в приёмные часы завтра. Пойдём.       Я сжала губы, чтобы не сказать что-нибудь про его бессердечность, семейную жизнь и отвратное чувство такта. Получилось не с первого внутреннего усилия.       — Ну ладно…       Уходить не хотелось прямо физически. В груди что-то упиралось, пальцы сами тянулись к решётке, хотя чары всё равно не пустили бы. Я подняла руку и послала ему воздушный поцелуй.       — Жди меня завтра, Северус.       Он хмыкнул. Смирился с моей инфантильностью, героически не сообщил об этом вслух и только чуть склонил голову.       — Хорошо.       Одно короткое «хорошо» — и я едва не передумала уходить. Римус повёл меня обратно. В коридоре с общими камерами Пожиратели стихли ещё до нашего появления. Очень разумно. Родольфус сидел у дальней стены и не поднимал головы. Видимо, внезапно открыл в себе любовь к созерцанию пола.       — Как понимаю, это ты напала на них в последней битве, — Люпин бросил на меня косой взгляд.       — Да. Давно хотела это сделать.       Мы вошли в лифт. Металлическая решётка закрылась с дребезжанием, кабина дёрнулась вверх. Где-то над головой натужно звякнули цепи.       — А ты можешь устроить мне встречу с новым Министром?       — По поводу? Хочешь просить за Северуса лично?       — Не просить, а обозначить себя. Я — новый глава рода Малфой.       Римус замолчал. Лифт скрипел, поднимаясь между уровнями. Свет магической лампы дрожал на его лице, подчеркивая тени под глазами. Он перевёл взгляд на мои руки, задержался на кольце, затем поднял глаза к лицу.       — Малфои тоже провинились больше остальных. Завтра их должны задержать.       Кровь отхлынула от пальцев. Я сжала руку на поручне лифта и почувствовала под ладонью холодный металл.       — И Драко? Он же убил Нагайну!       — Нет, ему обвинений выдвигать не будут. Но Люциус уже был осуждён, а в Азкабане отсидел только год от срока.       — А какой у него срок?       Люпин не сразу ответил. Смотрел куда-то в сторону решётки, словно цифры висели там и ему требовалось выбрать менее отвратительную.       — Прошлый — пятнадцать лет. Его пересмотрят и, скорее всего, добавят ещё двадцать. Если он никого не убивал. Иначе — пожизненное.       Ну нет. Никакого Азкабана. Люциус с дрожащими руками. Люциус у лестницы. Люциус, закрывающий шею. Люциус, без единого спора отдающий мне титул, потому что сам уже не верит в право на защиту.       — Я хочу обсудить с Министром текущую ситуацию и то, как мой вклад в войну влияет на положение моей семьи.       Римус вздохнул. Устало. Осторожно. Как тот, кому неприятно говорить правду, но он всё равно не собирается её смягчать.       — У вас всё равно не получится выйти сухими из воды полностью, как в прошлый раз. Ты же это понимаешь?       — Понимаю, — Я разжала пальцы на поручне. На коже остался тонкий красный след. — Но это мой род, Римус. И моя семья. Я буду защищать их так, как могу. Это прямая обязанность любого главы семьи.       Он некоторое время изучал меня уже без прежней школьной настороженности. Да, оппонент ему достался донельзя продуктивный.       — Твой серьёзный настрой немного пугает.       — А как ты хотел? Во мне бурлит жажда деятельности.       Лифт остановился, и мы вышли в Атриум. Там стало тише: часть связанных Пожирателей уже увели, у временной стойки сменился мракоборец, а в воздухе витала та особенная ночная усталость, когда даже бюрократия начинает зевать.       — Так что? Можно назначить мне встречу с Министром?       — Я передам ему, — он провёл ладонью по затылку. — Думаю, получится завтра днём… После приёмных часов поднимись в его приёмную.       Я кивнула. Странно. Спустя столько лет с Римусом разговаривать стало куда проще. Возможно, дело в усталости. Возможно, в том, что он стоял между мной и Министерством, а не между Северусом и школьным унижением. А, возможно, я просто больше не хотела утопить его в озере.       — Хорошо. Спасибо.       Я трансгрессировала домой. Усталость навалилась у самой лестницы. Мышцы вдруг вспомнили, что магия не заменяет крови, сна и нормального восстановления. Пальцы вцепились в перила, колени дрогнули, перед глазами на миг поплыл тёмный край ступени.       До второго этажа я добралась с остановками. В свою комнату не пошла. Ноги сами свернули к комнате Северуса. Им там пахло слабее, чем мне хотелось. Эйлин жила здесь, и её присутствие оставило след: аккуратность без попытки навести уют, сухие травы в мешочке у окна, запасное одеяло, сложенное на стуле. Но под этим всё равно держался он. Старые книги. Чернила. Горькие зелья. Дерево ящика, где он прятал то, что не хотел оставлять на виду.       Я сняла мантию, оставила её на спинке стула и легла на кровать поверх покрывала. Подушка почти не пахла Северусом. Ничего. Скоро он вернётся. Я лично позабочусь, чтобы вернулся.

***

      Яблочный пирог в тюремной камере оказался, как выяснилось, вопросом государственной безопасности. Мракобесы проверяли корзину так тщательно, словно внутри мог лежать не десерт, а план вооружённого переворота, палочка, кинжал, ядовитая змея и маленький карманный Реддл в банке. Пирог пережил три диагностических заклинания, одно на яды, одно на скрытые артефакты и подозрительный взгляд волшебника с усами, которому явно хотелось отрезать кусочек «для экспертизы».       Я напомнила, что защитник имеет право передать подзащитному предметы первой необходимости.       — Пирог — предмет первой необходимости? — мракоборец посмотрел на меня поверх корзины.       — Естественно.       Дипломатия победила. Пирог уцелел. Моё терпение — с трудом.       В этот раз путь к камерам казался короче. Пожиратели в общих клетках затихли заранее. Никто не кричал, не плевался проклятиями, не пытался напомнить мне о прекрасном прошлом. Римус скосил на меня взгляд, но комментарий при себе оставил.       Северус поднял голову ещё до того, как мы остановились у решётки. Он сидел на узкой кровати с книгой в руках. Откуда книга — отдельный интересный вопрос. Подозреваю, её либо передал кто-то из мракоборцев в обмен на тишину, либо Северус наколдовал её усилием презрения.       — Не знал, что адвокаты носят своим клиентам пироги.       Я подняла корзину чуть выше.       — Это тебе от будущей жены. Она очень переживает, что тебя кормят какой-то дрянью.       Северус подошёл к решётке. Медленно, без лишней суеты, но я всё равно заметила, как он бережёт шею. Ворот скрывал рану, лицо оставалось собранным, а мне хотелось немедленно проверить пульс, кожу, дыхание и заодно укусить ближайшего мракоборца за само существование камер.       — Тогда передай ей мою благодарность.       — Она принимает благодарность только в личной форме, Северус. И определённым образом.       Его пальцы легли на каменный выступ рядом с решёткой. Чары тонко мигнули у костяшек, не подпуская ближе. Он не отдёрнул руку. Глаза стали внимательнее. Плохо. У этого невозможного мужчины имелся редкий дар: превращать тюремный коридор в место, где моя юридическая собранность складывала бумаги, надевала шляпу и покидала рабочее место без предупреждения.       Сегодня я и так осложнила себе задачу. Утром после пирога пришлось заняться внешним видом. Старые платья смотрели на меня укоризненно: красивые, знакомые, из другой жизни. Мир успел сменить фасон мантий, министров, власть, поколение студентов и, что особенно обидно, требования к публичным заявлениям. Поэтому я взяла деньги из семейной ячейки, посетила портного в Косом переулке, пережила пятнадцать минут восторженного лепета о «редком силуэте» и вышла в чёрном костюме-тройке, новой мантии и на каблуках, способных внушить уважение даже налоговым инспекторам.       Жилет сидел плотно. Брюки подчёркивали длину ног. Мантия падала с плеч ровно и тяжело. Если бы Абраксас Малфой был женщиной с дурной репутацией и планами напасть на Визенгамот формулировками, он выглядел бы примерно так. Северус это оценил. В тюрьме. Безобразие.       — И ты… оделась так, чтобы мне об этом напомнить?       Я поправила край рукава, стараясь не смотреть на его губы и скрыть довольную усмешку. Бесполезное занятие, разумеется. Губы у него существовали независимо от моей силы воли и явно злоупотребляли положением.       — Не только. Хочу встретиться с Министром. А мои платья… кажется, давно вышли из моды.       — Не знал, что это сейчас в женской моде.       — Дело не только в этом. Я решила одеться, как Абраксас и Люциус, чтобы больше походить на главу рода. Похоже?       Он замер. На лице ничего не изменилось резко, но пальцы у прутьев напряглись. Северус умел слышать главное даже сквозь флирт, пироги и мои попытки держаться бодро.       — Люциус… отдал тебе титул?       — Да, но он не особо упирался. Не волнуйся, я потом ему всё верну… если он будет себя хорошо вести.       Северус изучал меня уже иначе. Не только костюм и лицо. Весь новый расклад — титул, печать, Малфои, суд, Министерство. В его голове работали формулы, риски, последствия и, к моему крайнему удовольствию, ещё кое-что куда менее политическое.       — Для полноты картины не хватает трости и кучи перстней.       — Точно… Ну ладно, ограничусь высокими каблуками.       Его взгляд медленно опустился к ним, и я едва не сжала колени. Возмутительно. Тюремная камера, между прочим. Государственное учреждение. Сырой камень, охранные чары, уголовное дело. А Северус Снейп смотрит на мои ноги так, что Визенгамот может подождать в коридоре.       Я сделала шаг ближе. Чары тихо зашипели между нами. Люпин стоял в нескольких шагах позади — достаточно близко, чтобы помнить о приличиях, и достаточно далеко, чтобы я могла притвориться, что приличия сегодня не пришли.       — Северус, раздевать глазами из тюремной камеры — неприлично.       — Несвоевременное замечание, мисс Малфой. Вам следовало обозначить его с порога.       О, нет. Он сказал «мисс Малфой». И этим тоном. Я вдохнула через нос. Выдохнула. Не помогло. Под рёбрами поднялась горячая волна, и каблуки внезапно стали ненадёжной опорой.       — Да, это моё упущение. Но вы можете высказать мне данную претензию после своего освобождения.       — Если на вас будет этот костюм, безусловно.       — Нет, на мне его уже в тот момент быть не должно, мистер Снейп.       Северус закрыл глаза. Потом выдохнул так, что я почувствовала это кожей, хотя между нами оставались решётка и чары. Великолепно. Победа с осложнениями.       — Министр, — напомнил он, открыв глаза. — У тебя встреча.       — Уже выгоняешь меня?       — Нет. Капитулирую первым, насколько позволяет моё нынешнее положение.       — Предусмотрительно с твоей стороны.       Я передала корзину через разрешённый проём. Северус взял её, и на долю секунды наши пальцы оказались совсем рядом. Чары вспыхнули тонкой голубой линией, не позволив соприкоснуться.       — Завтра я буду немного занята, поэтому встретимся перед заседанием. Я принесу тебе костюм.       — Мой внешний вид как-то повлияет на исход?       — Конечно. Твой адвокат будет в хорошем настроении и выложится на все сто.       Он усмехнулся. Сдержанно, устало, с тем самым выражением, от которого я в семнадцать лет начала бы искать ближайшую стену, чтобы остыть лбом.       — Не сомневаюсь.       Я послала ему ещё один воздушный поцелуй и заставила себя отойти первой. Римус ждал меня с уже закатанными глазами. На его лице выразительно значилось недовольство тем, что встреча затянулась не из-за юридических тонкостей.       — Министр освободился.       — Как удачно. Я как раз вспомнила, что пришла сюда не только смущать заключённых.       — Одного конкретного заключённого.       — Римус, не мелочись.       Он провёл меня до приёмной и остался за дверью. Кабинет оказался просторным, но лишённым прежнего министерского самодовольства. Тёмное дерево, высокий стол, несколько кресел, карта Британии на стене с мерцающими отметками недавних столкновений. У окна стоял стеллаж с папками. На подоконнике остывал чай. Портреты бывших министров висели выше, чем заслуживали люди с таким количеством провалов за плечами.       За столом поднялся высокий лысый мужчина в чёрной мантии. Лицо спокойное, тяжёлое, внимательное.       — Здравствуйте, мисс Малфой, — он протянул руку. — Меня зовут Кингсли Бруствер. Вы хотели со мной поговорить?       Я пожала ему руку. Ладонь крепкая. Хорошо. Не люблю людей, чьи рукопожатия напоминают мокрую салфетку.       — Здравствуйте, мистер Бруствер. Я хотела бы обозначить себя после долгого отсутствия и представиться как новый глава рода Малфой.       Он указал на кресло.       — Люциус Малфой передал вам титул?       Я села, положив пергамент на стол. Чёрная мантия легла по бокам кресла аккуратными складками. Каблуки приятно добавляли ощущение устойчивости, даже если ноги были со мной не до конца согласны.       — Да. Брат согласился, что в сложившейся ситуации так будет правильно. Документ заверен печатью.       — Разумно с его стороны, — Кингсли взял пергамент. Просмотрел быстро, без показной спешки. На печати задержался.       — Также я хотела бы обсудить с вами мой вклад в битву за Хогвартс.       Он поднял глаза.       — Так это были вы? Чёрный вихрь на поле боя?       — Да, это я.       Пауза вышла короткой, но плотной. В ней успели поместиться чьи-то отчёты, страхи, слухи, обрывки чужих рассказов про тьму, сметающую Пожирателей у стен Хогвартса.       — Вы обскур?       Страшный вопрос. Правильный. Тот, которого я всегда боялась в этих стенах. Однако чего не сделаешь ради семьи?       — Не совсем, — Я положила ладонь на подлокотник. Пальцы сами сжались, но голос остался ровным. — Моя магия имеет схожую внешнюю форму, но другую природу. Я сохраняю личность, память и контроль.       Кингсли не отвёл взгляда. Ещё один плюс в его пользу. Люди часто начинают бояться именно тогда, когда получают аккуратное объяснение.       — Но где вы были все эти годы? Я специально посмотрел архивы. Вас объявили погибшей в ноябре тысяча девятьсот восемьдесят первого года.       — Таким образом мой брат и Северус хотели защитить меня от Тома Реддла. Моя сила представляла для него… особый интерес. Велика вероятность, что он мог надругаться над моим телом, пока я была в коме.       В кабинете стало тише. Портреты на стенах замерли. Один бывший министр, до этого притворявшийся спящим, приоткрыл глаз и тут же закрыл его обратно.       — И вы столько лет…       — Беллатриса Лестрейндж покушалась на мою жизнь, но мне удалось выжить с помощью экспериментального заклинания. Однако оно сработало не так, как я планировала… Итог вы уже слышали.       Он постучал пальцами по столу. Один раз. Второй. Спокойный, собранный ритм.       — Мисс Малфой, это весьма сложное дело. Я понимаю ваш вклад, вклад Драко и Нарциссы…       — Нарциссы?       Он кивнул.       — Она солгала Реддлу и тем самым спасла Гарри Поттеру жизнь. Но Малфои были вплетены в деятельность Пожирателей смерти глубже, чем многие аристократические семьи. Он жил в вашем поместье, использовал его как место для пыток и удерживания заключённых.       Докатились. Мало ему было особняка Блэков, он и до нас свои костлявые ручонки дотянул. А Люциус, дурак, не мог отдать ему какой-нибудь дом в северной части Уилтшира? Зачем в поместье эту дрянь пустил? Врать и увиливать тут уже не получится. Придётся говорить как есть.       — Я понимаю. Но это не значит, что мы не боролись. Да, Люциус был Пожирателем смерти. В юности его захватили идеи и амбиции, но на этот раз он защищал семью. Сына, жену и меня. Делал это теми средствами, на какие хватало сил. Вы его видели? Он измучен войной и тем ужасом, что творился в его доме, до состояния, в котором один неверный жест может его добить.       Кингсли слушал без перебивания. Надо же. Министр, умеющий слушать, уже редкое явление. Надо будет записать где-нибудь на полях истории.       — А я… — я наклонилась чуть ближе. — Вы когда-нибудь слышали о Чёрной Розе?       Его взгляд изменился.       — Байка первой войны о сильной ведьме в рядах Пожирателей? — Он сделал паузу. — Это были вы?       — Да… Однако в моих действиях не было убеждений. Реддл угрожал моей семье и Северусу, поэтому мы заключили сделку. Я тренировала его ближний круг. Затем, в ту ночь, когда погибли Поттеры, он хотел, чтобы я захватила Министерство.       — И вы бы сделали это? — Кингсли сцепил пальцы перед собой. — Ради своей семьи?       Хороший удар. Прямой.       — Нет. Это была точка невозврата. Я предала Реддла… Хотя нет, не в тот день. Я предала его раньше, когда пришла к Дамблдору и стала членом Ордена Феникса.       Кингсли медленно выпрямился.       — Вы… что?       — Всё так. Я шпионила за Реддлом и передавала сведения Дамблдору. Нам удалось сорвать несколько диверсий. Я сообщила ему про Поттеров, но Реддл резко изменил планы и пошёл убивать их сразу. После трагедии Северус занял моё место в Ордене, занимаясь шпионажем.       Тишина стала густой. За дверью что-то глухо стукнуло. Возможно, Римус всё-таки услышал достаточно, чтобы уронить папку с документами. Или приёмная решила проявить сочувствие. Неважно.       Кингсли смотрел на меня долго. В его лице не было готового доверия, хотя и не должно было быть. Зато появился пересчёт старой картины, где многие пятна внезапно получили контуры.       — Ваши сведения проливают свет на некоторые тёмные пятна этого дела. Но мне нужно поднять бумаги, чтобы подтвердить сказанное.       — Я оставляла подпись на документах Ордена. «А. К. М». Это я.       Он взял чистый лист и быстро сделал пометку.       — И в суде вы будете отстаивать эту позицию? Что Северус Снейп всё это время был двойным агентом?       — Да, именно так.       — Понимаете, что эта линия затронет не только его дело, но и ваше?       — Понимаю.       — Вас могут обвинить в участии в деятельности Пожирателей.       — Уже давно пора, — я кисло хмыкнула. — Неловко быть байкой без официального протокола.       Он не стал комментировать мою самоиронию и бросил взгляд на часы.       — Простите, на сегодня моё время ограничено. Сегодня… тяжёлый день для всех. Но я принял ваши сведения к рассмотрению. И выслушаю вас на слушании послезавтра.       Я поднялась, разгладив мантию.       — Благодарю, Министр.       Он сделал зачарованную копию документа о передаче титула. Оригинал вернул мне. Я уже коснулась ручки двери, когда он окликнул:       — Мисс Малфой.       — Да? — Я обернулась, нахмурившись.       Кингсли смотрел теперь иначе. Узнавание наконец нашло нужную полку в памяти.       — Приятно видеть, что вы совсем не изменились с тех пор, как были старостой школы.       Я прищурилась. Точно…       — Вы… случайно не учились на Когтевране?       — Учился. На два года младше.       Память нехотя достала старую картинку. Большой зал, поздний вечер, колонны, студент и студентка за занавеской и я, в который раз забывшая значок. Потом поле для квиддича. Младший когтевранец с густой шевелюрой, вежливо согласовывающий тренировки и задающий вопросы по расписанию со мной, потому что Ричард был занят. Очень серьёзный. Очень лохматый.       — О, простите! — получилось слишком громко, и я поспешила прикрыть рот ладонью. — Я вас совсем не узнала… у вас была такая густая шевелюра в школе.       Кингсли усмехнулся. Впервые за весь разговор по-настоящему.       — Да, возраст бывает беспощаден.       — Не переживайте. Он хотя бы оставил вам внушительный вид. Некоторым не досталось и этого.       — Приму за комплимент, — он кивнул мне на прощание. — До слушания, мисс Малфой.       — До свидания, мистер Бруствер.       За дверью действительно ждал Римус. Он стоял у стены с таким видом, будто услышал достаточно, чтобы начать пересматривать половину истории Ордена, но слишком устал, чтобы задавать вопросы прямо сейчас.       Я поправила пиджак и позволила себе маленькую улыбку. Пирог передан. Северус жив и привлекателен даже за решёткой. Министр выслушал. День складывался неплохо. Жаль только, что его остаток я провела в пустом доме за письменным столом.

***

      На площадь Гриммо я пришла на следующий день, уже ближе к вечеру. Дом под номером двенадцать возник между соседними фасадами с привычной неприязнью к миру. Когда я постучала, за дверью послышались шаги, потом щёлкнул замок. На пороге неожиданно появилась Елена. Чёрное платье. Лицо бледное, глаза красные, в руке платок. От некогда роскошных золотых локонов до самой поясницы осталось строгое каре. Она посмотрела на меня — и застыла. Платок поднялся к губам.       — Авелин… Так ты и правда жива…       У меня в груди болезненно сжалось. Передо мной стояла не девочка с красной лентой в волосах, не та Елена, с которой мы перешёптывались в Хогвартсе и ругали чужую дурость за чаем. Взрослая женщина. Вдова. Мать, за сутки похоронившая дочь.       Я всё равно улыбнулась — осторожно, без прежней бравады.       — Здравствуй, Елена.       Она шагнула вперёд и обняла меня так крепко, что я на миг потеряла равновесие. Пальцы вцепились в мою мантию, плечи задрожали. Я обняла её в ответ — сначала неловко, потом сильнее. Она пахла горьким чаем, духами с белыми цветами и горем. У него, как оказалось, тоже есть запах. Очень несправедливое открытие.       — Я рада, что… что с тобой всё хорошо, — Елена прижалась лбом к моему плечу. — Мне… мне было так больно читать ту статью много лет назад. Я… я так скучала по тебе, Авелин. Так скучала…       Я закрыла глаза. Вот, ещё одна жизнь, прошедшая без меня. Ещё один человек, похоронивший меня в газетной строке и проживший годы с этой ложью.       — Я тоже, Елена, — я обняла её сильнее, почти по-детски. — Я тоже очень скучала.       В глубине коридора скрипнула половица.       — Милая? Кто-то пришёл?       Сириус Блэк вышел из бокового прохода и остановился, увидев меня. Он тоже изменился. В лице стало больше резких линий, в волосах — темнее тени, в глазах — меньше школьной наглости и больше усталого, упрямого огня. В юности он был из тех людей, кому хотелось врезать просто за манеру стоять. Сейчас желание сохранилось, но стало более умозрительным.       — Так ты реально жива… — Он оглядел меня с головы до ног без особого удовольствия.       — И я рада тебя видеть, Сириус.       Я перевела взгляд на Елену, потом обратно на него. Елена всё ещё держала меня за руку.       — Я спала так долго, что вы всё-таки успели сойтись?       Они переглянулись. Он чуть прикусил губу, она отвела глаза первой, но в её лице появилось что-то мягкое. Тонкое, усталое, настоящее.       — Ну мы… встретились спустя много лет и как-то… само получилось.       — Само, — Сириус фыркнул, но без прежней колкости. — Ты явилась сюда, чтобы обсудить нашу личную жизнь?       — Сириус.       — Ладно, проходи, — Одного её взгляда хватило, чтобы он поднял руки в знак капитуляции. — Но праздничного торта в холодильнике нет.       Дом был в чёрном. Ткани висели на зеркалах, на перилах, у дверных проёмов. В коридоре горели свечи. Свет ложился на стены тускло, жёлтыми пятнами, не разгоняя темноту, а только подчёркивая её.       Сириус провёл нас на кухню. Там тоже стояли свечи, на столе — чашки, тарелка с почти нетронутым печеньем, несколько сложенных чёрных лент. Елена села первой, медленно, словно тело слушалось только из вежливости. Я опустилась рядом. Сириус занялся чайником с таким видом, будто чай мог удержать дом от распада.       — Прими… мои соболезнования, — я вновь взяла Елену за руку. — Мария спасла мне жизнь. Мне жаль, что всё вышло так…       — Спасибо, Авелин, — Она кивнула. Пальцы мяли край платка. — Похороны и поминальный вечер были вчера… Драко приходил. Он… хороший мальчик.       — Да, я… им очень горжусь. Хотя мне больно, что я не смогла увидеть, как он рос. И повлиять на некоторые аспекты воспитания, как планировала.       — Аспекты? — Сириус поставил чайник на плиту. — Боюсь даже представить.       — Правильно боишься. В тебе наконец-то проснулся инстинкт самосохранения.       Елена слабо усмехнулась. Маленький звук, едва живой, но всё равно звук. Она смотрела на моё лицо, словно пыталась совместить две картинки: меня из прошлого и меня за этим кухонным столом.       — Ты… совсем не изменилась. Словно тебе всё ещё двадцать.       — Да, тело долго держали под наблюдением. Магия законсервировала его, предотвратив старение и… менее эстетичные процессы. Хотя ходить пока тяжеловато. Мне понадобится время, чтобы вернуть ту грацию, которой нас учили в детстве.       Елена снова усмехнулась, на этот раз мягче.       — Думаю, ты справишься. У тебя… всегда всё получалось, Авелин.       Хотелось возразить. Список провалов получился бы внушительным: Реддл, семнадцать лет, Северус в камере, Мария. Но она сидела напротив с красными глазами, и спорить с её памятью сейчас было жестоко.       Сириус поставил перед нами чай. Чашка звякнула о блюдце. Я обхватила фарфор ладонями, но пить не стала.       — Елена, — я осторожно подбирала тон, — я почти не знала Марию. Только несколько часов и по обрывкам фраз, но… за это время она успела сделать больше, чем многие взрослые за жизнь. Ты вырастила… сильнейшую волшебницу столетия.       Елена резко подняла голову. В её глазах вспыхнула боль — не благодарная, не мягкая. Живая, злая, материнская.       — А толку? Я не учила её ничему подобному, понимаешь? — Платок сжался в её руке. — Это началось на четвёртом курсе, когда она зачем-то пробралась за Гарри в лабиринт и вернулась с переломанными рёбрами, пролежав без сознания около недели. На пятом курсе она бросилась спасать Сириуса в Отделе Тайн и исчезла в Арке смерти, которая… выплюнула её, понимаешь? А на шестом… закрыла собой твоего племянника, защищая от режущего заклятия. А теперь… теперь…       Голос сорвался. Сириус подошёл к ней сзади и обнял за плечи. Елена вцепилась в его руку из необходимости удержаться на месте. Я смотрела на неё и не находила ничего достаточно умного.       — Она… очень храбрая девочка, Елена.       — Я знаю. — Она вытерла щёку платком, но слёзы тут же появились вновь. — Но это… не вернёт мне её.       Нет, не вернёт. И в этом вся чудовищная бесполезность правильных слов. Они могут быть точными, добрыми, красивыми. А мёртвые всё равно остаются мёртвыми.       Сверху раздался мужской голос:       — Элен? Дорогая, что-то случилось?       В кухню вошёл пожилой мужчина. Сначала я заметила трость. Тёмное дерево, потёртый набалдашник, медленный уверенный стук по полу. Потом — руки: сухие, жилистые, с выступившими венами. После — осанку. Возраст согнул бы многих, Азкабан — тем более, но Гектор Ламберте всё ещё держался прямо, с той особой светской выправкой, которую невозможно вытравить даже дементорам. Лицо иссекли морщины. Волосы поседели. Щёки впали, кожа стала тоньше, у глаз залегли тени, но взгляд остался знакомым: спокойный, внимательный, с той самой усталой насмешкой, которую я помнила по тренировкам ближнего круга. Он остановился в дверях.       — Мисс Малфой?       Пальцы на чашке сами сжались.       — Мистер Ламберте?       Елена перевела взгляд с отца на меня. В её лице появилось растерянное недоверие, болезненное и совсем неуместное за этим столом, где и так едва хватало места для чужих тайн.       — Вы… разве были близко знакомы?       Гектор прошёл к столу. Трость снова стукнула по полу. Сириус молча отодвинул для него стул, и на миг в его движении мелькнула такая осторожность, что я едва узнала прежнего Блэка. Впрочем, люди взрослеют. Иногда даже он.       — Я имел честь… учиться у мисс Малфой. Много лет назад.       Сириус вскинул бровь.       — Учиться?       Гектор сел, положил ладонь на набалдашник трости и повернулся ко мне.       — Да. До моего ареста мисс Малфой обучала меня боевой магии. Как и других Пожирателей. Только вот… делала это без явного удовольствия.       Его взгляд стал мягче. Насколько вообще мог стать мягким взгляд человека, прошедшего через Азкабан и сохранившего память о чужом лице под маской.       — Вас заставили, не так ли?       Воздух застрял в горле. Я пришла сюда за Гарри Поттером, за показаниями, за кусочком старой дружбы с Еленой, если мне повезёт. Не за тем, чтобы сесть за один стол с человеком, которого когда-то мысленно записала в покойники, чудовища и удобные доказательства собственной вины. Гектор Ламберте на кухне Гриммо, рядом с дочерью и Сириусом Блэком, помнящий Чёрную Розу лучше многих её «подопечных», оказался ударом под рёбра.       — Да, я… должна была выполнять эту роль, чтобы Реддл не убил моих родных.       Разговор стремительно уходил туда, где каждая фраза могла испачкать скатерть сильнее крови. Елена смотрела на меня всё пристальнее, а Сириус уже не усмехался.       — Как… вы поняли?       Гектор коротко усмехнулся. Без веселья. Без злобы. Так усмехаются те, кто давно привык отличать позу от раны.       — Вы смотрели на подопечных так, словно были готовы убить каждого на месте. Они принимали это за высокомерие. Им так было удобнее. Но вам было больно слушать их хвастовство. Я видел.       Он подвинул чашку ближе, но пить не стал.       — Поэтому я тогда сказал вам не сожалеть.       В памяти всплыл его голос. Борьба за счастье. Кровь. Жалость. Я тогда решила, что он благословляет жестокость, учит меня отбросить остатки совести.       — Я думала, вы имели в виду, что я должна убивать.       Елена резко повернулась ко мне.       — Папа… никого не убивал.       Я посмотрела на неё. Потом снова на Гектора. Не поняла.       — Что? Но ведь…       — Не совсем. Одного человека я всё-таки убил.       Елена опустила глаза. Платок в её пальцах смялся сильнее. Сириус напрягся, плечи стали жёстче, но он не вмешался. Гектор смотрел в чай, словно на поверхности мог найти более удобную версию прошлого.       — Я долго брал на себя грехи брата. Даррен работал в Министерстве и пытался усидеть на двух стульях, пока Реддл не победит окончательно. Со временем он начал убивать уже не из политических соображений, а из удовольствия. Мы были похожи внешне, а под маской никто особо не разбирался.       Стул подо мной скрипнул. Очень не вовремя. Хотя, пожалуй, мебель тоже имела право на потрясение.       — Вы обманули Реддла, чтобы попасть в ближний круг?       Гектор провёл большим пальцем по краю чашки. Ноготь чуть стукнул по фарфору.       — Откровенно говоря, до ближнего круга мне не было никакого дела. Но высший свет жесток, мисс Малфой. Приняв роль возле «Повелителя», я быстро заслужил признание людей, чьё уважение лучше бы выбросить в камин. Потом понял, что подписал себе приговор, а отступать… было поздно.       — Но зачем?       Он поднял взгляд. На миг передо мной сидел не старик с тростью и не бывший заключённый Азкабана. Просто отец. Уставший, страшно поздно расплатившийся за всё, что пытался удержать.       — Чтобы защитить дочь и жену. И сохранить хоть какое-то влияние на события, пока вся страна скатывалась в яму с гербом и мантиями.       Я смотрела на него и вдруг почувствовала странное, почти абсурдное родство. Мы сидели по разные стороны старой войны, носили разные маски, боялись за разных людей — и всё равно шли по одному проклятому коридору.       — Получается… мы с вами очень похожи.       Сириус тут же прищурился.       — Это чем же?       Я собралась. Спина выпрямилась сама, подбородок поднялся выше. Если уж рушить чужие представления, то с правильной осанкой.       — Так я член Ордена Феникса. Ты не знал?       Сириус уставился на меня. Потом коротко, неверяще рассмеялся. Смех вышел резким, почти злым, но больше от растерянности, чем от веселья.       — Ты? — Он попытался сдержаться, но хохот всё равно прорвался сквозь зубы. — Не смеши меня. Тебя не было ни на одном собрании и вообще…       — А ты подними старые бумаги Ордена. Найдёшь много интересного.       Смех оборвался. Елена смотрела на меня во все глаза. Гектор чуть приподнял бровь. Сириус замер с таким лицом, словно внутри него сцепились два желания: немедленно назвать меня лгуньей и всё-таки проверить, потому что я выглядела слишком довольной для пустого блефа.       — Сейчас проверим.       Он резко вышел из кухни. Шаги застучали по коридору, потом по лестнице.       — Люблю людей, ценящих документы, — я взяла чашку со знакомым узором и поднесла к губам.       — Ты правда была в Ордене? — Елена сжала платок на коленях.       — Да. Недолго, тайно и с большим ущербом для нервов Дамблдора. Прекрасные были времена.       Гектор негромко хмыкнул. Сириус вернулся с пергаментом. Старым, сложенным вдвое, покрытым несколькими слоями чар. Бумага выглядела так, словно пережила две войны, три переезда и не меньше сотни решений Дамблдора, за которые кому-нибудь стоило бы выпить. Он положил пергамент на стол и провёл палочкой над краем. На поверхности проступили имена. Некоторые — полные. Некоторые — сокращённые. Некоторые — только инициалы. Он склонился ниже. Лицо менялось по мере чтения.       Блэк склонился ниже. Лицо менялось по мере чтения: недоверие, раздражение, неприятное узнавание, потом то самое выражение, с которым обнаруживают в прошлом новую дверь, а за ней — Дамблдора с очередной тайной в руках.       — «А. К. М». Это ты?       Я подняла чашку в маленьком тосте.       — В точку.       Сириус тяжело выдохнул и опустился на стул.       — Великолепно.       — Согласна. Мне тоже нравится драматический эффект.       Блэк провёл рукой по лицу, зацепился пальцами за переносицу и на пару секунд прикрыл глаза.       — Вот же старик… Вечно брал кого попало…       Я медленно поставила чашку на блюдце.       — Ну знаешь ли…       Дверь в коридоре хлопнула, прервав нашу многообещающую перепалку.       — Сириус! Я дома!       Гарри Поттер ворвался на кухню с той спешкой, в которой ещё жила война. Волосы растрёпаны, очки чуть съехали, мантия застёгнута криво. На лице — усталость, упрямство и странная готовность снова броситься куда-нибудь, если кто-то неосторожно попросит. Он остановился, заметив меня.       — О, мисс Малфой. Здравствуйте. — Гарри моргнул, взгляд быстро прошёлся по моему лицу, рукам, чашке на столе. — Вам уже лучше? А как профессор Снейп?       Вежливый. Усталый. Поттер. И правда неприятно похож на Джеймса линией лица, волосами, резкостью движения. Но глаза всё портили. Или спасали. Смотря с какой стороны смотреть.       — О, всё хорошо, благодарю. Северусу лучше, однако я пришла сюда как раз из-за него. К тебе.       Гарри нахмурился и подошёл ближе.       — Ко мне?       — Ты можешь свидетельствовать на суде в его защиту? Слушание уже завтра.       Сириус резко поднял голову.       — Гарри не будет свидетелем, если не хочет. Тем более для Снейпа.       Поттер даже не посмотрел на него сразу. Сначала — на меня. Потом на старый пергамент Ордена на столе. На инициалы, всё ещё сияющие в списке. Затем снова на меня.       — Без проблем. Во сколько слушание? Я приду.       Радость ударила так неожиданно, что я встала и взяла его за руки раньше, чем успела оценить, насколько это приемлемо. Его ладони оказались тёплыми, с мелкими царапинами. Руки человека, пережившего финал истории и всё равно пришедшего домой пешком, а не на пьедестале.       — Спасибо, Гарри! Слушание завтра в десять утра. Не волнуйся, я как его адвокат не дам Визенгамоту давить на свидетелей.       Он смутился, но рук не выдернул. Только чуть неловко переместил вес с ноги на ногу.       — Вряд ли кто-то будет давить на меня, мисс Малфой…       — Можно просто Авелин. Я пока не могу привыкнуть к почтительным обращениям.       — Хорошо. — Он замялся, бросил быстрый взгляд на Сириуса, потом снова на меня. — А потом… вы не могли бы рассказать нам с ребятами вашу историю? Мы столько вас искали.       Я озадачено моргнула. Меня искали дети, пока я лежала где-то между жизнью, смертью и собственными воспоминаниями. Приятно, конечно. Немного пугает, но приятно.       — Ну конечно. А ты же знаешь, что Северус не убивал Дамблдора?       Сириус резко повернулся к нему.       — Чего?       Гарри кивнул — слишком спокойно для новости, от которой у Блэка едва не отнялась способность сидеть.       — Знаю. Он отдал мне часть воспоминаний, где разговаривал об этом с профессором. И я не знал, что он забрал меня тогда из дома. И что его об этом попросили вы.       Кухня замерла. Елена прикрыла рот платком. Гектор опустил взгляд в чашку. Сириус выглядел так, словно ему одновременно хотелось спорить, ругаться и пересмотреть лет двадцать личной ненависти. Очень неудобное занятие, сочувствую.       — В тот день… — Я сильнее сжала его руки. — Северус собирался предупредить твоих родителей об опасности, но не успел. Мне жаль, что я так и не смогла тебе помочь… Прости, Гарри.       Сначала он взглянул на наши сцепленные руки, затем на меня. В его лице мелькнуло усталое принятие человека, которому уже слишком много раз приходилось узнавать правду после похорон.       — Всё в порядке, Авелин.       Нет. Конечно, не всё. Ничего не в порядке. Мёртвые родители, сломанные жизни, годы войны, дети, вынужденные быть героями. Но он дал мне не оправдание. Разрешение дышать дальше.       — Спасибо.       Гарри осторожно сжал мои пальцы. Неловко, почти по-детски, но в этом жесте оказалось больше милосердия, чем во многих торжественных речах взрослых людей.       — И я буду свидетельствовать в пользу Малфоев. Могу поручиться за вашу семью. Я уже обсудил это с Кингсли, он в принципе поддержал мою позицию. И оставил мистера Малфоя под домашним арестом.       Я не сразу отпустила его руки.       — Что? Но… почему? Вы с Драко дружите?       — Не сказал бы. — Гарри скривился так, что стал ещё больше похож на школьника, пойманного между правдой и неловкостью. — Но он и миссис Малфой очень помогли нам. А Драко не только убил Нагайну, но и предупредил Орден о нападении Пожирателей прошлым летом. И…       Он бросил взгляд на Елену. Дальше можно было не продолжать. Кухня услышала имя и без произнесения. Адерли закрыла глаза, пальцы на платке сжались. Сириус упрямо смотрел в сторону чайника. Гектор опустил подбородок, пряча лицо в тени. Он делает это для той девочки, которой Драко был дорог. Для той, кто спасла меня и не пережила собственное спасение.       — Спасибо, Гарри. — Я выпрямилась, хотя мне в очередной раз стало тошно. — Я выражаю тебе благодарность как новый глава рода Малфой.       Елена моргнула.       — Ты теперь глава рода?! Серьёзно? Кто бы мог подумать…       — Представляешь? Люци не особо даже упирался. Устал, бедный. Поэтому пока у него отпуск, а все семейные активы — мои.       Сириус присвистнул.       — Магическая Британия страдала зря. Самое страшное случилось после победы.       — Завидуй молча, Блэк.       Елена посмотрела на меня, и в её глазах впервые за вечер мелькнула прежняя искра.       — Да ты теперь самая завидная женщина Англии, Авелин.       — Да! — Я подняла руку и показала кольцо. Да, хвасталась, хвастаюсь и буду хвастаться. — И Северус сделал мне предложение. Теперь официально.       Гарри взглянул на мою руку с живым любопытством. Елена осторожно взяла мои пальцы, повернула ладонь к свету. Кварц блеснул между нами мягко и упрямо. На её лице появилась улыбка. Нежная, болезненная, такая взрослая, что сердце сжалось уже по другой причине.       — Но вы же уже были помолвлены очень давно.       — Не совсем… Мы думали, что нам будет проще, когда война закончится, и… были счастливы просто так, без брака. Но теперь нам никто не будет мешать.       — Если только Визенгамот сжалится над ним, — буркнул Сириус.       Я медленно повернула к нему голову. У меня имелась готовая фраза про жалость, Визенгамот и его склонность говорить раньше, чем думать. Даже несколько фраз. Богатый выбор, роскошные перспективы. Но Гектор наклонил голову и вмешался раньше:       — Рад за вас, мисс Малфой.       Я улыбнулась ему. Устало, но честно.       — Благодарю.       Пора было уходить, иначе этот дом, траур, Елена, Гарри, старые бумаги Ордена и чужие признания окончательно разберут меня на части, а мне ещё требовалось совершить одно маленькое похищение. Практическое, без насилия. Почти.       — Ну, не буду отнимать ваше время.       Гарри нахмурился.       — Вы уже уходите?       — Да, нужно ещё кое-куда заглянуть. Увидимся завтра, Гарри. И…       Я повернулась к Елене. Вопрос застрял на секунду. До смешного простой. Детский даже.       — Мы теперь… можем видеться?       Она моргнула. Слёзы снова выступили у ресниц, но улыбка осталась. Настоящая. Тонкая, дрожащая, измученная, но живая.       — Конечно, Авелин.       Я обняла её на прощание. На этот раз мягче, без попытки удержать, спасти, утешить одним движением, как могла бы тогда, в Хогвартсе, после глупой ссоры, неудачного бала или очередной семейной драмы. Только теперь между нами лежали годы, похороны и взрослая боль, для которой не придумали приличной школьной формы.       Елена задержала меня на миг, потом отпустила. Пальцы скользнули по моему рукаву, словно ей нужно было убедиться, что я не исчезну сразу за порогом.       — Сириус, проводи Авелин до двери.       Тот, уже успевший откинуться на спинку стула с выражением человека, пережившего достаточно откровений на ближайшее десятилетие, поднял голову.       — Я? Она, между прочим, сама нашла сюда дорогу.       Она посмотрела на него. Всего лишь посмотрела. Он скрипнул зубами, но встал.       — Ладно. Не хотелось бы, чтобы госпожа «глава рода Малфой» заблудилась в коридоре и подала на нас в суд.       — Для суда мне хватит твоего гостеприимства, Блэк.       — Тогда тем более надо вывести тебя быстрее.       Гарри проводил меня до кухни взглядом, Гектор коротко кивнул, Елена снова прижала платок к губам. Я улыбнулась ей напоследок и вышла вслед за Сириусом.       В коридоре было темнее. Он шёл впереди, сунув руки в карманы. Плечи напряжены, шаг быстрый, но уже не тот мальчишеский — размашистый, вызывающий. В нём стало больше осторожности. Странно видеть, как люди, которых помнишь почти детьми, вдруг оказываются взрослыми.       У двери я остановилась. Вопрос поднялся сам. Непрошеный, тяжёлый, со вкусом старого серебра и чёрного семейного гобелена.       — Сириус, а… стало ли что-то известно о Регулусе?       Он замер, держась за ручку двери. Спина напряглась сильнее прежнего.       — С чего ты спрашиваешь? — Он обернулся не полностью, только через плечо. Голос стал грубее. — У тебя вон, будущий муж имеет все шансы загреметь в Азкабан, а ты вспоминаешь про бывшего же…       — Потому что он не «бывший жених», а мой друг.       Он резко повернулся.       — Друг? С каких это пор?       — Сириус, а ты вообще хоть раз интересовался жизнью своего брата после побега?       Он открыл рот, но не нашёл ответа. В коридоре над нами шевельнулся закрытый портрет. Из-под чёрной ткани донеслось недовольное бормотание, но даже этот дом, кажется, решил не вмешиваться. Я выдержала его взгляд.       — Хотя, насколько помню, ты и до этого мало что о нём знал.       Сириус побледнел не сильно, но заметно. Губы сжались. В глазах вспыхнула злость — горячая, привычная, защитная. Он явно собирался послать меня куда-нибудь очень далеко, желательно через весь Лондон и без права обратной трансгрессии. Не послал. Злость осела, оставив после себя усталость. И боль. С ней он справлялся хуже.       — Насколько я знаю, он погиб, пытаясь уничтожить крестраж. О подробностях не спрашивал.       У меня похолодело в конечностях. Крестраж. Регулус всё-таки узнал. Пошёл. Один. Глупый, упрямый, благородный мальчишка с холодным лицом и слишком тяжёлым сердцем. Видел больше, чем показывал, а потом просто ушёл умирать, никому ничего не сказав. Ни мне. Ни Северусу. Ни собственному брату, который теперь стоит в тёмном коридоре и делает вид, что подробности ему не нужны. Потому что знать подробности больно. Мне — тоже.       Я медленно выдохнула.       — Понятно.       Сириус открыл дверь. На пороге пахнуло вечерней сыростью, дождём и лондонским камнем. Я вышла на крыльцо.       — До встречи, Блэк.       — Ага, постарайся не разрушить Министерство до суда.       — Ничего не обещаю.

***

      Хогвартс после битвы выглядел так, словно великан наступил на чужую молодость. Коридоры были разбиты, в проломах стен тянуло холодом, где-то вдалеке стучали молотки и звучали приглушённые голоса.       Несколько приборов на столах в кабинете директора разбились. Один тихо тикал, выпуская сиреневый дым. Портреты спали или притворялись. Впрочем, один не притворялся.       — Здравствуй, Авелин, — Дамблдор в золотой раме смотрел на меня поверх очков-половинок так, словно знал о моём приходе заранее и уже успел подготовить снисходительную улыбку. — Хорошо выглядишь.       Я остановилась перед портретом, уперев руки в бока.       — Благодарю, профессор. Соскучились?       — Должен признать, твои появления всегда вносили в мою жизнь бодрость.       — Какая хорошая формулировка. Почти комплимент.       — Я старался.       Я оглядела крепление рамы. Тяжёлая. Зачарованная. Снять можно, если не слушать моральные возражения портрета, а я как раз пришла без настроения для морали.       — Но вы всё равно пойдёте со мной.       Дамблдор сложил пальцы перед собой.       — А я всё ждал, когда ты придёшь.       — Не волнуйтесь, я не буду вешать вас на своей кухне. Вам предстоит более практичная функция.       — Уже догадываюсь.       В соседней раме кто-то тихо фыркнул. Я щёлкнула пальцами — чары на креплении заскрипели, рама дёрнулась, потом подалась вперёд. Дамблдор даже не возмутился. Только смотрел на меня со старческой мягкостью, от которой в юности хотелось спорить громче, а сейчас — выставить счёт за всё недосказанное.       Портрет снялся со стены и завис передо мной.       — Однако, нам нужно ещё кое-куда заглянуть, — неожиданно выдал он.       — У вас уже есть какой-то план? — я удивленно вскинула брови.       Только посмотрите на него, давно помер, а всё ещё деятельный.       — У меня всегда есть план, мой старый друг, — Дамблдор деловито хмыкнул.       Не стоит напоминать, что планы у него тоже были так себе. Но и спорить с портретом перед похищением портрета — уже избыточная роскошь.       — Пошли, Авелин.       Я подхватила раму магией. Золотой край качнулся в воздухе, несколько директоров в соседних портретах возмущённо зашептались, но никто не решился высказаться громче. Видимо, даже мёртвые директора умели распознавать женщину, у которой завтра суд и крайне мало терпения.