Глава 85. Суд
15 мая 2026 г., 19:39
Я оставил дома не просто любимую женщину, а проблему национального масштаба. При обычных обстоятельствах такая формулировка могла бы показаться преувеличением. При нынешних — она была мягкой. Авелин менее суток назад очнулась и с совершенно серьёзным видом предложила уничтожить Азкабан. Теперь мне оставалось сидеть в Министерстве и думать, пошутила она или нет.
С ней подобные вопросы никогда не имели безопасного ответа. В Хогвартсе она называла незаконные эксперименты «дополнительной практикой». В Фолстоне — опасные формулы «черновиком». А вариант разрушения государственной тюрьмы прозвучал у меня над ухом так буднично, что я невольно занёс его в категорию вероятных. Министерству следовало опасаться не меня, но оно, как обычно, выбрало более удобную ошибку.
Наручники на запястьях мерцали синими рунами. Холодные. Аккуратные. Дорогая работа отдела, где всё ещё умели вкладывать бюджет в недоверие. Магия стягивала кожу тонкими кольцами, не давила, но напоминала о себе при каждом движении. Стоило повернуть кисть — руны вспыхивали глубже, словно делали пометку: жив, раздражён, способен к сопротивлению.
Комната для допроса была серой и лишённой попыток казаться приличной. Стол, два стула, зачарованное стекло под потолком, лампа над головой. В свете лампы столешница блестела пятнами старых царапин. На одном краю кто-то вырезал кривую букву «М». Либо память о другом заключённом, либо редкая честность интерьера.
Шея не болела. Под кожей держалась магия Авелин. Тёмная, прохладная, упрямая. Она не лечила меня мягко. Она приказала телу работать и, по всей видимости, тело решило не спорить. Дыхание не рвалось. Голос слушался. Лишь мышцы помнили яд и слабость, но это уже можно было спрятать под прямой спиной и плохим характером.
Дверь распахнулась резким рывком. Грюм вошёл без приветствия. Палочка в руке, шаг тяжёлый, уверенный. Магический глаз первым делом прошёлся по углам, потолку, стеклу, моим запястьям, воротнику. Затем вернулся к лицу. Живой глаз смотрел иначе — без суеты, с неприятной точностью. От него уклониться было труднее.
Он бросил папку на стол. Пыль поднялась тонким серым облаком и тут же осела на край стола. Грюм сел напротив, не сняв руки с палочки. Мы помолчали. Он раскрыл папку, даже не взглянув на первый лист. Пальцы легли сверху, придавив бумаги к столу. Шрамы на костяшках белели на обветренной коже.
Я ждал. Он тоже. В этом, пожалуй, и заключалась единственная вежливая часть нашего разговора.
— От тебя, Снейп, я ожидал чего угодно. Предательства, двойной игры, яда в котле, трупа в шкафу. Но сбежать с поля боя и армии Пожирателей, чтобы полыбызаться с воскресшей Малфой, — это новая форма падения даже для тебя.
Я позволил плечу едва заметно сместиться. Наручники тут же обиженно вспыхнули синим. Грюм скосил магический глаз на руны. Я — на его папку.
— Я тоже человек. Имею право на минуты мужской слабости.
Грюм глубину моего откровения не оценил и фыркнул. Вышло хрипло, с нажимом, больше похоже на предупреждение, чем на смех.
— Зубы мне не заговаривай.
— Пытаюсь понять, с какого пункта обвинения мы начали.
— С того, где ты ещё можешь говорить.
— Обнадёживает.
Он подался вперёд. Лампа резанула по шраму у рта, сделала его глубже. Пальцы Грюма сдвинули верхний лист на полдюйма, но взгляд так и не опустился в папку.
— Дамблдор.
Я удержал его взгляд. Спина уже начала возмущаться прямотой, но жаловаться ей никто не предлагал.
— Что именно?
— Не играй со мной в идиота. Малфой заявила, что ты его не убивал.
— Потому что я его не убивал.
Папка хрустнула под его пальцами.
— Это ты жене своей можешь в уши лить. Мне говори по факту.
— Она не моя жена. Пока что.
Грюм медленно втянул воздух через нос. Видимо, в Министерстве это считалось формой самообладания.
— Ещё одно уточнение такого уровня, и я начну жалеть, что в камере есть стул.
Я опустил взгляд на стол. Синяя руна на левом запястье мигнула и попала отражением в длинную царапину на дереве.
— Два года назад Дамблдор достал крестраж Реддла. Кольцо. Проклятье вошло в руку, затем — в магическое ядро. Полностью снять его было невозможно. Я остановил распространение, насколько позволяли зелья и заклинания. Выиграл ему время. Не жизнь.
Палец Грюма, до этого бивший по краю папки, застыл.
— Крестраж.
— Да.
— Удобно. Мёртвый директор, мёртвый Реддл и предмет, о нём половина Министерства до вчерашнего дня предпочла бы не слышать.
— Ваша половина Министерства много лет предпочитала не слышать многое.
— Снейп.
В горле на миг сжалось. Не боль — память о ней. Магия Авелин прошла холодной нитью под кожей и выровняла дыхание. Я медленно разжал пальцы.
— Проклятье всё равно убило бы Дамблдора. Он знал срок и использовал его. План состоял в моём приближении к Реддлу и сохранении места в Хогвартсе после захвата власти. Он считал вероятным, что Реддл поставит директором меня.
— И тот поставил.
— Да.
— А ты скромно принял кресло.
— В нагрузку к креслу шли Кэрроу, оккупация школы и ежедневный выбор между плохим решением и отвратительным. Скверный карьерный рост.
Грюм открыл папку на середине. На листе мелькнули строки, подписи, чьи-то поспешные пометки. Он заметил мой взгляд и повернул страницу к себе.
— На башне ты направил палочку в Дамблдора.
— Да.
— Произнёс убивающее проклятье.
— Формулу — да.
— И после зелёной вспышки он упал.
— Он сбросил себя сам. Невербальным толчком.
Грюм поднял голову. Магический глаз замер. Живой сузился.
— Повтори.
— Дамблдор в тот момент стоял у края. Я дал вспышку, не замкнув рисунок проклятия. Толчок сделал он сам.
— Изящно.
— У него была слабость к театральным решениям.
— Я видел следы Авады.
— Вы читали показания о зелёной вспышке.
— Поттер был там.
Пальцы на столешнице застыли. Хорошо. Лицо не изменилось. За последний год оно научилось держать форму лучше, чем большинство зелий — консистенцию.
— Под чарами. Обездвижен. Наблюдение в таких условиях редко отличается точностью.
— Но он видел тебя с палочкой.
— Так и планировалось.
— Кем?
— Дамблдором. Реддлом. Драко. Пожирателями на башне. Всеми, кому полагалось поверить в моё убийство.
Грюм смотрел достаточно долго, чтобы в комнате проявился каждый лишний звук: гул лампы, сухое дребезжание вентиляционных чар под потолком, лёгкое потрескивание рун на моих запястьях. Поток воздуха настроили плохо. В этом здании даже сквозняк работал по инструкции и с ошибками.
— Где твоя палочка, Снейп?
— Реддл забрал.
— Удобно.
— Вы уже это говорили.
— Повторю, если понадобится. Без палочки проверить твои байки трудно.
— Тогда проверьте тело Дамблдора.
— Тело похоронено.
— Придётся потревожить покойного. Насколько я помню, Реддл уже вскрывал гробницу.
Грюм захлопнул папку. Бумаги внутри ударили по картону глухо, резко. Мракоборец за дверью, если он там был, наверняка оживился. Жаль, аплодисменты в допросных не предусмотрены.
— Ты понимаешь, как это выглядит?
— У меня был год на изучение общественного мнения о себе.
— Не язви.
Я чуть наклонил голову. Наручники потянули запястья вниз, напомнив о весе металла и министерской любви к символам.
— Тогда задавайте вопросы, где очевидный ответ не занимает половину протокола.
Он откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло коротко, сухо. Магический глаз снова прошёлся по моим рукам, воротнику, лицу, задержался на рубце у горла. Живой глаз не двигался. В этом было неприятное преимущество Грюма: он умел смотреть сразу двумя разными способами.
— Директорство. Объясняй.
Я чуть сменил положение пальцев на столе. Руны на наручниках ответили слабым свечением.
— Что именно?
— Всего. Как убийца Дамблдора, Пожиратель смерти и человек Реддла внезапно оказывается тайным защитником школы. Мне нравятся сказки, Снейп, но обычно в них меньше крови.
— Кэрроу получили власть над наказаниями. Я ограничивал ущерб там, где мог.
— Там, где мог, — Грюм подцепил формулировку с неприятной точностью. — Удобно для отчёта. Пусто для дела.
Я сжал пальцы. Металл впился в кожу, холод прошёл выше, к запястьям. Хорошо. Боль всегда дисциплинировала лучше сочувствия.
— Провинившихся я отправлял к Хагриду, когда Кэрроу требовали карцеры. Распоряжения переписывал так, чтобы в них оставались лазейки. Отдельные проклятия запрещал под видом заботы об учебном процессе. Менял дежурства, если знал, что ученик не выдержит следующей встречи с Амикусом. Подписывал отказы. Убирал имена из списков. На бумаге наказания выглядели достаточно неприятными. На деле — их можно было пережить.
Грюм слушал без выражения. Только большой палец медленно прошёл по краю папки, зацепил угол листа и отпустил.
— Благородно.
— Нет, не благородно. Эффективно для выживания.
Он чуть наклонил голову. Магический глаз ушёл в сторону, живой остался на мне.
— И никто не знал?
— Чем меньше знали, тем лучше играли свои роли.
— Преподаватели тебя ненавидели.
— Имели право.
— Ученики боялись.
— Они и раньше не стремились украшать мой день своим обожанием.
— МакГонагалл была готова проклясть тебя в Большом зале.
— На её месте я поступил бы также.
— А ты сбежал из окна.
— Весьма удачно.
— За счёт чего?
Пауза вышла на удар длиннее нужного. Грюм заметил. Его пальцы замерли на папке, магический глаз щёлкнул и снова повернулся ко мне.
— Интересно.
— За счёт остаточной магии.
— Чьей?
— Моей.
— Врёшь.
Я поднял глаза.
— Тогда добавьте к остальным пунктам.
Лицо Грюма стало жёстче. Он не повысил голоса. В этом и была опасность.
— Авелин Малфой?
Имя легло на стол грубо, как улика. Мне захотелось забрать его обратно — из этой комнаты, из его папки, из министерского протокола. Желание идиотское, следовательно, вполне человеческое. Я убрал руки со стола. Наручники потянули вниз.
— Её магия когда-то проходила через меня. След остался глубже, осел в тканях и костях. Она самостоятельно изучила техники магического переливания, чтобы делиться избытком своей силы.
— Значит, ты вылетел из окна на магии женщины, которая ещё утром в чёрном дыму раскидывала Пожирателей по стенам, — Грюм прищурился. Магический глаз щёлкнул и остановился на моём воротнике. — Похожую дрянь использовал Реддл, когда летал без метлы. И его люди потом пытались повторить это с переменным успехом. Чёрный дым, рывок, исчезновение из точки удара. Очень характерный почерк.
Я провёл большим пальцем по краю наручника. Металл отозвался холодом. Сохранение этой магии в Реддле после потери тела само по себе было любопытным феноменом. Тело он отрастил заново — кости, ткани, кожу, кровь, жалкую пародию на человеческий облик. Но сила Авелин, видимо, осела глубже. Не в плоти. В самой структуре существа, если к нему ещё применимо это слово.
Она вливала в него магию и учила двигаться через чёрный дым, создала для него формулу, отдала достаточно, чтобы он превратил её дар в инструмент. Даже спустя годы Реддл пользовался её силой, как вор, уверенный, что украденное уже принадлежит ему по праву. Грюму такие подробности ни к чему.
— Ваша версия звучит эффектнее.
— Снейп.
— Если нужна краткость — да.
Он потёр переносицу двумя пальцами, затем снова взял папку. Видимо, особенности силы Авелин он решил опустить. После утренней битвы любая подробная оценка её магии неизбежно выводила к неприятному для Министерства выводу: она увлеклась настолько, что сильно облегчила работу всему корпусу мракоборцев и некоторые из людей Грюма ещё дышали именно благодаря этому. Признавать такое вслух в комнате для допросов было бы дурным тоном.
— У тебя всё время выходит одна картина. Ненависть к тебе — ширма. Убийство Дамблдора — спектакль. Директорство — прикрытие. Верность Реддлу — роль.
— Как я уже говорил, это было нужно для выживания.
— Чьего?
— Школы. Драко Малфоя. Поттера. Тех детей, кого ещё можно было удержать в живых.
— А Дамблдор? Его смерть тоже для выживания?
— Его смерть была неизбежна. Способ он выбрал сам.
— Удобно говорить за мертвеца. Он не возразит.
Я посмотрел на закрытую папку. В памяти всплыла полуулыбка Дамблдора — утомительная, всепонимающая, требующая невозможного с видом просьбы налить чай. Такая, что хочется поскорее её забыть.
— При жизни он возражал достаточно часто. После смерти, полагаю, продолжит при первой возможности.
Грюм нахмурился.
— Что это значит?
— У Дамблдора была раздражающая привычка оставлять дополнительные инструкции.
Он изучал меня ещё несколько секунд, потом снова открыл папку. На этот раз медленно, аккуратно. Шуршание бумаги стало громче.
— Допустим. Проклятье на руке. План. Башня. Самоубийственный спектакль. Лазейки для учеников. Всё это звучит складно, если слушать человека, умеющего врать лучше большинства.
— Благодарю за признание квалификации.
— Не радуйся. Проблема в другом.
Он поднял лист. Край бумаги был надорван, у верхнего поля расплылась чернильная клякса. Кто-то составлял протокол в спешке. Война закончилась, привычки остались.
— Прямых доказательств нет. Палочки нет. Дамблдор мёртв. Свидетели видели зелёную вспышку. Поттер видел тебя на башне. Преподаватели видели директора-Пожирателя. Ученики видели Кэрроу в школе. Пожиратели подтвердят твою верность Реддлу, если решат, что им это выгодно. Орден подтвердит твоё предательство, потому что ты сам потратил год на то, чтобы оно выглядело безупречно.
— Качественная работа, не находите?
— Я нахожу, что у тебя талант загонять себя в петлю.
— Профессиональная деформация.
Грюм поднялся. Стул отъехал назад с неприятным скрежетом. В соседнем помещении кто-то шагнул ближе к двери; пол едва слышно отозвался под чужим весом.
— На сегодня хватит.
Я поднял бровь.
— Уже?
— Не нарывайся.
Он собрал листы, выровнял пачку о край стола. Движение резкое, точное. Усталость держалась у него в плечах и выдавала себя лучше, чем раздражение.
— Ты многое рассказал, Снейп. Многое проверим. Но пока передо мной клубок из мёртвого Дамблдора, исчезнувших доказательств, школы под властью Пожирателей и женщины, которая врывается в задержание в халате и заявляет, что ты невиновен.
Я посмотрел на синие руны на запястьях.
— Звучит лучше, чем большинство министерских отчётов.
— Тебе смешно?
— Нет. Просто оценил глубину иронии.
Грюм остановился у двери.
— Я не верю тебе.
— Я в курсе.
Он открыл дверь, впустив в комнату полосу коридорного света. На пороге стоял мракоборец с усталым взглядом и палочкой в руке. Грюм обернулся вполоборота.
— Поднимайся. Посмотрим, сколько ещё несостыковок ты переживёшь до суда.
Я встал. Наручники потянули руки вниз, руны вспыхнули и погасли. Холодная нить магии у горла удержала дыхание ровным. Пальцы сами коснулись воротника. Грюм заметил.
— Что, болит?
— Нет.
— Жаль. Некоторых боль делает разговорчивее.
Я прошёл мимо него к двери.
— А некоторых — вежливее. Нам обоим не повезло.
Грюм хмыкнул за спиной. В коридоре пахло дымом, мокрым камнем и новой властью, которая ещё не успела придумать себе приличное лицо. Судя по всему, до вечера мне предстояло познакомиться с худшими образцами её мебели.
Одиночная камера оказалась честнее комнаты для допросов. Та хотя бы не притворялась местом, где ищут истину. Никакой мебели, способной вызвать эстетическое чувство. Никаких предметов, пригодных для убийства, побега или умеренного комфорта. Скучно. Практично. Вполне в духе послевоенного правосудия.
Наручники сняли только у двери камеры. На запястьях остались холодные следы, ровные, круглые, неприятно аккуратные. Я провёл большим пальцем по коже, посмотрел на красноватую полосу и сел на койку.
Палочки нет. Нормального зелья нет. Зато есть редкая возможность слушать, как за стеной кто-то кашляет, ругается и пытается убедить мракоборца, что его арестовали по ошибке. Судя по голосу, по ошибке арестовали минимум половину уцелевшей армии Реддла. Трогательное единодушие.
Когда ближе к ночи в коридоре послышались знакомые быстрые шаги, я поднялся раньше, чем успел приказать себе сидеть. Авелин появилась за решёткой собранная и без видимых следов разрушения Министерства, что уже следовало записать в положительные итоги дня. Она выглядела так, словно за несколько часов успела договориться с бюрократией, напугать пару чиновников и назвать это умеренным подходом.
Я смотрел на неё через чары и впервые за сутки позволил себе выдохнуть глубже. Она ничего не взорвала. Никому, при мне, не угрожала. Даже улыбнулась — устало, упрямо, с тем оттенком нежности, из-за которого камера на миг потеряла всякое значение. Камень, решётка, ночь, допросы — всё ушло на задний план. Осталась она по ту сторону чар и моё нелепое, острое желание коснуться хотя бы пальцев.
На следующий день она принесла яблочный пирог. Министерство, судя по всему, пережило это хуже, чем мой арест. Корзину проверяли так долго, что пирог мог бы потребовать официального статуса задержанного. Авелин, конечно, добилась своего.
Когда она передал корзину через разрешённый проём, я открыл ткань и замер. Корица. Яблоки. Тонкая кислинка. Тесто, подрумяненное у края сильнее, чем она обычно признавала допустимым.
Я не ел её пироги столько лет, что успел убедить себя: вкус исчез из памяти. Остались только обрывки — кухня, её пальцы в муке, раздражение из-за моего замечания о температуре, смех, запах дрожжей на запястье.
Вкус вернулся с первого кусочка. Пришлось опустить взгляд на корзину и заняться крошками с вниманием исследователя, обнаружившего редкий ингредиент. Иначе Авелин заметила бы. А ей и без того нравилось замечать во мне лишнее.
Хотя выбил из равновесия не пирог. Авелин пришла в чёрном костюме. Чужой для неё образ и в то же время до оскорбительного её: строгость Абраксаса, холодная практичность Люциуса, женская дерзость, с которой она присвоила всё это и сделала опаснее. Каблуки добавляли ей роста, а мне — причин ненавидеть решётку.
После её ухода камера стала менее терпимой, чем я пытался себе внушить днём ранее. Я сел на кровать, развернул выданный по требованию Уголовный кодекс Магической Британии и открыл раздел об измене, пособничестве тёмным организациям и военных преступлениях. Приятное чтение для человека, которому предстояло слушание. Особенно если этот человек уже провёл день в обществе Грюма и его таланта повторять вопросы до полного истощения собеседника.
Люпин появился ближе к вечеру. В руках у него была новая папка, под глазами — тени, на кардигане — след чернил у рукава. Вид человека, добровольно взявшего на себя роль посредника между мной, Авелин и Министерством, становился всё более назидательным. Он остановился у решётки и посмотрел на раскрытую книгу.
— Ты правда это читаешь?
Я перевернул страницу.
— Нет. Угрожаю тексту взглядом.
Люпин вздохнул и прислонился плечом к стене. Мракоборец в конце коридора бросил на нас косой взгляд, оценил папку в руках Римуса и отвернулся. Видимо, ему уже объяснили, что разговоры со мной входят в чужие обязанности. Редкий случай, когда человек выжил в войне и всё равно получил наказание.
— Северус, домашнего ареста не будет.
Я поднял глаза от статьи о злоупотреблении тёмной магией.
— Какая проницательность. А я ещё не успел начать торг.
— Ты особо опасный преступник.
— Чем опасный? У меня даже палочки нет. Или вы всерьёз опасаетесь, что я пойду воскрешать Реддла и захватывать Хогвартс по второму кругу? Мне, по-твоему, заняться нечем?
Люпин потёр переносицу. Жест у него становился всё увереннее. Ещё немного практики — и он мог бы претендовать на должность штатного страдальца при Министерстве.
— Чем ты планируешь заниматься, я уже по вашим разговорам понял.
Я закрыл книгу пальцем, чтобы не потерять страницу.
— И не стыдно подслушивать?
— Ты флиртовал через решётку в присутствии свидетеля.
— Значит, свидетель должен понимать, что общественного вреда я приносить не собираюсь. Можете наложить чары на мой дом, поставить мракоборца у двери, выдать мне расписание прогулок до кухни. Я проявлю редкую гражданскую сдержанность.
— Снейп, ты всегда был такой болтливый?
— В обществе идиотских решений — да.
— Может, на допросах будешь так разговаривать?
— Я и так ему всё рассказал. Он вторые сутки спрашивает одно и то же без зачатков конструктивного диалога. Ты хотя бы не фыркаешь, когда я отвечаю.
Люпин опустил папку на согнутую руку и посмотрел на меня внимательнее.
— Это у тебя называется «всё рассказал»?
— Основное.
— Основное у тебя звучит так, что потом трое человек ищут валерьянку.
— Авелин бы сочла это хорошим результатом.
— Авелин вообще принесла в камеру пирог.
— В отличие от Министерства, она понимает мои приоритеты.
Он устало качнул головой. На этот раз в движении появилась не служебная досада, а настоящее недоумение.
— То есть ты все эти годы был холостяком, потому что…
Я медленно поднял взгляд. Люпин осёкся, но поздно.
— В отличие от некоторых, я не был холостяком лет с шестнадцати. И если я не обсуждал с вами личную жизнь за кружкой сливочного пива на кухне Гриммо, это не значит, что её не существовало.
Он принял удар без возмущения. Даже с виноватым интересом. Раздражающее качество — не огрызаться в ответ, когда собеседнику уже подобрана хорошая следующая реплика.
— А выглядело наоборот.
— Значит, план Дамблдора спрятать Авелин от Реддла сработал. Спасибо ему хотя бы за это.
За дальней дверью кто-то глухо выругался. Люпин дождался, пока мракоборец пройдёт мимо, и снова повернулся ко мне.
— Почему вы тогда не поженились сразу после школы?
Я захлопнул кодекс. Обложка ударила по койке резче, чем требовалось.
— В тебе резко проснулось любопытство или тебя жена заставила?
Люпин отвёл взгляд к папке. Пальцы прошлись по краю бумаги.
— Подловил. Доре очень интересны подробности. Мне — пять минут тишины после бесконечного рабочего дня.
— Тогда отпусти меня под домашний арест. Распишу всё по датам. Можешь даже спросить у Авелин, она такие вещи рассказывает охотнее.
— Нет.
— Тогда не приставай с глупыми вопросами и не отвлекай.
— От чего? — Он кивнул на книгу. — Ты потребовал Уголовный кодекс и изучаешь его с таким видом, словно собрался преподавать волшебное правоведение.
— У меня послезавтра суд. Я готовлюсь. Принимая меня в Орден, Дамблдор не предупреждал, что придётся сидеть в камере и терпеть Грюма с его допросами.
— А зачем ты вообще вступал?
Вопрос вышел ровным. Без школьной резкости, без старой привычки слышать во мне врага заранее. Возможно, поэтому раздражение не успело вспыхнуть. Я вернул взгляд к книге, но строки уже расплывались в тёмные полосы.
— Я занял роль, которую исполняла Авелин.
Люпин не перебил.
— Она следила за ближним кругом и Реддлом, потому что была к нему ближе всех.
Последняя фраза легла тяжело. В камере стало теснее, хотя стены не двинулись. Люпин сжал папку так, что край бумаги выгнулся.
— И он… правда собирался надругаться над её телом?
Я не повернулся. На стене напротив у пола тянулась тонкая трещина. Удобная точка, чтобы смотреть в неё и не разбить кому-нибудь лицо о решётку.
— Не знаю. И думать об этом не хочу.
Люпин молчал. В дальней камере кто-то кашлянул, затем быстро затих. Видимо, даже преступники иногда чувствуют, когда лучше не дышать громко.
— Люциус считал, что Реддл мог вырвать её сердце. Из-за силы. Из-за ценности. Из-за своей мерзкой тяги разбирать людей на полезные части. — Я провёл пальцами по краю закрытой книги. — Но его… интересовало не только сердце.
Римус опустил взгляд. На этот раз у него хватило ума не заполнять паузу сочувствием. Несколько секунд он стоял неподвижно, потом оттолкнулся от стены.
— Понял. Тогда готовься, раз тебе это нужно.
Он ушёл. Дверь в конце коридора закрылась, шаги стихли. Я остался с кодексом и пирогом, от которого на салфетке сохранилась последняя крошка.
На самом деле исход заседания тревожил меня меньше, чем следовало. Если Авелин взялась за дело, она дойдёт до конца. Не из веры в справедливость, а из чистого упрямства, гордости и личного оскорбления, нанесённого самим фактом моего заключения. Этого набора обычно хватало, чтобы сдвинуть более тяжёлые вещи, чем Визенгамот.
Вопрос был не в том, справится ли она. А в том, что она сделает, если кто-нибудь в зале её разозлит. У меня имелся обширный опыт наблюдения за Авелин рядом с ближним кругом. Запугивание давно стало для неё не приёмом, а частью манеры общения. Подбородок чуть выше. Взгляд холоднее. Голос ровнее. Пауза перед ударом, от которой убийцы внезапно вспоминали о ценности вежливости. В Визенгамоте этот метод, вероятно, не одобрят. Жаль. В такие минуты она особенно красива.
Утро перед заседанием началось с ключа в замке и Люпина за решёткой. За последние трое суток он успел появиться в моей жизни чаще, чем за весь год преподавания в Хогвартсе. Тогда его присутствие хотя бы ограничивалось редкими взглядами через преподавательский стол. Теперь он считал нужным приносить папки, новости и ценные наблюдения о моей личной жизни. Прогресс явно выбрал неверное направление.
В руках у него был длинный чехол из плотной чёрной ткани. Под глазами лежали тени, на рукаве кардигана всё ещё темнел след чернил. Вид у него был помятый, но собранный: поспал на час больше обычного и уже успел пожалеть об этом оптимизме.
— Вот. — Он передал чехол через разрешённый проём. — Твой защитник передала и велела сказать, что не потерпит, если ты явишься в зал в тюремной робе.
Я взял чехол. Новая ткань, лавка портного и едва различимый след Авелин. Слабый. Упрямый. Достаточный, чтобы пальцы задержались на застёжке дольше, чем следовало.
— А почему она сама не пришла?
Люпин посмотрел на меня поверх решётки.
— Она хотела.
— И?
— Не может же она смотреть, как ты переодеваешься.
Я поднял взгляд.
— Я не против.
Он закрыл глаза на один вдох. Театрально. Убедительно. Человек, уставший от чужой помолвки, имел право на малую сцену.
— Кто бы сомневался. Но нет. Вы меня, откровенно говоря, за эти дни достали.
— Отпустил бы под домашний арест — носил бы бумажки за Кингсли со спокойной душой.
— Ага. Конечно. — Люпин постучал костяшками по прутьям. Чары вспыхнули синим и тут же погасли. — Переодевайся и пошли.
Я развернул чехол на койке. Чёрный костюм-тройка. Новый. Безупречный крой, плотная ткань, строгий жилет, рубашка цвета слоновой кости — Авелин, видимо, решила, что однотонный чёрный сделает из меня не обвиняемого, а готовый некролог. Пуговицы матовые, без лишнего блеска. Ворот рассчитан так, чтобы закрыть рубец на шее и не давить.
На мгновение я представил, как она выбирала ткань. Наверняка с тем же деловым выражением, с каким объявила себя моим защитником. Портной, вероятно, получил указания, несколько угроз приличного вида и щедрую оплату за скорость.
Люпин ждал снаружи, отвернувшись к коридору с преувеличенным благородством. Когда я вышел к двери камеры уже в костюме, он достал наручники. Те же синие руны. Чистые, холодные, с неприятной готовностью сомкнуться на запястьях. Люпин взял мою левую руку осторожнее, чем мракоборец вчера. Это раздражало. Грубость легче переживать: она не требует признательности.
Металл сомкнулся с коротким щелчком. Магия прошлась по коже, проверила пульс, силу, остаточные следы заклинаний. Второй браслет лёг на правое запястье. Руны вспыхнули и установились ровным светом.
— Туже не надо.
Люпин убрал палочку.
— Я и не собирался.
— Редкий приступ милосердия?
— Практичности. Если Авелин увидит синяки, она начнёт с меня.
Справедливо.
Мы пошли коридором. В общих камерах за решётками стало тише. Кто-то повернул голову. Кто-то резко отвернулся. Один задержал взгляд на моём костюме, потом на наручниках, и отвёл глаза с выражением, не требующим перевода.
Министерство за ночь не стало менее уродливым. Каменные стены нижних уровней пахли сыростью, копотью и нервным потом. На поворотах стояли мракоборцы. Некоторые узнавали меня, и по их лицам проходила одна и та же короткая цепочка: ненависть, сомнение, любопытство, снова ненависть — уже менее уверенная. Дамблдор умел оставлять после себя неудобства даже мёртвым.
Люпин шёл рядом, держа дистанцию на полшага. Формально — сопровождал. На деле — следил, чтобы я не рухнул, не исчез и не сказал что-нибудь, из-за чего Авелин потом придётся защищать меня ещё и от нового обвинения в оскорблении должностного лица.
В лифте нас было трое: я, Люпин и молодой мракоборец у панели. Парень так старательно не смотрел на меня, что это стало отдельным видом внимания. Я не удержался:
— Я не кусаюсь.
Мракоборец вздрогнул. Люпин бросил на меня предупреждающий взгляд.
— Северус.
— Что? Забочусь о психологическом состоянии сотрудников Министерства.
— Лучше не надо.
— Поздно. Я уже проявил человечность.
Парень уставился в панель лифта с такой сосредоточенностью, словно там открылась тайна мироздания. Лифт дёрнулся вверх.
В Атриуме стоял шум. Деловой, усталый, послевоенный. Каждый шаг отдавался рядом с чужими потерями. На стенах ещё оставались следы заклинаний. Временные стойки, пачки папок, люди с красными глазами, мантии разных отделов, мракоборцы у колонн. Новая власть собирала себя из обломков старой и делала вид, что знает порядок действий.
К залам Визенгамота вёл коридор с высоким сводом. Света там оказалось больше. Неприятное решение. Обвиняемым, видимо, полагалось подходить к суду в лучах символического правосудия. Авелин ждала у дверей. Я заметил её раньше, чем она успела повернуться. Чёрная парадная мантия, строгий костюм, папка в руках. На фоне тёмной ткани она казалась бледнее, холоднее, собраннее — новый глава рода среди людей, ещё не успевших осознать масштаб бедствия.
Она увидела меня и выпрямилась. Лицо тут же приняло деловое выражение. Взгляд опустился к папке, но губы выдали её с неприличной честностью.
Мне захотелось снять наручники голыми руками. Очень дурная идея. Синие руны, Министерство, Визенгамот, свидетели, Люпин за плечом. Всё это, к сожалению, существовало.
Авелин шагнула ближе. Взгляд прошёлся по моему лицу, вороту, плечам, запястьям. На наручниках задержался. Пальцы на папке побелели. Люпин заметил и чуть сдвинулся между нами и ближайшим мракоборцем. Умнеет.
— Мистер Снейп, всё в порядке? Костюм подошёл?
Формальный тон продержался у неё ровно до моего имени. На последнем слоге голос смягчился. Ничтожная деталь. Достаточная, чтобы я перестал слышать всё остальное.
— Вполне.
Она кивнула так серьёзно, будто обсуждала пункт защиты, но пальцы на папке сжались сильнее.
— Хорошо. Я рада.
Я позволил себе осмотреть её в ответ. Тот же замысел, что и позавчера: Абраксас в женском исполнении, если бы тот обладал лучшим чувством юмора и куда более опасной магией. Строгий жилет, чёткая линия плеч, дорогая ткань, мантия с родовой сдержанностью вместо украшений. Волосы уложены аккуратно, но одна светлая прядь всё равно выбилась у скулы Неприятно признавать, но сходство с отцом было. Не в лице — в манере занимать пространство так, словно оно уже принадлежит ей по документам, крови и раздражению. Впрочем, Авелин портила этот образ живыми глазами.
На ногах у неё были не те высокие каблуки, а сдержанные тёмные туфли, удобнее, ниже, разумнее. Разочарование оказалось настолько неуместным, что я тут же счёл его медицинским последствием укуса Нагайны.
— Вы сегодня без каблуков, мисс Малфой?
Она хмыкнула. Взгляд мгновенно потеплел, хотя лицо осталось почти официальным.
— Боюсь, если заседание затянется, мои ноги просто сойдут с ума. Но раз они вам так понравились, я могу надеть их… позже.
Пауза перед последним словом заслуживала отдельного обвинения. За моей спиной Люпин издал звук сдавленного страдания. Я наклонил голову, не убрав самодовольства из голоса.
— Будьте так добры.
Авелин прикусила внутреннюю сторону щеки, удерживая улыбку. Плохо удерживая. На скулах появился лёгкий цвет. Её взгляд на миг скользнул к моим губам, затем к наручникам — и деловитость вернулась резче. Она подошла ближе, насколько позволяли приличия, чары и терпение Люпина.
— Они не давят? — Авелин кивнула на наручники.
— Не сильнее министерской логики.
Пальцы её дрогнули, словно хотели проверить руны самостоятельно. Она удержалась. Героическое достижение для женщины, однажды предложившей уничтожить Азкабан в качестве запасного плана.
— Я постараюсь снять их как можно скорее.
— Звучит многообещающе.
— Северус.
В её голосе появилось предупреждение, от которого я едва не улыбнулся. За последние сутки она успела вернуться к привычке произносить моё имя как замечание за плохое поведение.
— Что?
— Веди себя прилично.
Я посмотрел на наручники, потом на двери Визенгамота.
— В текущих обстоятельствах это требование лишено вкуса.
— У меня суд. Не порти мне удовольствие.
— Тебе это доставляет удовольствие?
Авелин подняла папку чуть выше, и в глазах вспыхнул знакомый опасный блеск.
— У меня есть дело с политическим скандалом, несколько свидетелей, Визенгамот, полный людей, уверенных, что они главные в комнате, и донельзя красивый обвиняемый. Конечно, доставляет.
Люпин закатил глаза.
— Нет, это невозможно. Вы оба невыносимы. Всё, идите.
Авелин повернулась к нему с безупречной вежливостью.
— Благодарю за сопровождение, Римус.
— Я делаю это ради мира в Министерстве.
— Очень благородно.
— Нет, испуганно. Мне хватило твоих морализаторских усилий в школе.
Я всё-таки усмехнулся. Авелин посмотрела на меня, и на секунду всё лишнее исчезло снова: двери, мракоборцы, шум, Люпин, чары на запястьях. В её взгляде стояли усталость, страх, решимость и такая гордость, что мне стало неловко заранее.
Она наклонилась чуть ближе.
— Я вытащу тебя отсюда.
— Знаю.
— Даже не сомневаешься?
— Я хорошо знаком с твоим отношением к препятствиям.
Она улыбнулась уже открыто. Быстро, до неприличия счастливо у дверей суда.
— Тогда пойдём, мистер Снейп.
Двери Визенгамота раскрылись. Старый зал не изменился в главном: камень всё так же любил холод, скамьи поднимались ярусами вверх, факелы давали больше драматизма, чем света. В центре стояло кресло, с которого сегодня убрали цепи. Видимо, кто-то решил, что наручников достаточно для одного сомнительного заключенного. Щедро.
На верхнем уровне сидел Кингсли Бруствер. Без излишнего блеска, без министерской позолоты, с мантией, ещё не успевшей впитать в себя привычку власти. Справа от него — Гризельда Марчбэнкс, сухая, маленькая, с таким взглядом, каким проверяют не показания, а грамматические ошибки в чужой душе. Слева расположился Тиберий Огден, старый, бледный, с пальцами, сжатыми на трости. Ниже — Гавейн Робардс, временно представлявший обвинение, Арчибальд Фортескью из юридического отдела, ведьма с серебряной цепью секретаря на груди — Эдвина Спиннет, и ещё несколько лиц, часть из которых явно провела ночь не во сне, а среди бумаг и попыток понять, кто теперь имеет право отдавать приказы.
Авелин шла рядом. Я слышал её шаги — ровные, упрямые, с тем особым ритмом, где угрозы было больше, чем в половине министерских формулировок. Расстояние между нами оставалось выверенным до дюйма: достаточно приличным для зала суда и достаточно вызывающим для всех, кто умел смотреть. Она стояла не при обвиняемом. Со мной. Неприлично приятно.
Люпин остался у входа. По напряжению его плеч можно было понять: он уже сожалеет, что не выбрал работу с бумажками в самом дальнем кабинете.
— Заседание Визенгамота по делу Северуса Тобиаса Снейпа, проживающему по адресу Вересковый утёс, дом девять, Фолстон, графство Нортумберленд, объявляется открытым.
Эдвина Спиннет поднялась, развернула пергамент. Голос звенел натянуто, как струна перед разрывом.
— Первое дело после битвы за Хогвартс. Обвинения: участие в деятельности террористической организации, известной как Пожиратели смерти; пособничество Тому Марволо Реддлу; незаконное занятие должности директора школы чародейства и волшебства Хогвартс при оккупационном режиме; содействие применению тёмной магии в отношении несовершеннолетних; убийство Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора.
По залу прошёл тяжёлый шорох. Авелин не шелохнулась. Я сел на предназначенный мне стул. Наручники отозвались холодом, руны зажглись ярче, проверяя, не решил ли обвиняемый умереть от скуки до окончания вступительной части. Рядом оставили второе место — для защитника. Авелин положила папку на стол перед собой, села и лишь тогда посмотрела на меня. Взгляд прошёлся по шее, рукам, лицу.
Осталась недовольна. Значит, выглядел я вполне пристойно.
Кингсли смотрел прямо, без театрального нажима. В этом было больше уважения, чем я рассчитывал получить от Министерства за ближайшие лет десять.
— Мистер Снейп, признаёте ли вы вину по перечисленным обвинениям?
— Нет.
Одно слово легло в зал сухо — без героизма, раскаяния и всего, что они, вероятно, хотели бы услышать.
Гавейн Робардс поднял пергамент.
— Обвинение просит учесть, что мистер Снейп в течение многих лет состоял в рядах Пожирателей смерти, носил Тёмную Метку, находился рядом с Томом Реддлом после убийства Альбуса Дамблдора и занимал должность директора Хогвартса в период, когда в школе применялись телесные и магические наказания к ученикам.
Авелин чуть повернула перо между пальцами.
— Защита просит учесть, что обвинение перечисляет факты без связи с мотивами, обстоятельствами и доказуемыми последствиями. Мистер Снейп не отрицает сложного прошлого. Я не собираюсь строить линию защиты на сказке о невинном человеке, случайно оказавшемся рядом с войной.
Гул стал тише. Она поднялась. В этот момент зал начал слушать иначе. Даже те, кто пришёл сюда заранее ненавидеть меня, перенесли внимание на неё. Ошибка. Авелин обожала, когда люди сами давали ей пространство.
— Я собираюсь доказать, что Северус Снейп в решающий период войны действовал против Реддла. Что смерть Альбуса Дамблдора была заранее спланированным спектаклем. Что пребывание мистера Снейпа в Хогвартсе позволило сохранить жизни учеников. И что итоговая победа над Реддлом без сведений, переданных мистером Снейпом Гарри Поттеру, была бы невозможна.
Марчбэнкс склонила голову. Огден медленно постучал пальцами по трости. В верхнем ряду кто-то зашептался и тут же умолк после взгляда Кингсли.
Я смотрел на Авелин и приходил к неприятному выводу: ей опасно давать зал, публику и юридическое основание говорить обо мне вслух. Она быстро начинала получать удовольствие. Ещё немного — и Визенгамот сам подпишет капитуляцию, лишь бы она перестала произносить «мистер Снейп» таким голосом.
— Защита вызывает первого свидетеля, — Авелин повернулась к двери. — Гарри Джеймса Поттера.
Имя ударило по залу сильнее молотка. Двери открылись. Поттер вошёл под взглядами Визенгамота, мракоборцев и нескольких людей, привыкших смотреть на него как на знамя. Я медленно перевёл взгляд на Авелин. Она уткнулась в записи с видом крайней занятости. Плохо уткнулась. С уголком листа она обращалась так, словно тот был виноват в её самодовольстве.
Поттер выглядел усталым и непривычно взрослым. Костюм сидел на нём лучше любой школьной мантии за семь лет. Авелин, судя по всему, решила одеть всех, до кого дотянулся её кошелёк с фамильным золотом. Очки чуть сползли на переносицу, волосы сохранили привычную войну с расчёской. Некоторые бедствия магия не исправляет.
Он сел на свидетельский стул рядом со мной — достаточно близко, чтобы я заметил царапины на костяшках и лёгкую дрожь пальцев.
Поттер повернул голову.
— Здравствуйте, профессор.
На удивление, почти радушно. Странный день. Я кивнул.
— Мистер Поттер.
Несколько членов Визенгамота переглянулись. Видимо, ожидали шипения, проклятий или хотя бы напоминания о школьных эссе. Жаль лишать публику развлечения, но у меня уже имелось обвинение в убийстве. Добавлять к нему педагогическую мелочность было бы дурным вкусом.
Авелин подошла к центру зала.
— Мистер Поттер, расскажите Визенгамоту, при каких обстоятельствах вы видели мистера Снейпа в Визжащей хижине.
Поттер снял очки, протёр их краем рукава, водрузил обратно. Пальцы перестали дрожать. Мальчик, пришедший ко мне умирать в чужую войну, исчез. Перед залом сидел человек, переживший ночь, после которой возраст перестаёт иметь значение.
— Мы с Роном Уизли и Гермионой Грейнджер пришли туда во время битвы. Профессор Снейп был ранен Нагайной. Реддл оставил его умирать.
Слово «профессор» прозвучало у него без прежней злобы. Действительно, странный день. Ещё чуть-чуть и я приду к закономерному выводу, что Авелин его подкупила.
— Что произошло дальше?
— Мы попытались остановить кровь. У нас и профессора было противоядие. Гермиона залечивала рану. Потом профессор отдал мне воспоминания.
Поттер достал из внутреннего кармана маленькую склянку. Серебряные нити внутри медленно шевелились в свете факелов. Зал снова зашумел. Несколько человек подались вперёд. Один из старших членов Визенгамота прищурился так резко, что очки съехали к кончику носа.
— Эти воспоминания касались разговора профессора Снейпа с Дамблдором. Я узнал, что во мне была часть души Реддла. Последний крестраж. Без этих сведений я бы не пошёл в Запретный лес. Реддл не попытался бы убить меня сам. Его проклятие не уничтожило бы эту часть души.
Он перевёл взгляд на меня.
— Я бы хотел вернуть их профессору.
Вот уж великодушие, к которому жизнь меня не готовила.
Гавейн Робардс поднялся.
— Воспоминания могут быть изменены. Память — ценный источник, но не окончательное доказательство. Тем более если передана человеком, находившимся при смерти.
— Обвинение верно указывает на ограничение, — Марчбэнкс сложила руки на коленях. — Самостоятельной силы этого доказательства недостаточно.
Поттер сжал склянку. Авелин даже не моргнула. Достала из папки другой лист и отложила его в сторону. Слишком спокойная. Очень дурной признак. В таком состоянии она обычно либо уже всё предусмотрела, либо собиралась разнести чужую логику по составным частям.
— В таком случае защита вызывает второго свидетеля, — она подняла голову к верхнему ярусу. — Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора.
На этот раз зал не зашумел, он взорвался. Кто-то вскочил. Огден выпрямился так резко, что трость ударила по полу. Спиннет уронила перо. Кингсли поднял руку, требуя тишины, но Авелин уже достала из внутреннего кармана маленькую фотографию.
Я узнал её раньше, чем она успела взмахнуть рукой. Золотая рама развернулась из плоской карточки, выросла, тяжело качнулась в воздухе и опустилась на свидетельский стул, откуда Поттер благоразумно пересел в зал. Дамблдор в раме поправил очки-половинки и оглядел Визенгамот с мягким интересом.
Конечно. Я целый год слушал этот портрет в кабинете директора. Он капал мне на нервы с выдержкой, достойной отдельного раздела в перечне запрещённых пыток. Теперь Авелин принесла его в суд. Стоило догадаться сразу.
— Доброе утро, — Дамблдор сложил руки на животе. — Хотя после подобной ночи формулировка, признаю, несколько смела.
Грюм на боковой скамье мракоборцев пробормотал нечто совершенно неприличное. Кингсли постучал молотком.
— Портреты не являются свидетелями в полном юридическом смысле.
— Защита это понимает, — Авелин осталась стоять рядом с рамой. — Но портрет Альбуса Дамблдора может подтвердить внутреннюю логику плана и указать на сведения, проверяемые иными способами.
Дамблдор слегка наклонил голову.
— Благодарю, Авелин. Ты всегда умела формулировать мои посмертные обязанности лучше меня.
— Не злоупотребляйте благодарностью, профессор.
Я закрыл глаза на секунду. Они уже начали.
— Профессор Дамблдор, — Авелин повернулась к нему, — планировали ли вы свою смерть на Астрономической башне?
— Конечно, планировал.
По залу прошёл новый шорох, уже слабее прежнего. Люди быстро привыкают к невозможному, если оно говорит уверенным голосом и имеет золотую раму.
— Зачем?
— Проклятье на моей руке было смертельным. Северус сдерживал его дольше, чем можно было надеяться. Но исход не изменился бы. К тому времени Том Реддл поручил Драко Малфою убить меня. Я счёл необходимым защитить душу мальчика и одновременно укрепить положение Северуса рядом с Томом.
Гавейн Робардс сжал губы.
— Портрет подтверждает слова обвиняемого, но это всё ещё портрет.
— Потому я не предлагаю считать его единственным доказательством. — Авелин даже не посмотрела на него. — Профессор, мистер Снейп применил к вам убивающее проклятье?
Дамблдор снял очки и протёр стекло краем рукава. Даже в раме он умудрялся тянуть паузу с раздражающей педагогической основательностью.
— Он произнёс формулу и создал видимую вспышку. Смертельный рисунок заклинания не был завершён. Толчок с башни я выполнил сам, невербально.
Марчбэнкс склонилась к Спиннет. Та быстро записала несколько строк. У меня на запястьях вспыхнули руны. Я понял, что сжал руки, только когда металл холодно впился в кожу. Пальцы разжались медленно, с усилием. На левой ладони остался след ногтей.
— Чем мистер Снейп занимался, будучи директором Хогвартса?
— Удерживал Хогвартс в пределах возможного. Ограничивал Кэрроу. Смягчал наказания. Отправлял детей к Хагриду вместо прямых пыток. Перенаправлял приказы, когда мог. Также он обеспечил передачу меча Гриффиндора Гарри Поттеру.
Кингсли повернулся к скамьям свидетелей.
— Мистер Поттер, подтвердите обстоятельства получения меча.
Тот поднялся с места. Склянка с воспоминаниями всё ещё была у него в руке.
— В наш шатёр залетел патронус. Ласточка. Он вывел меня к озеру, на дне которого был меч. Я не знал, что это патронус профессора.
Тишина вышла странная. Авелин медленно повернула голову. Её глаза расширились совсем чуть-чуть. Затем она наклонилась ко мне, сохраняя вид женщины, задающей рабочее уточнение. Только губы оказались слишком близко к моему уху.
— Разве твой патронус не ворон, Северус?
Я не посмотрел на неё. К своему стыду, почувствовал тепло у щёк. Затем у ушей. Проклятье.
— Уже нет.
Пауза стала ощутимой кожей.
— Он изменился и стал как у меня?
Вот же. Я перевёл взгляд на стол, на папку, на собственные руки в наручниках. На что угодно, кроме её лица.
— Получается, что так.
Авелин шумно выдохнула. Очень тихо — для зала. Для меня достаточно громко, чтобы захотелось провалиться в каменный пол и остаться там до конца процесса.
— Ладно. Дома мы подробнее изучим этот феномен.
Изучать было нечего. Я люблю её, и тогда скучал так, что однажды серебряный ворон перестал быть правдой и уступил место ласточке. В какой именно день — у озера, у могилы, в кабинете директора, над её дневником — я не знаю. Может, это произошло постепенно. Может, в тот момент, когда тоска перестала быть формой памяти и стала формой жизни.
Дома она, конечно, спросит. Ещё попросит продемонстрировать. И я отвечу охотнее, чем сейчас. Здесь же оставалось сидеть под взглядами Визенгамота, с горящими ушами, наручниками на запястьях и невыносимым осознанием: защита только что обнаружила ещё одно доказательство моей вины. К счастью, не той, что значилась в протоколе.
— Мисс Малфой, — Кингсли вернул зал к порядку, хотя по глазам нескольких старших членов Визенгамота было видно: ласточка заинтересовала их не меньше, чем убийство Дамблдора. Неприемлемо любопытные люди. — У защиты есть доказательства по вопросу заклинания на башне, кроме показаний портрета?
— Есть.
Авелин выпрямилась, и достала мою палочку. Я перестал дышать ровно. Тринадцать с половиной дюймов. Тёмное дерево. Знакомая линия, отполированная пальцами. Я был уверен, что Реддл забрал её окончательно. Как трофей. Как мусор. Как знак подчинения. Он любил такие жесты — мелкие, ядовитые, рассчитанные на то, чтобы человек помнил своё место даже без приказа.
— Прошу Визенгамот провести проверку палочки мистера Снейпа на следы завершённого убивающего проклятья, — Авелин положила её на стол перед одним из членов Визенгамота. — Насколько мне известно, подобные чары оставляют устойчивый след на магическом проводнике. Стереть его без повреждения сердцевины невозможно.
Марчбэнкс впервые за заседание оживилась. В её глазах появился интерес не политический, а профессиональный.
— Это верно. При условии, что палочка не подвергалась намеренному разрушению структуры.
— Структура цела, — Авелин сложила руки за спиной. — Можете проверить.
Кингсли кивнул Робардсу и Марчбэнкс. К ним присоединился Фортескью из юридического отдела. Три палочки поднялись над моей. Пока они работали, я повернулся к Авелин.
— Где ты её нашла? Я думал, Реддл забрал её с собой.
Она даже не отвела взгляда от экспертизы.
— Он бросил её в Визжащей хижине. Пришлось поползать.
Руны на наручниках снова вспыхнули.
— Поползать?
— Не начинай.
— Ты только очнулась.
— И прекрасно справилась.
— В грязи Визжащей хижины.
— Ради твоей палочки. Мог бы проявить благодарность.
Я посмотрел на её профиль. Сердиться на неё в зале Визенгамота, под взглядом Дамблдора, Поттера, Грюма и половины новой власти было нелепо. Не сердиться — невозможно.
— Благодарность проявлю дома.
Она на мгновение сбилась с делового выражения. Щёки чуть приобрели цвет, глаза сузились.
— Запомню.
Люпин где-то у двери тяжело вздохнул. Вероятно, мысленно просил у Министерства отдельную надбавку за моральный ущерб.
Проверка закончилась через несколько минут. Марчбэнкс опустила палочку первой.
— Следов завершённого убивающего проклятья нет.
Гавейн Робардс нахмурился.
— На палочке имеются следы тёмной магии.
— Естественно, — я не удержался. — Зельевар и Пожиратель смерти не мог двадцать с лишним лет пользоваться палочкой как украшением.
Кингсли бросил на меня взгляд, где усталость спорила с желанием сохранить хоть какое-то подобие порядка.
— Но следов Авады Кедавры, применённой к Альбусу Дамблдору, нет, — отрезала сухо Марчбэнкс. — И структура сердцевины не повреждена.
Зал загудел уже иначе. Удобная версия дала трещину. Я услышал это в шорохе мантий, в быстрых перешёптываниях, в скрипе перьев. Люди всегда шумят по-разному, когда им приходится менять мнение. Ненависть звучит плотнее. Сомнение — мельче, нервнее.
Авелин приняла мою палочку обратно и положила перед собой. Разумно. Наручники всё ещё были на мне, а Визенгамот, вероятно, не оценил бы, если бы обвиняемый получил оружие до приговора.
— Защита желает добавить что-то ещё до закрытого совещания? — Кингсли сцепил пальцы.
— Да. Ещё один свидетель.
Он устало посмотрел на неё.
— Кто именно?
Она закрыла папку.
— Авелин Каллиста Малфой.
Зал не успел загудеть. Он насторожился. Она подошла к свидетельскому месту. Дамблдор деликатно пересел — портрет поднялся на несколько дюймов и устроился сбоку, с выражением крайней заинтересованности. Поттер наблюдал за ней с открытым вниманием. Грюм — с подозрением. Люпин — с выражением человека, ждущего нового ущерба для Министерства. Авелин села.
— Мисс Малфой, — Кингсли чуть наклонился вперёд. — Вы понимаете, что даёте показания Визенгамоту?
— Да.
— Продолжайте.
Она положила ладони на колени. Кольцо блеснуло на пальце. Серый кварц поймал факельный свет и на секунду стал почти серебряным.
— Северус Снейп был Пожирателем смерти. Я не буду утверждать обратное. Это было бы оскорблением для суда и для него.
Спасибо. Она повернула голову ко мне на мгновение. Взгляд мягкий, без жалости. Хуже любой жалости, потому что держаться под ним приходилось честно.
— Но он пришёл к ним не из чистокровной идеологии. И не из жажды крови. Я прожила рядом с ним достаточно, чтобы знать разницу между убеждением и отчаянной попыткой выжить в обществе, где происхождение решало больше таланта.
По залу прошёл ропот. Я не двигался. Авелин тщательно обходила главное. Выбирала формулировки так, чтобы не поставить себя в центр моего падения. Не дать им взять эту фразу и превратить её в грязную, удобную причину. Она защищала меня даже от моей юности.
— Мистер Снейп был полукровкой рядом с древней чистокровной семьёй, — продолжила она ровнее. — Он выбрал уродливый путь войти туда, где иначе для него не оставили бы места.
Гул стал громче. Марчбэнкс что-то записала. Огден смотрел на меня с неприятной задумчивостью. Грюм не сводил глаз с Авелин. Кингсли повернулся ко мне.
— Мистер Снейп, это так?
Авелин сидела прямо, но пальцы на коленях сжались. Ей тоже было трудно. Она просто, как всегда, решила, что трудности не являются достаточной причиной остановиться. Невозможная женщина. Она вынесла на свет ту часть прошлого, которую я предпочёл бы оставить в тёмном углу вместе с собственным идиотизмом. И всё же срезала самое острое, взяв вину на себя молчанием.
Я поднял руку. Наручники звякнули, синие руны вспыхнули от движения. Дотянуться полностью не удалось — металл, чары, приличия. Последние, впрочем, уже давно держались на одной издёвке. Авелин заметила — её ладонь соскользнула с колена, и один палец зацепился за мой.
Шёпот поднялся сразу. Мелкий, колючий, жадный. Кто-то в верхнем ряду наклонился к соседу. Спиннет резко подняла глаза от пергамента. Поттер опустил взгляд, давая нам странную, неловкую приватность посреди полного зала. Грюм провёл ладонью по лицу. Люпин у двери застыл так, словно ждал обвала потолка. Но палец Авелин всё ещё крепко держался за мой.
— Всё так, — я не отвёл от неё взгляда. — В восемнадцать лет я не нашёл иного способа войти в чистокровный высший свет, кроме как задействовать его пороки. Сейчас это выглядит жалко. Тогда казалось единственным путём быть… «достойным кандидатом» для мисс Малфой.
Тишина вышла густой. Поттер отвёл взгляд. Люпин тоже. Дамблдор в портрете прикрыл глаза. Хорошо. Хоть посмертно умел иногда выглядеть пристыженным. А Авелин лишь мягко улыбнулась, чуть подавшись вперёд. Если бы не наручники и толпа чиновников в мантиях, точно бы поцеловала.
— Показания приняты, — Кингсли медленно кивнул. — Мисс Малфой, вы хотите добавить что-либо ещё?
Авелин отпустила мой палец не сразу. Сначала провела по нему ногтем — коротко, предупреждающе. Потом все-таки поднялась. И вот тут я заметил то самое выражение. Внутри всё насторожилось раньше разума. Не зря.
— Да, — она взяла папку со стола и повернулась к верхним рядам. — Я также хотела бы ходатайствовать, чтобы мистера Снейпа за его заслуги признали национальным героем.
Только не это.
— Авелин.
Она наклонилась ко мне, не теряя делового вида.
— Что?
— Я думал, ты пошутила.
— Нет, конечно.
Прекрасно. Сначала я решил, что понял её замысел. Запросить невозможное, чтобы оправдательный приговор показался умеренной уступкой. Нагло. Эффективно. Вполне в её духе.
Затем она посмотрела на меня, и я не увидел в серых глазах расчёта. Только уверенность, гордость и возмутительная убеждённость, что вся эта каменная конструкция обязана не просто снять с меня обвинения, а ещё и извиниться за плохой тон. Мне стало неловко сильнее, чем за весь флирт при Люпине у моей тюремной камеры.
— Мой мужчина вынес на плечах целую войну, — Авелин даже голос не понизила настолько, насколько следовало бы. — Он заслуживает хотя бы общественного признания.
— Авелин…
Кингсли с трудом сохранил серьёзность. Грюм у боковой скамьи прикрыл обычный глаз ладонью. Люпин смотрел в пол, плечи у него подозрительно подрагивали.
— Мисс Малфой, — Кингсли постучал пальцами по столу, возвращая зал к порядку. — Вы хотите, чтобы Министерство признало Северуса Снейпа национальным героем?
— Да.
— В рамках данного слушания мы рассматриваем вопрос о виновности.
— Невиновность и признание заслуг не противоречат друг другу.
Я прикрыл лицо рукой. Наручники мешали сделать это достойно. Нужно было закончить с обвинениями, получить палочку, выйти из зала и увести Авелин домой. В идеальном мире — закрыть двери на все замки и не иметь дела с магическим сообществом хотя бы несколько месяцев.
Но нет. Она решила открыть второй фронт в защиту моего героического статуса.
С одной стороны, она гордилась мной до степени, от которой в груди становилось как-то душно. С другой — я предпочёл бы, чтобы эта гордость не оформлялась в государственную инициативу при полном составе Визенгамота.
— Данное ходатайство будет вынесено на отдельное рассмотрение, — Кингсли наконец нашёл безопасную формулировку. Кажется, просто чтобы её не обидеть. — После завершения основного дела.
— Защита принимает.
Очень великодушно с её стороны.
Визенгамот удалился на короткое совещание не полностью. Кингсли, Марчбэнкс, Огден, Робардс и Фортескью отошли к зачарованной нише за верхним столом; вокруг них поднялся полупрозрачный купол тишины.
Остальные члены зала переговаривались, но уже без прежней уверенности. Авелин вернулась ко мне.
— Ты недоволен?
— Я восхищён.
Она прищурилась.
— Звучит подозрительно.
— Я в наручниках посреди зала суда, а ты требуешь для меня статус национального героя. Дай мне минуту на адаптацию.
Она улыбнулась. Едва заметно, но всё ещё слишком довольно.
— Не волнуйся, тебе ещё понравится. Гарри вон, совсем не жалуется.
Я искоса взглянул на Поттера. Тот неловко поправлял галстук с узором, вышитым золотыми нитями. Очевидно, он не привык носить что-то дороже своих потрёпанных балахонов.
— Вот этого я и боюсь.
Её пальцы легли на край подлокотника рядом с моей рукой, но не коснулись. Между нами оставался дюйм, синие руны и приличия.
— Я правда так думаю, Северус.
— Знаю.
И это было самым трудным.
Кингсли вернулся первым. Остальные заняли места. Купол тишины исчез.
— Визенгамот принял решение.
Зал замер. Авелин выпрямилась рядом со мной. Пальцы на папке легли ровно.
— По обвинению в убийстве Альбуса Дамблдора, с учётом показаний, экспертизы палочки и сопоставления обстоятельств, обвинение снимается.
Воздух вышел из зала единым, неровным шорохом.
— По обвинению в пособничестве Тому Реддлу в период второй войны, Визенгамот признаёт действия мистера Снейпа частью двойной агентурной деятельности, направленной на противодействие Реддлу. Обвинение снимается.
Авелин не двигалась. Я тоже. Свобода, поданная в официальной формулировке, почему-то не сразу доходила до тела.
— По обвинению в незаконном занятии должности директора Хогвартса и содействии применению тёмной магии в отношении несовершеннолетних, Визенгамот принимает к сведению свидетельства о действиях мистера Снейпа по ограничению ущерба. Вопрос о служебной оценке деятельности Хогвартса в период оккупации будет выделен в отдельное расследование. Личные обвинения против мистера Снейпа по данному делу снимаются.
Кингсли поднял взгляд.
— Северус Тобиас Снейп освобождается из-под стражи. Палочка подлежит возврату владельцу. Вопрос о публичном признании заслуг будет рассмотрен позднее специальной комиссией.
Я поднял руку настолько, насколько позволяли наручники.
— С этим не торопитесь.
Где-то сбоку Грюм кашлянул. Вероятно, подавил смешок. Мир окончательно испортился.
Мракоборец подошёл ко мне, снял наручники. Металл раскрылся, руны погасли, кожа на запястьях осталась красной. Свобода оказалась не торжественной. Просто холод ушёл.
Авелин смотрела на мои руки. Ей хотелось броситься ко мне. Это читалось в задержанном дыхании, в том, как плечи двинулись вперёд и тут же остановились, как пальцы сжались на папке до белизны. Зал мешал ей. Древняя каменная нелепость удерживала её на расстоянии.
Я взял свою палочку со стола. Дерево легло в ладонь правильно. Авелин наконец выдохнула.
— Мистер Поттер, — я повернулся к мальчишке, который уже поднялся со своего места. — Воспоминания.
Он подошёл быстро, но без прежней суеты и протянул мне склянку. Серебряные нити качнулись внутри. Чужие руки, чужие глаза, Дамблдор у окна, вся правда, отданная Поттеру в грязной хижине.
— Благодарю, мистер Поттер. И… за то, что пришли.
Он смутился и неловко поправил очки.
— Не за что, профессор.
Авелин стояла рядом, и по её лицу было видно: она готова немедленно усыновить Поттера юридически, эмоционально или хотя бы накормить. Удержалась. Ещё одно достижение дня.
Она взяла портрет Дамблдора, уменьшила раму до удобного размера и протянула Гарри.
— Верни его в Хогвартс, пожалуйста. Профессор уже достаточно попутешествовал за мой счёт.
Дамблдор в маленькой раме взглянул на неё поверх очков.
— Я бы не назвал это путешествием. Скорее — полезной прогулкой.
— Не искушайте меня, профессор.
Поттер принял портрет обеими руками.
— Верну.
Я посмотрел на Дамблдора. Он выглядел раздражающе довольным.
— Северус, — портрет мягко склонил голову. — Я рад, что справедливость сегодня оказалась быстрее обычного.
— Не приписывайте себе чужую работу.
Авелин рядом негромко хмыкнула. Дамблдор улыбнулся ей, потом мне, и на секунду его лицо стало не портретным, а почти живым. Усталое, светлое, виноватое.
Я отвернулся первым. Хватит на сегодня мёртвых стариков, судов и посмертных планов.
Стоило дверям Визенгамота закрыться за спиной, Министерство вспомнило о второй древней традиции. С первой — обвинять без достаточных доказательств — мы уже разобрались. Вторая называлась пресса.
Журналисты возникли у прохода стремительно, с профессиональным чутьём к чужой личной жизни, за которое их следовало держать ближе к Азкабану, чем к Атриуму. Высокий колдун в коричневой мантии едва не ткнул мне пером в подбородок. Ведьма с медными кудрями уже держала блокнот раскрытым; перо над строкой подрагивало от нетерпения. Колдокамеры щёлкали где-то сбоку, вспышки резали по глазам.
Авелин рядом выпрямилась. Плохой знак. Я, по старой привычке спасать, взял её под руку.
— Мистер Снейп! Правда ли, что с вас сняли все обвинения?
— Мисс Малфой! Где вы были все эти годы?
— Это правда, что вы новый глава рода Малфой?
— Профессор Снейп, вы признаёте, что были двойным агентом?
— Мисс Малфой, почему именно вы представляли мистера Снейпа на суде?
Последний вопрос пробился сквозь шум особенно удачно. Авелин остановилась. Я успел понять, что сейчас произойдёт, за половину вдоха до катастрофы. Плечи расправились, подбородок поднялся. Взгляд стал ярким, торжествующим, совершенно безнадёжным для всякой осторожности.
— Как почему?
Я едва успел сжать её руку. Предупреждение вышло слабым. Авелин в такие моменты предупреждения не признавала за полноценный вид коммуникации.
Она подняла левую руку. Камень в кольце поймал вспышку колдокамеры и блеснул так отчётливо, что несколько перьев одновременно сорвались с места.
— Потому что он мой будущий муж!
Атриум взорвался. На войне я слышал крики страшнее, но редко — назойливее. Десятки голосов слились в один безобразный гул. Моё имя, её имя, Малфой-мэнор, возраст, помолвка, суд, Дамблдор — всё смешалось в такую кашу, что даже Скитер прослезилась бы от зависти, окажись она рядом.
Авелин сияла. И вот это было уже окончательно нечестно. Я собирался злиться. Подобная выходка заслуживала сухого замечания, строгого взгляда и, при удаче, часа лекции о разумном обращении с прессой. Вместо этого я смотрел на её поднятую руку, на кольцо, на румянец у скул и чувствовал, как раздражение позорно сдаёт позиции.
— Пойдём, — я наклонился к ней ближе.
— Но они же спрашивают…
— Они переживут отсутствие ответов.
Авелин рассмеялась. Негромко, довольно, до невозможности живо. Вспышка камеры поймала её в этот момент: светлые волосы, румянец, кольцо, её рука в моей. Завтра это окажется на первой полосе. Вероятно, с заголовком, после которого мне придётся бороться с желанием сжечь весь тираж.
— Мисс Малфой! Почему вы выглядите так молодо?
— Мистер Снейп! Когда свадьба?
— Вы скрывали помолвку от Министерства и Люциуса Малфоя?
— Авелин!
Последний голос принадлежал, кажется, Люпину. Он пробивался к нам сбоку, но толпа отрезала его так удачно, что я решил не помогать судьбе. Я обнял Авелин за талию и повёл к краю Атриума. Она шла рядом, продолжая улыбаться журналистам с непозволительной щедростью. Один репортёр попытался подойти ближе; я посмотрел на него. Ему хватило ума остановиться. Редкая добродетель.
Я прижал Авелин ближе. Её пальцы легли мне на грудь, ровно туда, где под тканью ещё держалась слабая память о её прикосновениях в ванной и магии.
— Северус, ты сейчас выглядишь очень мрачно.
— Немного не рассчитывал на такой публичный эффект.
— Смирись, — она улыбнулась шире. — Я очень горжусь тем, за кого выхожу замуж.
В Атриуме снова взметнулась вспышка камеры. Терпение, и без того державшееся на дурном характере, окончательно истончалось. Я прижал её ближе и трансгрессировал. Пространство сжалось. Голоса, перья, чужие лица и жадное любопытство исчезли в один резкий миг. Следом вернулся Фолстон: порог, узкий коридор, запах дерева, трав, старого чая и утреннего света, лежавшего где-то впереди, на кухне.
Дом принял нас молча. Я успел вдохнуть один раз, когда Авелин бросилась мне на шею. Без оглядки на рубец, костюм, пережитый суд и остатки моего достоинства. Просто вцепилась обеими руками, прижалась всем телом и спрятала лицо у меня на груди.
Тело напряглось по старой памяти. Шея не отозвалась болью. Магия под кожей дрогнула прохладной нитью и затихла. Я отступил на полшага, упёрся плечом в стену, поймал равновесие и обнял её в ответ. Наконец без решётки, наручников и свидетелей с камерами, перьями и длинными носами, за наличие которых им ещё и платили.
— Добро пожаловать домой, Северус, — её голос дрогнул у моего жилета. — Поздравляю с освобождением!
Я опустил лицо к её волосам. Лаванда. Гвоздика. Дым. Пергамент. Вернулось. Я поцеловал её в макушку и задержался дольше, чем позволял простой жест.
— Тебе спасибо, Авелин.
Она подняла голову. Глаза блестели. Щёки порозовели после суда, победы и, вероятно, гордости за устроенный журналистам праздник. Одна светлая прядь выбилась из укладки и легла к самым глазам.
Я убрал её пальцами. Авелин замерла, и на миг в её лице исчезла вся деловая собранность, глава рода и защитник при Визенгамоте. Осталась женщина у меня в руках, упрямая, счастливая, смертельно уставшая. Она улыбнулась мягче.
— Ты голодный? — Авелин внезапно оживилась и отстранилась ровно настолько, чтобы взять меня за обе руки. — Я приготовила нам праздничный завтрак. Это мой лучший омлет, чтоб ты знал. Хоть уже и остывший.
— Обычно бывают праздничные ужины.
— Ужин на тебе.
— Меня только что оправдали.
— Тогда, если хочешь, можем пойти в Малфой-мэнор. Люциус делает вид, что не соскучился по тебе, но получается так себе.
Люциус, конечно, предпочёл бы умереть у камина с бокалом в руке, чем признать подобное вслух. Возможно, именно поэтому это звучало правдоподобно.
Я провёл большим пальцем по её запястью. Пульс бился быстро. За дверями этого дома послевоенная Британия собирала себя по кускам, но Авелин ждала ответа так серьёзно, словно выбор между омлетом и поместьем Малфоев имел государственное значение. После последних суток это даже не казалось самой нелепой мыслью.
— Думаю, сегодня я предпочту остаться дома. Со своей невестой.
Её лицо сразу стало мягким и сияющим. Так смотрят на чудо, которое упрямо считают заслуженным.
— Она всеми руками за это предложение.
Я коснулся её щеки. Авелин поднялась навстречу — нетерпеливо, радостно, так живо, что у меня на миг сжалось горло. Поцелуй вышел не торопливым и не осторожным. После суда, камеры, наручников и чужих голосов осторожность казалась оскорбительно лишней.
Где-то на кухне праздничный омлет, вероятно, окончательно терял вкус. Но впервые за много лет это было самой серьёзной проблемой утра.
***
Ист-Эршир давно перестал казаться Абраксасу ссылкой. В первые месяцы он ненавидел эту усадьбу с холодной, методичной силой человека, привыкшего выбирать место своего присутствия самостоятельно. Дом Бойдов стоял среди влажных холмов, серого неба и ветра, пахнущего мокрой землёй, вереском и старым камнем. Здесь всё дышало упрямой шотландской суровостью: узкие окна, тяжёлые портьеры, тёмное дерево, портреты с лицами, на которых родовая гордость давно выродилась в хроническое несварение. Со временем он привык. К сырости за стеклом. К длинным коридорам, где шаги звучали глуше, чем в Мэноре. К чужим гербам над каминами. К тому, что Кейтлайн распоряжалась здесь с такой холодной решимостью, словно не вернулась в дом своего детства, а заняла вражескую крепость после осады. Она переделала половину усадьбы за несколько лет. Сменила портьеры, выбросила ковры, приказала снять часть портретов Бойдов и отправить их на чердак. Оранжерею расширила, восточное крыло просушила, в малой гостиной велела поставить мраморный камин из Италии. Катрион тогда три дня ходила с поджатыми губами и видом родовой мученицы. Кейтлайн на четвёртый день велела эльфу подавать сестре чай без сахара. Абраксас не вмешивался. После той ночи жена перестала церемониться и с сестрой, и с домом, и с памятью предков. Ей нужно было чем-то занять руки. Ремонт подходил лучше, чем вина. Последние дни он занимался тем же, чем и всякий человек, утративший право действовать: ждал. Утром — сов. Днём — свежие выпуски газет. Вечером — писем от Люциуса. Писем не было. Перед заточением в Азкабан сын успел передать им одно распоряжение: не покидать пределов Ист-Эршира. Ни при каких обстоятельствах. Даже если в Лондоне начнётся пожар, даже если Министерство падёт, даже если фамилия Малфой окажется на устах у каждого газетного червяка, жаждущего крови и громких заголовков. Кейтлайн тогда бушевала так, что в южной галерее треснуло зеркало. — Хотя бы Нарциссу и Драко, Абраксас! — её голос срывался, пальцы сжали подлокотники кресла до белых костяшек. — Хотя бы их! Мы не можем сидеть здесь, пока наш внук… Он помнил, как она оборвала фразу. Не смогла произнести. Он тоже не смог. Они подчинились Люциусу. Скрепя сердце, гордость и остатки здравого смысла в один малопригодный узел. Теперь Тёмный Лорд пал. Эта новость принесла облегчение, острое и горькое, как крепкий настой после долгой болезни. Но следом пришла тревога. Более тяжёлая. Более живая. Победа всегда требовала расчётов. Особенно от проигравших. Газеты гудели. Падение Волан-де-Морта, битва за Хогвартс, временный порядок в Министерстве, слухи о бегстве, задержаниях, допросах. В каждом выпуске находилось место для дочери покойного Ричарда Адерли и внучки такого же покойного Руфуса Адерли. Девушка погибла при Хогвартсе. Юная, смелая, обречённая на газетную святость. Семейная склонность мракоборцев к героизму и самопожертвованию Абраксаса не удивляла. В роду Адерли, видимо, считали смерть с поднятой палочкой разновидностью хорошего тона. Он перевернул страницу и отложил вчерашнюю газету рядом с тарелкой. Обеденная в Ист-Эршире была длинной, мрачной и слишком торжественной для трёх человек. Кейтлайн сидела на противоположном конце стола, прямая, бледная, с безупречно уложенными волосами. Перед ней остывал суп. Ложка ни разу не коснулась фарфора. Катрион устроилась справа от неё. Узкая, сухая, с лицом, созданным для неодобрения чужой мебели, чужих браков и чужих детей. Она держала бокал двумя пальцами, словно делала милость стеклу. Абраксас провёл большим пальцем по серебряной рукояти трости, прислонённой к подлокотнику. В доме было слишком много тишины. — Мы должны поехать хотя бы сейчас, Абраксас. Голос Кейтлайн прошёл через весь стол ровно, без привычной ледяной ленцы. В этой ровности и скрывалась опасность. Он не поднял взгляда. — Пока наша семья не развалилась окончательно, — добавила она. На стене, между двумя окнами, висел портрет Авелин. Масло, холст, тонкая позолоченная рама. Ей там было двадцать один, хотя, по ощущениям, чуть меньше. Пепельные волосы убраны от лица, серые глаза смотрели прямо, губы хранили мягкую улыбку. Художник сделал её спокойнее, чем она когда-либо бывала в действительности. В этом заключалась особая жестокость хорошего портрета: он умел лгать красиво. Абраксас так и не нанял мастера, чтобы оживить изображение. Кейтлайн несколько раз заводила об этом речь. Потом перестала. Если Авелин однажды повернёт голову, приподнимет бровь и произнесёт что-нибудь едкое — хоть одно проклятое замечание о его вкусе, возрасте или умении портить детям жизнь, — он не выдержит. Гордость, привычка держать лицо, все эти превосходно отточенные малфоевские механизмы рассыплются прямо здесь, под взглядами Бойдов, и Катрион получит зрелище года. Нет. Пусть улыбается с холста. Немой укор переносить легче, чем голос дочери. — Абраксас. Кейтлайн положила ладонь на край стола. Ногти коротко царапнули полированное дерево. — Я тебя слышу. — Тогда потрудись отреагировать. Он медленно перевёл взгляд с портрета на жену. За эти годы Ист-Эршир сделал с ней странную вещь. Убрал лишнюю парадность. В Мэноре она всегда выглядела частью интерьера: дорогого, строгого, смертоносно выверенного. Здесь, среди ненавистных Бойдов, Кейтлайн стала живее. Злее. Иногда даже смешнее. Она позволяла себе касаться его руки при посторонних, спорить за завтраком, швырять в камин письма сестры, если та писала излишне назидательно из соседнего крыла. Вдали от Лондона и его кругов любить жену оказалось значительно проще. Можно было подать ей шаль и не думать, какой вывод сделает чей-нибудь портрет. Можно было задержать пальцы на её запястье. Можно было смотреть, как она смеётся, и не вспоминать, что чистокровные браки принято оценивать по наследникам, союзам и размеру приданого. Можно было называть её «Кейт», получить на это недовольный взгляд из-под ресниц и почувствовать себя чуть моложе. Только душа за сына всё равно болела. Дочь он уже потерял. Похоронил, даже не увидев тела. Люциус тогда сообщил коротко: тела не осталось. Дом в Фолстоне, магия, взрыв, Тёмный Лорд, Пожиратели, ближний круг — всё смешалось в тугой, безобразный узел, распутывать его не имело смысла. Абраксас не стал искать виноватых. Зачем? Виноватый сидел в кресле, пил огневиски и смотрел на письмо сына до рассвета. Он сам подвёл дочь к Тёмному Лорду. Сам счёл её дар семейным преимуществом. Сам решил, что близость к силе защитит лучше любой стены. В его возрасте уже следовало знать: сила не защищает тех, кого ей скормили. Наказание пришло быстро. Попросить прощения он не успел. — Люциус не пишет, — Кейтлайн сдвинула тарелку в сторону. — Нарцисса молчит. Драко неизвестно где. А мы сидим здесь, в этой промозглой семейной гробнице, потому что наш сын решил проявить благородство в самый неподходящий момент. — Люциус не склонен к благородству без расчёта. — Тогда его расчёт устарел. Катрион издала негромкий, сухой смешок. — Расчёт, дорогая, устарел ещё тогда, когда вы позволили мальчику принять Метку. Теперь нужно думать не о чувствах, а о наследовании. Кейтлайн медленно повернула голову. Абраксас даже не потрудился скрыть интерес. Катрион, при всей своей врождённой склонности портить воздух нравоучениями, иногда демонстрировала редкий талант выбрать для этого худший возможный момент. — Нужно как можно скорее передать титул Драко и женить его, — Катрион промокнула губы салфеткой. — Вряд ли ваш сын отделается так же легко, как в прошлый раз. Кейтлайн улыбнулась. Нехорошо. Абраксас знал эту улыбку с юности. В ней не было ни любезности, ни воспитания. Только точный расчёт дозировки. — Замолкни, Катрион. Иначе вместо вечернего чая будешь пить ртуть. На этот раз он хмыкнул без веселья. Катрион побледнела, но подбородок удержала. — Ты всегда была… драматична. — А ты всегда была живуча. Не злоупотребляй. Слуга у двери сделал вид, что внезапно заинтересовался складкой на скатерти. Абраксас взял бокал, но пить не стал. Вино на свету казалось темнее обычного. Здесь, в Ист-Эршире, всё темнело быстрее: дерево, серебро, люди, мысли. Три дня назад «Пророк» напечатал заметку о задержании Северуса Снейпа. Без фотографии. Абраксас был благодарен редакции за редкую деликатность, хотя, скорее всего, дело было в спешке, а не в милосердии. Он не хотел видеть лицо того мальчишки. За эти годы мальчишка, вероятно, стал мужчиной. Устал, озлобился, оброс шрамами, привычками, виной и всеми прочими дарами войны. Все эти годы Абраксас невольно следил за ним через обрывки слухов. Профессор. Декан Слизерина. Пожиратель. Доверенное лицо Дамблдора. Доверенное лицо Тёмного Лорда. Убийца. Директор Хогвартса. Список был настолько противоречивым, что становился похож на биографию человека, давно переставшего принадлежать себе. Когда-то Северус Снейп стоял в оранжерее Малфой-мэнора, худой, мрачный, бедный до оскорбительности, но с прямым взглядом и руками, не дрогнувшими над шахматной доской. Тогда Абраксас увидел в нём неприятное качество: способность дойти до конца. Теперь было видно, как далеко человека могут завести амбиции и горе — до точки, после которой назад возвращаются только в газетной колонке. Кейтлайн проследила за его взглядом к портрету и сжала салфетку. — Хватит смотреть на неё так. — Как? — Как на обвинительный акт. Абраксас хотел возразить. Не нашёл подходящей лжи. За окном прошёл резкий порыв ветра. Стекло дрогнуло в раме, на дальней стене шевельнулись тени от свечей. Где-то в коридоре хлопнула дверь; старая усадьба вздохнула всей своей каменной грудью. Потом в окно ударила сова. Катрион вздрогнула и едва не опрокинула бокал. Кейтлайн резко выпрямилась. Абраксас уже поднялся, опираясь на трость. Сова влетела внутрь, оставив на подоконнике несколько мокрых следов, и бросила свежий выпуск «Пророка» прямо на стол. Птица посмотрела с возмущением, потребовала плату коротким щелчком клюва и получила кнат из руки слуги. Газета лежала на белой скатерти, тёмная от дождя по краям. Абраксас смотрел на неё достаточно долго, чтобы Кейтлайн потеряла терпение. — Ну? Он протянул руку, но пальцы не сразу подчинились. Возраст, сырость, нервы — удобные объяснения, если не вдаваться в подробности. Он развернул выпуск одним резким движением. Первая полоса раскрылась перед ним. Строчки поплыли почти сразу. Сначала он решил, что дело в свете. Потом моргнул, сильнее сжал край газеты, заставляя бумагу хрустнуть под пальцами. Нет. Он прочёл ещё раз. Затем ещё. Кейтлайн поднялась со стула. — Абраксас? Он отодвинул кресло так резко, что ножки скребнули по полу. Боль прострелила колено, но он даже не поморщился. — Кейт, собирайся. Мы отправляемся в Уилтшир. Жена замерла на полпути к нему. В её глазах вспыхнула надежда, такая внезапная и голая, что Абраксас на мгновение отвёл взгляд. — Слава Мерлину. — Она обошла стол быстрее, чем позволяли приличия. — Что там? Люциуса ещё не задержали? Он молча придвинул ей газету, раскрытую на первой полосе. Кейтлайн опустила взгляд. На секунду вся обеденная, со своими свечами, серебром, портретами Бойдов и холодным ветром за окном, перестала существовать. Пальцы жены легли на грудь. Сердце у неё, вопреки драматическому жесту, никогда особенно не болело. Но сейчас Абраксас не стал бы над этим шутить. Кейтлайн ахнула. На первой полосе крупными буквами стояло:СЕВЕРУС СНЕЙП ОСВОБОЖДЁН ИЗ ЗАЛА СУДА
Ниже, строчкой, от которой у Абраксаса окончательно пересохло во рту:АВЕЛИН МАЛФОЙ: «ЭТО МОЙ БУДУЩИЙ МУЖ!»
Примечания:
Спасибо, что читаете и за вашу обратную связь. Всех люблю!❤️
Отдельное спасибо читателям, которые отмечают ошибки и кидают их в ПБ. Всё вижу, всё исправляю ❤️
