Позорище

      Две серебристые ласточки сидели на шкафу и совершенно бессовестно миловались. Одна чистила другой крыло крошечным сияющим клювом, вторая вытягивала шею, принимала заботу с таким видом, словно весь мир наконец обрёл единственно верную форму. Иногда они соприкасались грудками, рассыпали по тёмному дереву шкафа бледные искры и снова устраивались рядом.       Мой патронус и его патронус. Даже магия решила, что нам необходима демонстрация семейного счастья прямо над бельём, запасными мантиями и коробкой с какими-то бумагами Северуса, в которые я пока не полезла исключительно из остатков воспитания.       Северус лежал на спине, одной рукой удерживая меня у груди, другой медленно перебирал мои волосы. Пальцы проходили от затылка к лопаткам, цепляли отдельные пряди, распутывали их с такой сосредоточенностью, словно это была не моя голова, а редкий лабораторный образец. Иногда ногти скользили по коже, и я теряла нить мысли. Не сказать, что нить была ценная. За последние сутки большая часть моих мыслей так или иначе сводилась к нему, его рукам, его дыханию и возмутительному факту, что одеяло всё время оказывалось на полу.       Я водила пальцем по тонкому шраму у его плеча. Новый. Белёсый. Чуть грубее на ощупь в середине, тоньше по краям. Рядом шёл другой, короче, с неровной линией. Ни один из них мне не нравился по смыслу. Хотелось найти каждого, кто приложил руку к этой коллекции, и подробно объяснить ему, что искусство оставлять следы на Северусе Снейпе я монополизирую.       Однако пришлось столкнуться с неприятным выводом. Шрамы действительно могли украшать мужчину. Глупый вывод, на самом деле. Люпина они не украшали. Того дядьку с живым глазом — тоже. Там шрамы выглядели именно так, как и должны: следами дурных решений, чужих зубов и недостаточного внимания к своей безопасности. А вот Северус…       Я провела пальцем ниже, к ключице, и едва не фыркнула. Он почему-то стал ещё мужественнее. Дурная система наблюдения. Ненаучная. Требующая пересмотра методологии. Желательно после обеда, если мы когда-нибудь вспомним о существовании еды.       — Ты опять что-то считаешь.       Его голос прошёл у меня под щекой низкой вибрацией. Очень нечестный приём. Так нельзя отвлекать исследователя от важных выводов.       — Изучаю последствия военных преступлений против твоей кожи.       Пальцы в моих волосах замерли.       — Мрачное занятие.       Я чуть приподнялась, придерживая одеяло у груди. Северус сразу опустил взгляд туда, куда приличный человек смотреть бы не стал, потом поднял глаза к моему лицу с выражением образцовой невиновности.       — Северус.       — Я тебя внимательно слушаю.       — Да, я заметила.       Он кашлянул, отвернулся к окну. Ласточки на шкафу синхронно встрепенулись. Предатели. Даже патронусы сочувствовали не мне.       Я склонилась к его шее. Там всё ещё оставался рубец — тонкий, розоватый, с тёмной тенью по краю. После Нагайны могло быть куда страшнее. Собственно, было страшнее. Я помнила кровь, яд, рваное дыхание и своё отчаянное «ещё минуту», обращённое то ли к нему, то ли к миру, то ли к кому-то, кто обязан был наконец прекратить издеваться над нами.       Кончиком пальца коснулась края рубца. Северус втянул воздух сквозь зубы, но не отстранился.       — Ещё болит?       Он покачал головой.       — Немного чувствительно.       — Хорошо. Значит, ткани восстановились правильно.       — Меня утешает твой медицинский энтузиазм.       Я наклонилась ближе, всматриваясь в линию на его шее. Хотя бы здесь удалось придать рубцу вменяемый вид. Если продолжить лечение, через пару недель след мог стать едва заметным. Можно было бы убрать его совсем.       Палец остановился у самого края. Странно. Я ненавидела этот шрам. Ненавидела причину, по которой он появился. Ненавидела змею, Реддла, хижину, судьбу, пророчества, чужие планы, собственное опоздание и всё остальное, что в конечном счёте привело к этой тонкой розовой линии. Но убрать её полностью рука не поднималась.       Он выжил. Иногда доказательства хотелось оставить. Северус накрыл мою ладонь своей.       — Ты вдруг стала слишком серьёзной.       Северус погладил большим пальцем мои костяшки. Я хотела отшутиться. В голове даже мелькнуло что-то про «серьёзность как побочный эффект воскрешения», но язык не успел за привычной защитой.       В груди уже сидели два вопроса. Один я боялась задавать, потому что знала ответ. Не полностью, не в деталях, но знала. Старые обрывки из прошлой жизни иногда всплывали в последние дни, как мусор после шторма: девочка с бледными волосами, фестралы, странные серьги, отец, оставшийся вдвоём с дочерью в доме на холме. Второй вопрос не имел готового ответа. Там была пустота, а пустота всегда пугала сильнее.       Я опустила взгляд на его плечо. Под пальцами шрам снова стал просто шрамом.       — Северус, а мои родители…       Его ладонь перестала двигаться. Короткая пауза вышла аккуратной, почти незаметной. Он всегда умел так: дать себе мгновение, чтобы не ранить меня первым же неверным движением.       — Насколько я знаю, они сейчас в Шотландии. Люциус настоял на их отъезде, когда Реддл исчез. Он хотел перевести всю вину с Абраксаса на себя и взять ответственность. Потом сослался на влияние Империуса. Они решили не возвращаться, даже когда всё стабилизировалось.       Шотландия. Ист-Эршир. Усадьба Бойдов. Чужой дом, ставший удобным изгнанием. Абраксас с газетой. Матушка у окна, недовольная сыростью, прислугой, камнями, погодой и тем, что мир до сих пор позволял себе существовать без её одобрения.       Живы. Первое чувство оказалось неприлично простым: облегчение. Следом пришло другое — кислое, неприятное, с привкусом старой семейной столовой.       Я провела ногтем по краю одеяла и заставила себя дышать ровно.       — Как их… здоровье?       Северус чуть повернул голову, проверяя моё лицо. Я не дала ему ничего, кроме обычной усталой улыбки. Очень взрослая, очень разумная ведьма. Лежит голой под одеялом с будущим мужем и делает вид, что вопрос о родителях не застрял костью под рёбрами.       — Не могу этого сказать. Но, судя по некоторым рассказам Люциуса, вполне неплохо. Миссис Малфой занялась обустройством оранжереи в том поместье. И купила какой-то очень дорогой камин, который понравился Нарциссе. В итоге в мэноре теперь такой же.       Я усмехнулась. Матушка пережила падение Тёмного Лорда, войну, изгнание — и занялась оранжереей. В этом имелась какая-то чудовищная устойчивость. Даже уважительная, если смотреть под неправильным углом и после сильного успокоительного.       — Вот как. Хорошо.       Северус не поверил. Я почувствовала это по его руке: пальцы на моей талии едва заметно сжались.       Ласточки на шкафу снова притёрлись друг к другу. Серебристый свет лёг на потолок тонкими подвижными пятнами. В спальне пахло простынями, его кожей, остатками зелья и моим шампунем.       Я молчала. Северус напрягся под моей ладонью. Мышцы у плеча стали жёстче, дыхание изменилось. Он уже знал, куда я иду. Возможно, знал раньше меня.       — Авелин, есть кое-что, что ты должна знать…       Я закрыла глаза. Вот он. Вопрос, ответ на него и вся моя трусливая надежда, что в этой реальности хоть что-нибудь могло измениться там, где я не успела вмешаться.       — Это о Доре и Ксено, да?       Северус выдохнул. Рука легла мне на спину, притянула ближе. Бережно, так, словно я уже начала распадаться, а он собирался удержать меня весом своих ладоней. Очень самонадеянно с его стороны. И очень необходимо.       — Случилось что-то ужасное?..       Он прижал губы к моим волосам. Ответ задержался на один удар сердца.       — Пандора умерла. Восемь лет назад.       Я знала. Где-то глубоко, под слоями чужих лет и своих страхов, жила девочка по имени Полумна Лавгуд. Видела фестралов. Говорила странные вещи. Носила серьги из редисок. Её отец растил её один. Эта информация всегда была во мне сухим фактом, частью истории, которую можно было пересказать, не коснувшись руками.       Теперь у факта появились лицо Доры, блокнот, чёрные звёздочки рядом с невыполнимыми идеями, упрямые глаза, пальцы, пахнущие чернилами и травами. Её смех в башне Когтеврана. Её возмущение, когда я пыталась взять вину за очередной эксперимент на себя. Её голос: «Ава, с тобой реально не соскучишься».       Грудь сжало так резко, что я уткнулась лбом в Северуса и вцепилась в него обеими руками. Северус обнял крепче. Его ладонь двигалась по моим волосам — от макушки к затылку, потом ниже, к спине. Ровно. Терпеливо. Так гладят не для утешения, а для того, чтобы человек не забыл, где он находится.       Слёзы пришли без любого согласования с гордостью. Я уже устала удивляться этой новой отвратительной привычке. Раньше всё внутри запиралось само: боль, стыд, страх, обида. Замок щёлкал, на лице появлялась усмешка, а дальше можно было идти, шутить, строить планы, устраивать пожар в рамках учебного процесса и делать вид, что всё под контролем.       Теперь замок сорвали вместе с дверью. Война закончилась. Реддл исчез. Северус дышал под моей щекой. А мне больше некуда было прийти и попросить прощения за то, что меня не было. В доме Лавгудов, скорее всего, меня больше никто не ждал.       — Мне жаль, Авелин.       Я сжала пальцы у него на боку. Кожа под ладонью была горячей, живая. Живая. Пришлось несколько раз повторить это про себя, прежде чем горло согласилось работать.       — Ты… был на похоронах?       — Был.       Я кивнула, хотя он не мог этого видеть. Конечно, был. Северус мог сколько угодно изображать презрение к человеческим сборищам, но к Доре он бы пошёл. Ради меня. Ради Ксено. Ради памяти о тех временах, когда мы все ещё могли спорить о детских кроватках, мяте и допустимом уровне взрывоопасности в школьных экспериментах.       — И как… Ксено? Как Полумна?       Северус долго гладил меня по затылку. Пауза не понравилась мне сразу.       — Ксенофилиус держался скверно. Полумна спала. Она, к слову, выросла сильной ведьмой и защищала школу от Кэрроу. Только вот…       Я подняла голову. Подбородок предательски дрожал, поэтому пришлось прикусить губу.       — Что?       Он смотрел на меня так, словно собирался вложить в меня ещё один нож и заранее ненавидел свою руку.       — Потом она попала в плен. Её держали в подвале Малфой-мэнора.       Комната исчезла на мгновение. Остались только эти несколько фраз и холод под кожей. Полумна. Дочь Доры. В подвале моего дома. Моего дома.       Я села резче, чем следовало. Одеяло сползло, Северус тут же перехватил край и подтянул его мне к груди. Даже в такой момент его забота успевала раньше моей стыдливости.       — Что? Над ней… издевались?       Голос сорвался на последнем слоге. Под ладонями вспыхнула магия, простыня под пальцами потемнела тонкими прожилками. Северус положил руку поверх моей. Не удержал. Просто напомнил. Я втянула воздух через нос. Медленно. Без треска стёкол.       — Её удерживали, чтобы влиять на Ксенофилиуса и привлечь Гарри Поттера. Ей удалось сбежать. Компания Поттера устроила диверсию. Гектор Ламберте предал Пожирателей, отпустил заключённых и сбежал сам.       Ещё одно имя из прежней жизни, брошенное в новый кошмар. Я не успела зацепиться за него. Полумна всё ещё стояла перед глазами: маленькая, светлая. В подвале Малфой-мэнора. Там, где стены помнили слишком многое и почти ничего хорошего.       — Но… она в порядке?       Северус убрал прядь с моего лица. Большой палец задержался у виска.       — Я видел её в Большом зале перед битвой. Выглядела нормально. Уставшей, но целой.       Я снова опустилась к нему на грудь. На этот раз без сил. Щека легла туда, где сердце билось ровно, и я ухватилась за этот ритм, как за поручень.       — Кошмар… Бедные дети.       Северус ничего не добавил. Только ладонь снова пошла по моим волосам, медленно, от корней до концов. На шкафу серебристые ласточки перестали возиться и сидели рядом, прижавшись крыльями.       Я закрыла глаза и впервые за утро не нашла ни одной шутки, способной спасти нас обоих. Новость о Пандоре не ушла. Нет. Она осталась рядом, в груди, острым тёплым осколком. Просто поверх неё легло другое — цепкое, давнее, пахнущее больничным крылом, пылью Выручай-комнаты и чужой историей, в которую я когда-то влезла с изяществом пьяного нюхлера.       Я знала эту историю. Не всю. Никогда не всю. Воспоминания приходили рваными кусками, иногда блеклыми, иногда такими яркими, что потом часами болела голова. Но я знала концовку. Знала некоторые причины. Знала, почему Северус Снейп в той версии судьбы стал членом Ордена Феникса. Почему оберегал Гарри Поттера. Почему Дамблдор мог поставить перед ним мальчика с зелёными глазами и получить согласие там, где нормальный человек послал бы директора к чёрту, в лес, к акромантулам — на выбор.       Только Северус рядом со мной не любил Лили. Он лежал под моей щекой живой, тёплый, с рукой в моих волосах, с шрамом на шее и привычкой выживать назло пророчествам. И вся та красивая, трагичная, вылизанная до блеска конструкция рассыпалась на глазах.       Если он не любил Лили, почему всё равно оказался там же? И почему жив Сириус? Елена сказала, Мария спасла его в Отделе Тайн. Девочка с зелёными глазами, упрямым подбородком и неприятной способностью появляться в ключевых местах раньше чужой смерти.       Так кто она такая? Ещё одна ошибка мироздания? Ещё одна память не из этой жизни?       Я приподнялась на локтях. Одеяло сползло, и я поймала его у груди уже на чистом упрямстве. Северус заметил движение, но взгляд удержал на моём лице. Благородный человек. Иногда. В особо торжественных случаях.       — Северус.       Он опять убрал прядь с моей щеки. Подушечка пальца задержалась у скулы.       — Что?       — Есть кое-что, что я не рассказала тебе, потому что это звучит как бред сумасшедшего.       Его бровь едва поднялась.       — Уже интересно. Твоё членство в Ордене, к слову, тоже не было для меня будничной новостью.       — Это хуже.       — Обнадёживает.       Я села удобнее, подтянув одеяло выше. Колени коснулись его бедра под тканью, и Северус машинально положил ладонь мне на поясницу. Никакого драматизма. Просто рука там, где ей хотелось быть. Очень вредно для серьёзных разговоров. Я выдохнула и посмотрела на ласточек. Серебристые нахалки опять уткнулись друг в друга клювами.       — Но перед этим… скажи, Дамблдор когда-нибудь задавал тебе вопрос: «После стольких лет?» А ты отвечал ему: «Всегда»?       Северус несколько мгновений смотрел на меня без всякой насмешки. Затем его взгляд стал внимательнее.       — У тебя через дневник исказилось восприятие? Ты слышала наши разговоры?       — Так говорил?       Он нахмурился.       — Нет. Я даже не совсем понимаю, к чему применимы подобные формулировки.       — Странно.       Ладонь на моей пояснице чуть сжалась.       — Почему?       Я опустила взгляд на его грудь. На кожу, шрамы, тень от ключицы. Можно было рассказать про что угодно. Про Гринготтс. Про дневники. Про то, как я впервые увидела Выручай-комнату и чуть не умерла от ужаса, пока рядом лежал кусок чужой души в диадеме. Но начать пришлось с самого нелепого.       — Наше знакомство на пятом курсе… было не совсем случайным.       Северус моргнул. Потом, к моему великому сожалению, на его губах появилась слабая тень будущей усмешки.       — Я помню, что тебе очень понравились мои руки.       — Это… — щёки вспыхнули с предательской готовностью. — Да, но не совсем. Они просто первые бросились в глаза. Не суть.       — Для научной точности, полагаю, суть.       — Северус.       — Молчу.       Не молчал. Глаза выдавали всё. В них жила та самая сухая, гадкая, любимая насмешка, из-за которой нормальные девушки выбирают себе пустоголовых спортсменов и живут долгой жизнью без астральных опухолей, крестражей и желания укусить будущего мужа за плечо.       — В тот день… я сильно ударилась головой и какое-то время лежала в больничном крыле.       — Многообещающее начало. В принципе, не противоречит твоему поведению после.       — Северус!       Он поднял руку в знак сдачи, но глаза остались довольными.       — Молчу уже осознаннее.       Я ткнула пальцем ему в грудь. Он перехватил мою руку, поднёс к губам и коснулся костяшек. Вся моя праведная злость немедленно превратилась во что-то мягкое и бесполезное. Ненавижу, когда он так делает. Особенно за то, что люблю.       — И я… увидела свою прошлую жизнь. Там были другие родители, работа, неприятная смерть и история. Одним из героев этой истории был ты.       Северус перестал играть с моими пальцами. Усмешка исчезла, сменившись сосредоточенностью. Он чуть приподнялся, сел в кровати и подтянул меня ближе, чтобы я не съехала с его ног вместе с одеялом.       — И о чём… была эта история?       Губы пересохли. Я провела языком по нижней, но легче не стало.       — О Гарри Поттере.       Он замолчал. Долгое молчание Северуса всегда имело вес. Иногда оно било по нервам сильнее крика. Сейчас оно легло между нами аккуратно, без давления. Он переваривал услышанное. Не отстранился, не убрал руку с моей спины, не начал смотреть на меня с осторожностью целителя у койки буйного пациента. Уже неплохо.       — То есть ты на пятом курсе уже знала, что… у Лили и Джеймса будет сын?       — И что Том Реддл убьёт их. И что Гарри вырастет у дяди и тёти. И что в Выручай-комнате хранится один из крестражей Реддла. Я нашла его и перепрятала в гостиную Когтеврана.       Северус резко поднял глаза.       — Диадема.       — Она самая.       На его лице появилось то выражение, за которое в школе он обычно получал от меня дорогие ингредиенты, конспекты и желание устроить ещё один опасный эксперимент. Работает. Думает. Собирает цепочку.       — Поэтому ты так рано начала искать способ убить его окончательно.       — Да. В тот день, когда Белла пыталась меня убить, я пробралась в Гринготтс за ещё одним крестражем. Скорее всего, это была чаша Пуффендуй. Я искала их много лет, собирала информацию, хотела соединить душу Реддла в одно и убить одним ударом. Но разорванную намеренно душу соединить нельзя. Заклинание вышло другим. Оно позволяло спасти тело и душу при попадании убивающего проклятия.       Северус потёр переносицу. Голова чуть склонилась, волосы упали вперёд.       — Поэтому ты изучала теорию душ?       — Да. Тема запутанная. Ни одна теория не имеет точного подтверждения.       Он посмотрел на меня поверх пальцев.       — Ладно. Допустим. Тогда… какую роль в этой истории играл я?       Говорить о Лили оказалось неприятнее, чем про крестражи. Несправедливо, учитывая, что крестражи хотя бы не заставляли меня чувствовать себя ревнивой дурой к женщине, давно ставшей частью кладбищенской тишины. Я отвела взгляд к его плечу.       — Самое странное, что такую же, как и сейчас. Ты присматривал за Гарри по указке Дамблдора, был двойным агентом, Пожирателем, убил Дамблдора и удерживал Хогвартс от полного краха. На тебя нападала Нагайна. Только мотив и исход были другими.       — Мотив?       Кожа у меня на шее стала горячей. Прекрасно. Можно пережить Реддла, но всё равно смущаться от разговора о бывшей симпатии будущего мужа. Романтика делает с мозгом ужасные вещи.       — Любовь к Лили.       Северус вскинул брови.       — Чушь.       Я моргнула.       — Но… она же нравилась тебе в школе, разве нет?       Он отвёл взгляд к шкафу. Ласточки там снова занимались своей возмутительной семейной жизнью.       — Возможно. Однако… я довольно быстро понял, что это не настоящее чувство. Я внушил себе эту симпатию, потому что так не чувствовал себя… одиноким. Мне была нужна хоть какая-то привязанность. Даже болезненная.       Я осторожно коснулась его запястья. Пульс под пальцами был ровным, но кожа натянулась.       — Когда ты это понял?       — Когда мы начали общаться ближе. После того августа в Хогвартсе я уже не мог воспринимать Лили прежним образом. Рядом с ней мне было… неуютно. Ей нравилось сравнивать меня с другими и поучать. В итоге я всегда оказывался хуже её друзей с Гриффиндора. Приятного в таком общении мало.       Шестой курс. Старый Хогвартс, жаркие коридоры, наши занятия, его голос над книгами, мои попытки сделать вид, что я не смотрю на него чаще, чем на текст. Лили тогда уже стала для него не святой болью, а чужим человеком из прежней клетки.       — В той истории… ты любил её до такой степени, что был готов пожертвовать собой ради её сына. В итоге умер от укуса Нагайны. И отдал Гарри свои воспоминания.       Он снова вскинул брови.       — Но это бред.       — Северус…       — Нет, то, что ты видела такой исход, бредом не назову. После твоего возвращения спорить с невероятным стало утомительно. Но сама логика… — он поморщился и провёл рукой по волосам. — Как можно принести жизнь в жертву женщине, вышедшей замуж за другого? Ради той, кто никогда не отвечала взаимностью?       — Это подавалось как самая светлая часть твоей ужасной судьбы. Даже воспоминания о ней делали тебя счастливым.       Он посмотрел на меня с таким откровенным скепсисом, что я почувствовала себя виноватой перед всей трагической литературой.       — Авелин. Ну… нет. Звучит пафосно и неправдоподобно. Если говорить о светлых частях моей жизни, то для меня это ты.       Сердце глупо споткнулось. С таким человеком невозможно вести серьёзные разговоры. Он сперва разрушает канонную трагедию одним «ну… нет», а потом говорит такое, после чего хочется спрятаться в одеяло, поцеловать его и ещё раз проверить шрам на шее. В любом порядке.       — А может быть такое, что твои чувства ко мне…       Он понял раньше, чем я закончила. Ладонь поднялась к моей щеке.       — Вытеснили чувства к Лили или подменили их? Звучит оскорбительно для нас обоих, поэтому нет. Не может.       Я прижалась щекой к его руке. Стыдно, сладко и необходимо.       — Я… должна была спросить.       — Знаю.       Его пальцы скользнули ниже, по линии челюсти, потом тыльной стороной ладони коснулись моего плеча. От этого простого движения тело отозвалось раньше мыслей. Я едва удержалась, чтобы не закрыть глаза.       — Авелин, те слова Блэка во дворе про замену были ложью. Ты никогда ею не была. С тобой я понял, что значит быть важным, нужным и…       Он остановился. Взгляд опустился к моей коже под одеялом, потом вернулся к лицу.       — И?       Северус выдохнул через нос, явно недовольный тем, что сам загнал себя в эту фразу.       — Желанным.       Тепло разлилось от груди к животу. Очень неприличная реакция для разговора о чужой судьбе и смерти от змеи. Я всё равно накрыла его руку своей.       — Для Лили я был… удобным, — продолжил он уже ровнее. — После знакомства с тобой я острее ощутил разницу. Хотя, думаю, знал это и раньше. Поэтому развилка судьбы, где я кладу жизнь на алтарь «первой любви», кажется мне неправдоподобной.       Я опустила взгляд.       — Может тогда… из-за чувства вины? Я пришла к Дамблдору, когда ты рассказал мне про Пророчество. Реддл тогда сказал, что собирается начать с Поттеров, потом убьёт Долгопупсов. Я не хотела, чтобы ты… сожалел. Даже если у тебя не было чувств к Лили, вы были друзьями. И я знаю, ты не желал ей такой судьбы.       Северус убрал руку с моего плеча и снова провёл пальцами по волосам. Жест вышел нервным. Несколько прядей упали ему на щёку, и я машинально убрала их назад.       — Это… не знаю. Не хочу представлять такой убогий исход. Я же, в конечном итоге, не умер.       — Потому что у тебя было противоядие.       Его взгляд изменился. Я выпрямилась, одеяло пришлось снова ловить у груди. Абсолютно неприличная ткань. Никакого уважения к драматургии.       — Но… откуда? Ты сам его приготовил заранее?       — Нет. Адерли дала мне полтора года назад. И велела всегда носить с собой.       Имя лёгким щелчком встало в цепочку. Девочка знала, что он может погибнуть. Не просто боялась, не гадала на чаинках и дурных предзнаменованиях. Знала достаточно точно, чтобы принести противоядие именно ему. Девочка, которой не было в той истории, пришла и перекроила её под себя.       Я медленно опустилась обратно, села рядом на пятки и посмотрела на Северуса.       — Она…       Его взгляд стал тяжёлым, собранным. Таким он смотрел на сложную формулу, где каждая ошибка могла стоить пальцев, глаз или репутации. В зависимости от настроения судьбы.       — Она была Потерянной душой. И утверждала, что видит будущее, — он посмотрел на меня внимательнее. Пальцы легли на одеяло рядом с моим коленом. — Однако, судя по твоему рассказу, это было не будущее, а та история.       Потерянная душа. Лекция, что я выпалила той девочке, в странном академическом запале. На языке стало сухо.       — Время, Пространство, Всевышний, законы мироздания…       — Да. Тот фолиант Николаса Фламеля. Я недавно перечитывал его.       Я прикрыла глаза на мгновение. Конечно. Ну конечно. Фламель, древняя теория, души, выпавшие из привычного порядка вещей. Всё это годами лежало у нас под носом, красиво оформленное в безумную книгу.       — Так вот в чём мистика…       Я пододвинулась ближе. Колено коснулось его бедра, ладонь легла на простыню рядом с его рукой. Северус сразу перевернул кисть, позволяя моим пальцам лечь между его.       — Северус, было ещё кое-что, что я не рассказала тогда, при Эйлин.       Он медленно выдохнул.       — Надеюсь, это последнее.       — Я тоже.       Губы сами дёрнулись, но улыбки не вышло.       — Так вот… эта девочка остановила время. И, скорее всего, эти чары её и убили.       Северус замер. Потом тяжело откинул голову на подушку и приложил пальцы к переносице.       — Дамблдор вроде тоже мог…       — Нет, Северус. Так он не мог.       Я сжала его руку крепче.       — Она остановила время во время битвы. Не на пару секунд, не для красивого фокуса. Остановила всё вокруг и принялась разбираться с пауками и великанами. С вампирами, оборотнями и Пожирателями ей помогла уже я.       Он опустил руку и посмотрел на меня. В глазах мелькнуло что-то между усталостью, тревогой и желанием немедленно найти покойную Марию Адерли, чтобы отчитать за безрассудство. Очень понимаю. Я сама хотела бы с ней поговорить. Минут сорок. С перерывами на чай, обвинения и подробный разбор того, какого дементора она полезла останавливать время без присмотра взрослого мага. Хотя взрослые маги вокруг нас, как показывает практика, тоже не являлись гарантией долгой жизни.       — Подобное… сложно уложить в голове.       — Добро пожаловать в мою жизнь после той прыгающей луковицы, которая ударила меня по голове.       Он скользнул взглядом по моему лицу.       — Не припоминаю, чтобы до неё ты производила впечатление образца душевного равновесия.       — Поддержка будущего мужа бесценна.       — Я стараюсь быть объективным.       — Неприятное качество. Лучше не увлекайся им.       Его пальцы сжали мои. Ненадолго. Достаточно, чтобы мир снова стал чуть более пригодным для дыхания.       Потом Северус отвёл взгляд к шкафу, где серебристые ласточки снова занялись взаимной чисткой перьев. Удивительно наглые создания. Впрочем, мой патронус всегда имел сомнительные манеры. Видимо, наследственное.       — И ты… решила начать общаться со мной на пятом курсе из-за этого? Потому что вдруг узнала возможный вариант моего будущего?       Вопрос прозвучал осторожно. Не обвиняюще. Даже не холодно. А с той неловкой бережностью, от которой мне захотелось одновременно обнять его и спрятаться под одеяло с головой. Пальцы сами полезли теребить край ткани.       — Мне стало интересно, действительно ли ты… такой, как я помню.       — Как герой истории.       — Как человек из истории.       Он молчал. Вот теперь стало совсем неловко. Я подняла на него взгляд и тут же пожалела, потому что Северус смотрел без насмешки. Так было труднее. С ехидством я бы справилась. С язвительностью — прекрасно. С осторожной ранимостью в чёрных глазах — отвратительно.       — Но…       Щёки начали гореть. Ну конечно. Сейчас самое подходящее время покраснеть из-за юношеской глупости.       — Мне всё равно кажется, что это… была любовь с первого взгляда.       Северус приподнял бровь.       — Я не совсем тянул на подростка, в которого можно влюбиться с первого взгляда, Авелин.       — Ну… может и так.       Я опустила глаза на наши руки. Его пальцы были длинными, тёплыми, с тонкими следами зелий у ногтей. И снова, спустя столько лет, первая мысль оказалась до безобразия прежней: красивые. Умница, Авелин. Прогресс налицо.       — Я не отрицаю, что была весьма… инфантильна. В дневниках я застряла в воспоминаниях и посмотрела на себя со стороны. В принципе, недовольство Люциуса тогда было вполне заслуженным.       Северус нахмурился.       — Он всё равно перебарщивал.       — Местами.       — Во многих местах.       — Не спорь с человеком, недавно признавшим частичную правоту Люциуса Малфоя. Это редкое явление, его нужно уважать.       Он хмыкнул и провёл большим пальцем по моей ладони.       — И… такой ли я, как ты помнишь из той истории?       Я подняла голову. Нет. Даже близко нет. В той истории был образ. Мрачный, одинокий, едкий, трагичный до неприличия. Его хотелось пожалеть, понять, спасти, вытащить за шиворот из чужой драмы и посадить перед горячим ужином.       Передо мной был Северус. Упрямый. Невыносимый. Сухой до жестокости, когда боялся показать боль. Нежный там, где никто не догадался бы искать нежность: в поправленном рукаве, в пододвинутой тарелке, в ладони на затылке, когда мир снова пытался рассыпаться. Он был ревнивым, язвительным, внимательным до невозможности. Помнил мои любимые запахи, мои дурные привычки, мои паузы перед ложью. Злился на мои планы, но всё равно разбирал их до последней руны. Мужчина, ждавший меня там, где нормальные люди ставят точку и учатся не смотреть назад.       Книжный образ можно было оплакать. Северуса хотелось держать за руку, целовать в шрам у шеи, слушать его недовольное дыхание у своего виска и каждый день доказывать судьбе, что она опоздала со всеми своими трагедиями.       Я наклонилась над ним, одеяло едва удержалось у груди. Северус заметил это, и его взгляд на мгновение сорвался ниже, потом вернулся к моему лицу с героическим самообладанием.       — Нет, — я коснулась пальцами его щеки. — Ты прекраснее любого книжного образа, Северус. И я благодарна судьбе, что она столкнула меня с тобой в том коридоре.       Пауза после этого была очень короткой. На этот раз первым подался он. Поцелуй вышел глубоким, с резким перебоем дыхания где-то у меня в груди. Его рука скользнула по моей спине, притягивая ближе, и одеяло, окончательно потеряв достоинство, сползло ниже. Я успела возмутиться только мысленно. Потом пальцы Северуса легли между лопаток, губы стали настойчивее, и мысли утратили организационную структуру.       Я отстранилась первой. С трудом. Честно говоря, с героизмом.       — Северус…       Он потянулся следом, не открывая глаз.       — Что?       — Это… это же трогательный момент.       — Я тронут до глубины души, Авелин, — его губы прошлись по моей щеке к виску. — Настолько, что не могу выразить это словами.       — Но ты постарайся…       Он коснулся губами шеи, прямо под ухом, и у меня вышел жалобный вздох. Предательский. Совершенно не помогающий защите выбранной позиции.       — Мы и так… проводим большую часть дня…       — Ты сама сказала, что нужно наверстывать упущенное.       Поцелуй опустился ниже, к ключице. Пальцы на моей спине двигались медленно, уверенно, слишком хорошо знающими дорогу. Я упёрлась ладонью ему в плечо, но получилось скорее погладить, чем остановить. Позор. Впрочем, работа с сопротивлением никогда не была моей сильной стороной, если дело касалось Северуса без рубашки.       — Северус!       Он вздохнул с видом оскорблённой добродетели и поднял глаза. Из объятий, естественно, не выпустил. Подбородок устроился у меня на ключице, волосы щекотали кожу. Я машинально провела пальцами по его затылку. Он прикрыл глаза на долю мгновения, и всё внутри меня снова опасно размякло.       — Твой рассказ, — его голос коснулся кожи у основания горла, — мягко говоря, удивил меня.       — Всего лишь удивил?       — Я стараюсь сохранять достоинство.       — У тебя хорошо получается. Местами.       Он глянул исподлобья, но ладонь на моей спине осталась мягкой.       — За последние годы я видел достаточно странностей. Я… не особо верующий человек. Всегда думал, что даже если Всевышний существует и ему есть до меня дело, то он скорее издевается. Но сейчас… законы мироздания для меня не так важны.       Я наклонила голову, ожидая продолжения. Северус медлил. Большой палец двигался по моей спине, выписывая маленькие круги. Очень нечестно: такие вещи мешают слушать внимательно.       — Потому что я получил то, чего всегда желал.       — И что же входит в этот список?       Он смотрел на меня снизу вверх. Непривычный ракурс. Уязвимый.       — Дом. Свободу. Будущее и… тебя. Да, список моих потребностей для счастливой жизни может показаться оскорбительно коротким, но мне этого достаточно. Более чем.       Горло сжало. Я провела пальцами по его щеке, по линии скулы, ниже — к подбородку. Хотелось пошутить. Про скромность требований, про то, что дом в комплекте идёт со мной, моими экспериментами и потенциальными разрушениями государственного имущества. Но сейчас шутка застряла где-то под сердцем и отказалась выходить.       — Тебе не кажется странным, что я… можно сказать, увидела будущее?       — Это можно отнести к вопросу о том, являешься ли ты тоже Потерянной душой. И заняла ли место Авелин Малфой.       Я резко выпрямилась. Его рука тут же легла крепче на мою талию, удерживая меня от слишком резкого движения.       — Я не занимала ничьё место.       Северус не перебил.       — И всегда была собой. Просто однажды вспомнила то, что не должна была вспоминать.       Фраза повисла между нами. И тут память щёлкнула. Белое пространство. Голоса. Чужие, знакомые, невозможные. Что-то про корпус. Про механизм. Тогда я думала, что схожу с ума окончательно и с достойным размахом. Но если наложить это на фолиант Фламеля, на Марию, на мою прошлую жизнь…       — Точно.       Северус поднял голову.       — Что?       Я схватила его за плечи. Он поморщился, и я тут же ослабила хватку.       — Ой, прости…       — Переживу. Продолжай.       — Я слышала голоса, пока была в дневнике. Они пересобирали мою душу и сказали, что корпус сгорел, но механизм целый. Может, поэтому так получилось.       Он стал совсем неподвижным. Только взгляд двигался по моему лицу, будто искал там следы той самой пересборки. Очень хотелось сообщить, что на лбу у меня ничего не написано.       — Ты хочешь досконально изучить это?       Я посмотрела к окну. За стеклом утро выглядело неправильным в своей обычности. Свет ложился на занавески, где-то внизу скрипнула половица, дом жил дальше, а мир, как ни странно, не рухнул от нашего разговора.       Изучить хотелось. До дрожи. Разобрать Марию Адерли по следам её магии, найти все записи, перечитать Фламеля, поднять старые теории, понять, кто мы такие в этом странном, плохо воспитанном мироздании. Но перед глазами снова возникли дверь, отказавшаяся открыться, и дом на холме, где меня могли больше не ждать.       — Я бы хотела понять феномен Марии Адерли. И о многом бы её расспросила, будь она жива.       Я погладила Северуса по плечу и чуть отодвинулась. Он нехотя отпустил мою талию, но пальцы остались на бедре поверх одеяла.       — Однако сейчас я бы хотела встретиться кое с кем другим.       — С кем?       Я опустила взгляд на наши руки, потом снова посмотрела ему в глаза.       — С Ксено.       Северус не сразу отпустил мою руку. Его пальцы сжались вокруг моих — крепко, без боли, но с тем самым упрямством, из-за которого в школе он мог полчаса спорить с учебником, если считал формулу неточной.       — Я пойду с тобой.       Я погладила большим пальцем его костяшки.       — Не стоит.       — Авелин.       Он сузил глаза. На моей груди это выглядело менее внушительно, чем он, вероятно, рассчитывал.       — Ты хочешь пойти к человеку, чей ребёнок был в плену у Пожирателей в доме твоей семьи.       — Да.       — И считаешь разумным явиться туда одной?       — Я считаю, что если приду с тобой, Ксено сразу начнёт думать о Метке, войне, Хогвартсе, подвале, всём на свете. А если я приду одна, у него будет шанс захлопнуть дверь перед моим носом без зрителей.       Северус отвёл взгляд к окну. Челюсть напряглась. Я наклонилась и поцеловала его в висок. Волосы щекотнули губы.       — Мне нужно сделать это самой.       Северус закрыл глаза на короткое мгновение. Потом его ладонь легла мне на затылок, удержала рядом.       — Если он не откроет?       — Постою у двери. Поплачу. Опозорюсь перед кустами. Вернусь.       Он выдохнул мне в плечо и наконец отпустил.       — Возьми мантию. Сегодня ветрено.       — Ты сейчас заботишься о приличии или о погоде?       — О том, чтобы Ксенофилиус не получил дополнительный повод обвинить меня в дурном влиянии.       — Поздно.       Северус всё же потянулся к спинке кресла и подал мне одежду. Я выбралась из постели с достоинством, доступным женщине, вынужденной одновременно держать одеяло, не упасть и не думать о том, что будущий муж наблюдает с неприличным вниманием. На третьем пункте я провалилась.       — Отвернись.       — Зачем?       — Чтобы я могла сохранить остатки нравственного превосходства.       — После всего?       — Особенно после всего.       Он всё-таки отвернулся. Плечи подрагивали. Не смех, конечно. Северус Снейп не смеётся над чужими попытками одеться, прикрывая грудь одеялом. Он лишь проявляет редкую степень молчаливого издевательства.       Я быстро натянула бельё, платье и мантию, запуталась в рукаве, мысленно обвинила ткань в саботаже и застегнула пуговицы у горла. Волосы после его пальцев лежали совершенно неприлично: мягкими волнами, с лёгким хаосом у висков. Попытка пригладить их ладонью ничего не дала.       Северус поднялся следом, уже в спальных штанах и рубашке, но с расстёгнутыми пуговицами до самого живота. Рубец на шее виднелся над тканью. Я подошла ближе и коснулась его кончиками пальцев.       — Потом продолжу лечить.       — Я никуда не денусь.       — Вот и правильно.       Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Бережно, с задержкой. Я уткнулась носом в его рубашку на секунду дольше, чем собиралась. Потом отступила.       — Я скоро.       — Постарайся.       Я трансгрессировала, пока он смотрел на меня с этим усталым, тёплым, раздражённо-влюблённым выражением.       Оттери-Сент-Кэчпоул пах влажной травой и утренним ветром. Дом Лавгудов поднялся над холмом странной башней, такой знакомой, что сердце сначала дёрнулось к нему с радостью, а потом больно ударилось о реальность. Он казался ниже. Нет, может, просто небо стало тяжёлым. Краска на стенах потускнела, часть узоров стёрлась, возле крыльца разрослись сухие стебли каких-то растений. Раньше здесь всё шумело, звенело, пахло чаем, травами и идеями Пандоры. Теперь дом смотрел на меня закрытыми окнами.       Я поднялась по тропинке. Подол мантии зацепился за сухую ветку, и я раздражённо высвободила ткань. Даже кусты решили проверить мою решимость.       У двери рука зависла в воздухе. Очень хотелось развернуться. Постучать. Вернуться к Северусу, залезть обратно под одеяло и заявить, что мир подождёт до обеда.       Но я постучала. Раз. Второй. Третий.       — Ксено! Ксено, ты дома?       За дверью что-то глухо стукнуло. Шаги. Потом тишина.       — Авелин?       Голос стал ниже. Суше. Но в нём всё ещё было то узнаваемое странное тепло, от которого в школьные годы даже самые безумные идеи казались не ошибкой, а перспективным направлением исследований.       — Ты… вернулась?       Я прижала ладонь к холодному дереву.       — Да, Ксено. Я бы… хотела поговорить.       Тишина вытянулась так, что стало слышно, как ветер шевелит траву у крыльца.       — Уходи, пожалуйста. Я… не хочу тебя видеть.       Дверь не открылась. Вот она, взрослая версия последствий: без проклятий, без крика, без театральных обвинений. Лишь закрытая дверь и человек за ней, имеющий полное право оставить меня снаружи. Я кивнула. Глупо, потому что он не мог этого увидеть.       — Ксено… — Горло сжалось. Я сглотнула, но голос всё равно дрогнул. — Ты обещал, что откроешь мне дверь.       За деревом не шелохнулись.       — Пожалуйста, Ксено. Я знаю, что виновата. Знаю, ты можешь ненавидеть меня за то, что творили Пожиратели в нашем доме. За Полумну. За всё. Но выслушай меня.       Слёзы снова подступили. Великолепно. Осталось начать рыдать на пороге, и можно будет официально признать день завершённым.       — Я. я так по вам скучала.       Последняя фраза вышла совсем слабой, но замок щёлкнул. Дверь чуть приоткрылась, появилась узкая тёмная щель, потом бледное лицо, длинные волосы без прежней пушистой лёгкости, усталые глаза. На лбу залегли тонкие морщины. Под глазами — тени. Ксено стал старше не красиво, не мягко, а так, как стареют люди, оставшиеся на кухне после чужой смерти, когда чайник кипит, а позвать больше некого.       Он долго смотрел на меня. Я тоже смотрела. Никакая память не готовит к тому, что живой человек меняется без тебя.       — Ты и правда молодо выглядишь, Авелин. Я сначала подумал, глаза меня обманывают, когда увидел новость в «Пророке».       Я опустила взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё выглядели юными. Возмутительно юными.       — Это временно… Просто чары законсервировали тело.       Ксено устало вздохнул и отступил в сторону.       — Проходи.       Внутри пахло мятой, старой бумагой и пылью. Дом Лавгудов остался собой, только приглушённым. Краска местами потрескалась, рисунки на стенах стерлись, несколько подвесок у окна висели криво. На полке стояли банки с травами. Рядом лежала стопка газет, перевязанная бечёвкой. В углу торчала смешная медная штука с перьями, назначение которой я предпочла не угадывать. В прежние годы Дора сразу бы прочла мне лекцию, а Ксено добавил бы три взаимоисключающие версии. Теперь никто не бросился обнимать меня в прихожей.       Ксено указал на кухонный стол. Я села, аккуратно сложив руки перед собой. Вышло так чинно, что матушка могла бы прослезиться от гордости, если бы её обычно не раздражал сам факт моего существования.       — Ксено, я…       Он подошёл к плите.       — Северуса оправдали?       Я моргнула. Не этого ждала. Хотя с Ксено ждать что-то конкретное всегда было ошибкой.       — Да… Он исполнял приказ Дамблдора и следил за Реддлом все эти годы. Скоро должны появиться подробности дела.       — Вот как… — Он поставил чайник на огонь. Рука у него дрогнула, когда металл коснулся плиты. — Он и правда ждал, когда ты к нему вернёшься.       Я сжала пальцы.       — Да. Ждал.       Пауза легла между нами тяжёлой скатертью. Ксено стоял спиной ко мне, глядя в окно над раковиной. Там ветер гнул высокую траву. Я заставила себя поднять голову.       — Ксено, мне рассказали, что Полумну удерживали в моём доме. Я понимаю, что не смею просить прощения, но если бы могла… я бы не допустила этого.       Он не обернулся.       — Я извиняюсь перед тобой и твоей семьёй. Как Малфой. Как глава рода. И как… — Фраза застряла в горле, царапнула изнутри. — Как твой друг.       Ксено молчал. Чайник начал едва слышно шуметь. Вода внутри набирала тепло. Очень будничный звук для разговора, после которого хотелось вырвать из груди всё лишнее и положить на стол, лишь бы стало легче.       — Дора… умерла из-за эксперимента с заклинанием.       Я опустила голову.       — Северус… рассказал мне.       — Иногда я думаю, что если бы вы никогда не общались в школе, если бы не экспериментировали, этого можно было бы избежать.       Внутри что-то треснуло, и стало трудно вдохнуть.       — Ксено…       Он повернулся ко мне. Глаза покраснели, но слёз не было.       — Я знаю, это жалкие и недостойные мысли. Но мне все эти годы было проще винить тебя, чем судьбу.       Губы у него дрогнули в горькой, кривой усмешке.       — Мёртвый человек не возразит. Не придёт к тебе на кухню. Не посмотрит в глаза.       Я прижала ладони к коленям. Под пальцами ткань мантии собралась складками. Можно было сказать, что я не виновата. Напомнить, что Дора сама выбирала риск, спорила с правилами не меньше моего. Можно было защититься. Я не стала.       — Мне жаль, Ксено.       Он отвернулся к плите и снял чайник. Фарфоровые чашки звякнули, когда он достал их из шкафчика. Одна была синяя, с выцветшими звёздами. Другая — зелёная, с маленькой трещиной у ручки.       — Северус отдал те подарки, что ты хранила для Полумны. Дора была рада, что ты помнила о ней. И много плакала.       Я закрыла лицо ладонями. Слёз уже не было. Или были, но не выходили. Глаза горели сухо, грудь давило, а внутри стояла Дора с подарками для дочери, моим отсутствием и всем тем будущим, в котором я должна была прийти к ней на чай.       — Прости меня, Ксено. — Голос сорвался. Я опустила руки и посмотрела на него через расплывшийся свет кухни. — Умоляю, прости.       Он подошёл к столу и поставил передо мной чашку. Чай пах мятой. Так больно знакомо, что пальцы сами обхватили фарфор, и тепло ударило в ладони.       Ксено сел напротив. Долго рассматривал меня, словно пытался совместить ту Авелин из прошлого с женщиной за своим столом.       — Раньше ты не плакала, Авелин. Даже если тебе было очень тяжело.       Я провела большим пальцем по трещинке на чашке.       — У меня было время подумать. И… не знаю. Последние дни я плачу так много, что уже не вижу смысла оправдываться.       Ксено посмотрел на моё лицо, потом на чашку в моих руках.       — И не надо.       Входная дверь резко открылась, и в коридоре зашуршала верхняя одежда.       — Папа, я вернулась. Представляешь, Невилл сегодня…       Девушка остановилась на пороге кухни. Я повернулась к ней вместе с чашкой в руках и на мгновение забыла, как дышать. Глаза Ксено. Волосы Ксено. Тонкая светлая странность в движениях — тоже его. Но мягкая линия подбородка, изгиб губ и что-то неуловимое во взгляде принадлежали Доре. Не портретное сходство, нет. Живой отблеск. Такой, от какого память бьёт под рёбра.       Она стояла в светлой мантии, с сумкой на плече, чуть растрёпанная после улицы. Под глазами залегли тени, а пальцы крепко держали ремень сумки. Слишком… нет. Просто крепко. Так держатся за вещь, когда мир уже доказал, что может отнять всё остальное.       — Здравствуй, я…       — О! — Полумна шагнула в кухню, наклонив голову. — Вы же Авелин Малфой? Выглядите прямо так, как я вас себе и представляла. Ну, как в «Пророке». Только там вы были такой серьёзной в костюме.       Её взгляд опустился на мою руку.       — И кольцо очень красивое. Вам идёт.       Я посмотрела на кварц на пальце. Камень поймал свет из окна и блеснул так мирно, что захотелось снова заплакать.       — Спасибо.       Ксено снял с её плеча сумку, повесил на спинку стула и поставил третью чашку. Полумна села рядом, будто каждый день находила у отца за столом воскресших друзей юности и женщин, выглядящих ненормально молодо. Хотя для Лавгудов, наверное, это всё ещё входило в широкое понятие обычного утра.       Она потянулась к корзинке с мятой и взяла несколько листьев. Пальцы начали сворачивать их в тонкую зелёную трубочку.       Я уставилась на это движение. Дора делала точно так же. Сидела на подоконнике в башне Когтеврана, слушала мои планы, крутила мятный лист между пальцами и произносила что-нибудь вроде: «Ава, это гениально, опасно и очень плохо закончится. Начнём после ужина?»       — Здорово, что Мари смогла вас найти, — Полумна опустила лист в чашку. — Мы вместе изучали ваши дневники. У вас так много интересных заклинаний.       Имя в очередной раз кольнуло, но я удержалась за чашку.       — Я придумывала их… вместе с твоей мамой.       Полумна улыбнулась. Улыбка вышла лёгкой, но глаза остались внимательными. Взрослыми.       — Знаю. Она рассказывала мне о вас, когда я была маленькой. Говорила, что вы очень талантливы, но крайне безрассудны. И что так и не увидели русалок.       Горячая боль поднялась к глазам мгновенно. Русалки. Чёрная звёздочка в блокноте. Ксено, уверяющий нас, что русалки имеют право на неприкосновенность личной жизни. Дора, уже рисующая схему «этичного наблюдения».       — Всё так…       Полумна согрела ладони о чашку. На запястье виднелась тонкая царапина, свежая, затянутая кое-как. Возможно, после битвы. Возможно, после всей той жизни, о деталях которой я не имела права спрашивать.       — Но сейчас у вас всё хорошо? Профессору лучше? Гарри говорил, что его ранили.       — Да. Он прекрасно себя чувствует.       Прекрасно — громко сказано. Северус был жив, язвителен, тёпл, упрям и способен отвлекать меня от серьёзных разговоров губами. Для него это уже превосходная медицинская динамика.       — Хорошо. Ему в школе было тяжело. Мы пытались украсть у него Меч Гриффиндора, а он нас даже не наказал.       Она повернулась к отцу.       — Кстати, я не знала, что он тоже когда-то приходил к нам в гости. Вы дружили в школе все вместе?       Ксено подул на чай. Его глаза на миг стали мягче.       — Полагаю, да. Хотя Северус всем видом пытался показать, что попал к нам случайно и отношения к происходящему не имеет.       Я шмыгнула носом. Позорно. Но уже привычно.       — Он просто домосед. И стеснялся. Иногда.       Полумна прикрыла рот ладонью. Взгляд блеснул живым интересом.       — Сложно представить его таким.       — Его было очень легко смутить, — Ксено поставил чашку на стол и впервые за всё утро улыбнулся без горечи. — Он трогательно краснел и сердился, когда я называл его чёрным котом.       — Северус хранит… ту игрушку, что ты ему подарил. Она сидит у него на книжной полке.       Он замер с пальцами на ручке чашки. На лице он удержал спокойствие, но взгляд резко ушёл в сторону, к окну.       — Вот как… Я рад, что ему понравилось.       Понравилось. Северус Снейп держал на полке маленького чёрного кота столько лет. Среди книг, зелий, пыли, молчания и всего того, чем он прикрывал пустое место в доме. Я вдруг поняла, что Ксено тоже это понял. И не стал ничего говорить, потому что некоторые вещи при посторонних только портятся.       Полумна перевела взгляд с отца на меня.       — Хотите ещё мяты?       Я посмотрела на свёрнутые листья у неё в ладони.       — Спасибо, но…       Голос держался плохо. Пора было уходить, пока я не начала рыдать прямо в чай.       — Ксено… А где похоронена Дора?       Пальцы у Полумны на миг сжали мяту крепче. Лист треснул, выпустил резкий свежий запах. Ксено опустил взгляд в чашку. По поверхности чая пошли маленькие круги — его рука дрогнула, хотя он сразу прижал пальцы к фарфору крепче.       — На местном кладбище, — после паузы он поднял глаза. — У старой яблони. Там маленькая калитка, потом дорожка вниз. Ты увидишь.       Я кивнула. Встать удалось не сразу. Колени почему-то стали ватными, ладонь сама легла на край стола. Чай в чашке остался почти нетронутым. Мята плавала у стенки тонкой зелёной спиралью.       — Хочу… с ней поздороваться.       Ксено прикрыл глаза. На лице прошла болезненная тень, но он не стал меня останавливать.       — Конечно.       Полумна посмотрела на меня так внимательно, словно хотела что-то добавить, но только положила свёрнутый лист мяты рядом с моей чашкой.       — Она любила, когда к ней приходили с мятой.       Я взяла лист. Он был тёплым от её пальцев и пах школьной башней, мокрой травой, Дорой.       — Спасибо.       У двери я обернулась. Ксено стоял у стола, опустив плечи, Полумна сидела рядом с чашкой в руках. Оба смотрели на меня, и от этого хотелось одновременно остаться и сбежать быстрее, пока лицо окончательно не развалилось на части.       Кладбище находилось недалеко, за невысокой каменной оградой, где ветер тянулся по траве и шевелил маленькие белые цветы у дорожки. Могила Доры действительно стояла ближе к старой яблоне. Простая плита, аккуратная надпись, несколько свежих веточек мяты у основания.

      Пандора Лавгуд

12.07.1960. — 23.08.1990.

      Я опустилась на колени раньше, чем успела решить, как правильно себя вести. Земля под ладонями была холодной и влажной. Грязь забилась под ногти. Очень хорошо. Хоть что-то настоящее, грубое, не позволяющее спрятаться за приличным поклоном и красивой скорбью.       — Прости меня.       Голос сорвался. Я наклонилась ниже, почти касаясь лбом камня.       — Прости, что исчезла. Что была ужасной подругой. Что не пришла, когда ты родила Полумну. Что не стала рядом, когда тебе было страшно. Что так и не стала ей крёстной.       Слёзы падали на землю, темнели маленькими пятнами.       — Ты бы сказала, что я драматизирую. Потом дала бы мне платок, обозвала дурой и предложила опасный способ всё исправить, — я всхлипнула и вцепилась пальцами в траву. — А я даже не могу услышать, как ты меня ругаешь…       Ладонь легла мне на плечо. Я вздрогнула и подняла голову. Полумна стояла рядом, без улыбки.       — Вы не были для неё плохой подругой, — Авелин, она опустилась рядом на колени, не обращая внимания на влажную землю. — По плохим друзьям не скучают и не рассказывают о них истории детям.       Я закрыла рот ладонью, но плач всё равно вырвался. Полумна не испугалась. Села ближе, аккуратно положила мяту у плиты и посмотрела на надпись.       — У меня тоже… была лучшая подруга. Она была резкой. Иногда ставила свои мотивы выше чувств других и не понимала даже саму себя, — Полумна провела пальцами по траве у камня. — При этом… она была очень доброй и весёлой. Сейчас я часто скучаю по ней. Злюсь, что она так поступила. Но никогда её не забуду.       Я опустила голову.       — Я… я соболезную тебе, Полумна.       — Спасибо.       Она взяла мои руки. Её пальцы были прохладными, крепкими. На костяшках — мелкие ссадины.       — И я думаю, что вы не плохая крёстная мама. Просто у вас… не было возможности присутствовать в моей жизни.       Я подняла глаза.       — Что?..       Полумна посмотрела через моё плечо.       — Вы вписаны в нашу домовую книгу. Папа сказал.       Я обернулась. Ксено стоял на дорожке у яблони. Ветер трепал его волосы — длинные, спутанные, с тонкими серебристыми прядями.       — Но я… я не проходила обряд. Без него не считается…       Ксено подошёл ближе и сел рядом с нами прямо на траву. Мантия сразу испачкалась у коленей, но он даже не посмотрел.       — Доре такие вещи были не принципиальны. Мне… тоже.       Я попыталась вдохнуть и не смогла. Всё внутри снова разошлось по швам. Только на этот раз боль пришла вместе с чем-то тёплым, невозможным. Меня не вычеркнули. Не заменили пустым местом. Не оставили за дверью памяти.       Ксено обнял меня первым. Я вцепилась в него, как в последнюю живую часть школьных лет, где мы ещё сидели втроём и планировали поймать русалку без международного скандала.       — Ты тоже прости меня, Авелин, — его подбородок коснулся моих волос. — За то, что попросил тебя больше не приходить. И что сердился на тебя. Я тоже… очень скучал.       Я плакала у него на плече, совершенно некрасиво, всхлипывая, пачкая его мантию землёй с ладоней. Ксено гладил меня по спине неловкими, осторожными движениями. Полумна сидела рядом и держала меня за руку.       Через какое-то время я смогла поднять голову. Полумна смотрела спокойно. Без жалости. Это было легче вынести.       — Я всё… всё наверстаю, Полумна. Стану хорошей крёстной мамой, если ты… позволишь.       Она улыбнулась.       — Конечно, Авелин. Приходи почаще.       Я потянулась к ней, и Полумна сама обняла меня. Осторожно, но без сомнения. У неё были тонкие плечи, холодные волосы и удивительно крепкие руки. Ксено снова погладил меня по спине.       — Авелин.       Я подняла глаза. Северус стоял у кладбищенской ограды, спрятав руки в рукава мантии. Достаточно далеко, чтобы не вмешиваться. Достаточно близко, чтобы я сразу поняла, что он ждал. На нём была застёгнутая тёмная мантия, волосы убраны за уши, лицо бледное после последних дней. Но взгляд стал спокойнее, чем утром.       — Здравствуйте, профессор, — Полумна обернулась первой. — Выглядите намного лучше, чем в газетах.       Северус наклонил голову с тенью усмешки.       — Благодарю, мисс Лавгуд.       Потом взгляд перешёл к Ксено.       — Ксенофилиус.       — Здравствуй, Северус. — он поднялся и отряхнул колени ладонями. — Полумна права, ты опять расцвёл. Счастье тебе идёт куда больше дорогих мантий.       Северус хмыкнул, особо не смутившись.       — Я просто выспался.       — Не обманывай меня, чёрный кот.       Я фыркнула сквозь остатки слёз. Северус посмотрел на меня, и на его лице появилось мучительное терпение человека, которому приходится сохранять достоинство среди свидетелей. Он подошёл, протянул мне руку. Я вложила пальцы в его ладонь, и он помог подняться. Земля прилипла к подолу, к коленям, к ладоням. Северус молча достал палочку и коротким движением очистил ткань. Потом убрал мокрую травинку с моего рукава.       — Спасибо… Меня не было долго?       — Относительно. Я бы не стал вмешиваться, но Люциус прислал письмо. Требует явиться в поместье.       Живот сразу стянуло.       — Что-то случилось? Его… всё-таки арестовывают?       — Не знаю. Он, как обычно, не многословен.       Естественно. Люциус Малфой мог бы сообщить о пожаре, смерти, свадьбе и конце света одним и тем же сухим «явись немедленно». Семейная экономия чернил, вероятно.       Я повернулась к Ксено. Он помог Полумне подняться, затем посмотрел на меня уже спокойнее. Не легко. До лёгкости нам всем было далеко. Но закрытая дверь, кажется, больше не стояла между нами.       — Ты теперь глава рода, Авелин. Беги его спасать. А потом заходи на чай и расскажи подробности своей истории. Мне нужно чем-то заполнить первую полосу «Придиры».       Я вытерла щёку тыльной стороной ладони.       — Хорошо. Спасибо, Ксено.       Полумна подняла руку в прощании.       — До встречи, Авелин.       — Увидимся!       Северус взял меня за руку. Ксено коротко кивнул ему, Полумна улыбнулась, а я успела ещё раз взглянуть на могилу Доры. Мята у камня дрожала на ветру. Затем пространство сжалось, кладбищенская трава исчезла под ногами, и мы трансгрессировали в Уилтшир.