Позорище

      Пространство отпустило нас у парадного крыльца Малфой-мэнора. Под ногами хрустнул мелкий гравий. Над крышей висело серое небо, низкое, влажное, упрямо английское. Утренний ветер прошёлся по мантии, забрался под ворот, и я машинально сжала пальцы на руке Северуса.       Я поднялась по ступеням быстрее, чем собиралась. В груди стучало неприятно ровно: не паника, нет. Подготовка. Если в холле мракоборцы, я ставлю щит. Если Грюм, вступаю в конфликт. Если Люциуса уже пытаются увести, начинаю выстраивать линию защиты. Если всё сразу — импровизирую и надеюсь, что Министерство ещё не успело отойти от слушания Северуса.       Дверь поддалась под ладонью.       — Люциус? Что случилось? В чём срочность…       Я замерла на пороге. Северус остановился рядом, и моя рука сама нашла его пальцы. На этот раз я не думала о приличиях, свидетелях или том, насколько уместно держаться за него в родовом холле. Без его руки мир на миг накренился бы к полу, а мне совсем не хотелось встречать родителей в горизонтальном положении. Довольно сомнительный способ произвести впечатление.       У лестницы стояли Абраксас и Кейтлайн. Отец — прямой, подтянутый, с той самой безупречной осанкой, на которой можно было бы развешивать фамильные знамена. Волосы стали светлее не от породы, а от возраста; у висков лежало серебро, резче проступили скулы, вокруг рта появились складки, которых я не помнила. Мантия сидела идеально. Абраксас Малфой мог бы явиться на собственную казнь и поправить манжету перед палачом.       Матушка держала руки сцепленными у живота. Пальцы сжаты так крепко, что костяшки побелели. Лицо сохранило красоту — холодную, тонкую, дорогую, — но годы прошли по ней острым пером: у глаз лёгкие линии, губы бледнее, шея хрупче под жемчужной застёжкой. Волосы были убраны в аккуратную причёску, ни одна прядь не смела выбиться без разрешения.       Они смотрели на меня. Смотрели так, как смотрят на портрет, вдруг сошедший со стены. Как на человека, которого успели похоронить внутри себя и не знают, имеет ли он право стоять в дверях живым.       Я вдруг почувствовала себя ужасно неуместной. Северус очистил мою одежду после кладбища, но, возможно, где-то у подола осталась земля. Может, под ногтями тоже. Волосы после ветра и его рук наверняка лежали не так. Матушка могла бы сделать замечание о небрежности. Отец — посмотреть поверх бокала и напомнить, что глава рода обязан выглядеть собраннее.       Вернуть бы сейчас всё к привычному. Замечание, холодный взгляд, сухое «Авелин». С этим я хотя бы умела обращаться.       — Отец… матушка…       Голос вышел чужим. За их спинами стояли Люциус и Нарцисса. Цисси держала брата под руку, не для красоты — удерживала. Люциус выглядел так, словно лично организовал конец света, провёл гостей в холл и теперь ждал оценки сервировки.       Абраксас моргнул. Очень медленно. Потом сделал вдох, шагнул вперёд, и вся его строгая линия на миг дала трещину.       — Авелин… это правда ты?       Странный вопрос. Странный тон. Неуверенный, надломленный, без привычного металла. Я сжала руку Северуса крепче.       — Это я… отец.       Ещё более странный ответ.       Абраксас выдохнул и двинулся ко мне, но матушка опередила его. Кейтлайн пересекла холл так быстро, что я успела заметить лишь движение светлой мантии и блеск жемчуга у горла. Потом она врезалась в меня объятием — резким, отчаянным, совсем не похожим на всё, чему меня учили под этим именем. Если бы Северус не удержал меня за руку, мы обе рухнули бы прямо на порог.       — М… матушка…       Её руки сжались у меня на спине. Пальцы вцепились в ткань мантии, затем поднялись выше, к волосам. Она гладила меня по голове неровно, судорожно, путаясь в прядях. Плечи у неё дрожали. У матушки дрожали плечи.       — Авелин, дурочка… где же ты была… в какую глупую авантюру влезла…       Я отпустила руку Северуса. Не потому, что хотела. Потому что матушка прижимала меня к себе, а я стояла с руками в воздухе, как полная идиотка, не зная, куда их деть. Затем осторожно обняла её в ответ.       Она была тоньше, чем я помнила. Кости под мантией, запах дорогих духов, холодные волосы у моей щеки. И живая, горячая влажность слёз на плече.       — Я не специально… — слова вдруг начали расползаться во что-то бессвязное. — Просто Беллатриса… потом экспериментальное заклинание… душу выбило из тела…       Матушка, кажется, даже не слушала. Или слушала, но сейчас ей было всё равно. Она держала меня так крепко, что ребра неприятно сжались, но я не пошевелилась.       Она почти никогда меня не обнимала. Может, в детстве. Давно, до Хогвартса, до палочки, до слова «позорище», прилипшего к коже хуже фамильного герба. Я не помнила точных объятий. Помнила запах ткани, прохладную ладонь на затылке во время примерки, пальцы, поправляющие воротник, короткое касание у плеча: стой ровнее, Авелин.       Матушка никогда при мне не плакала. Наверное, я переняла у неё этот навык — прятать живое так глубоко, чтобы никто не нашёл без вскрытия. Теперь она плакала у меня на плече, а я стояла посреди холла и на секунду решила, что после могилы Доры сознание всё-таки решило сойти с дистанции.       Абраксас подошёл медленнее. Я видела его через плечо матушки. Лицо отца выбило меня из равновесия окончательно. В нём не было привычной непроницаемости. Остались возраст, усталость и такая уязвимость, что смотреть стало больно.       Он остановился рядом, не сразу решаясь коснуться. Потом неловко обнял нас обеих. Большая ладонь легла мне на макушку. Движение ударило по памяти сильнее любого проклятия. Мне семь. Я сижу за фортепиано, злюсь на ноты, пальцы сбиваются, матушка морщится, а отец вдруг кладёт руку мне на голову и говорит, что сложные вещи требуют терпения. Мне девять. Я тащу из библиотеки книгу, рассчитанную на взрослого мага, и Абраксас не отбирает её, а хмыкает и спрашивает, что именно я поняла. Мне десять. Я горжусь новой формулой, он слушает внимательно, хотя в конце всё равно произносит: «Опасно».       Я ведь помнила и это тоже. Очень неудобно. Ненавидеть людей гораздо проще, когда память услужливо вырезает из них все тёплые куски.       — Хорошо, что ты дома, Авелин.       Слёзы сорвались сами. Я не смогла закрыть лицо: матушка всё ещё держала меня, отец положил ладонь на затылок, и мои руки оказались зажаты между ними. Пришлось плакать так. Неприлично открыто. Без попытки сохранить достоинство.       Я повернула голову к Северусу. Он стоял рядом, чуть в стороне, и выглядел… ошарашенным. Внезапно оказавшимся свидетелем того, как Малфои обнимаются, а мир не рушится от нарушения протокола.       Нарцисса держала Люциуса под руку. Её глаза блестели, но подбородок оставался гордо поднятым. Брат отвернулся к стене с таким видом, словно внимательно изучал резьбу на панели. Очень убедительно. Особенно если не замечать, как напряжены его плечи.       Я всхлипнула и вдруг почти рассмеялась, хотя смех застрял где-то в слезах. Малфои стояли посреди холла и плакали. Наверное, это тоже стоило внести в семейную хронику. Или немедленно уничтожить все свидетельства.       Понадобилось несколько минут, чтобы холл снова стал похож на холл, а не на сцену редкого семейного стихийного бедствия. Матушка отстранилась первой, но ладони с моих плеч не убрала. Провела пальцами по рукаву, поправила ворот мантии, задержалась у пряди возле виска. Всё это — с таким сосредоточенным видом, словно проверяла, не рассыплюсь ли я от неосторожного движения.       — Ты голодна?       Вопрос оказался неожиданно бытовым. Даже странным. Я попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Мозг честно выдал несколько крайне неприличных сцен из Фолстона и отказался сотрудничать дальше.       — Кажется… да.       — Конечно, голодна, — матушка промокнула глаза платком и тут же выпрямилась. Голос ещё дрожал, зато осанка уже вернулась на фамильную службу. — Люциус, почему ты не распорядился накрыть стол сразу?       Брат повернул голову от резной панели, которую до этого изучал с подозрительной преданностью.       — Я распорядился.       — Недостаточно выразительно.       — Учту, матушка.       Отец кашлянул в кулак. Похоже, в этой семье даже возвращение дочери с того света не отменяло возможности упрекнуть Люциуса в недостаточной хозяйственности. Почему-то это успокоило сильнее любой красивой речи.       Именно тогда матушка заметила Северуса. Нет, она видела его всё это время. Но одно дело — стоящий у двери мужчина в тёмной мантии, за руку которого я держалась, пока родная семья пыталась не распасться на эмоции. Другое — тот, чьё упоминание вызывало у неё приступы материнского отчаяния, аристократической брезгливости и желания пересмотреть все мои жизненные решения, начиная с рождения.       Он стоял очень прямо. Руки опустил вдоль тела, пальцы сжаты. Лицо спокойное, но я уже умела читать эти мелочи: напряжённая линия плеч, взгляд, задержавшийся на отце на долю дольше, осторожный вдох перед репликой.       — Здравствуйте, мэм, — он повернулся к Абраксасу и кивнул. — Сэр.       Отец посмотрел на него внимательно — так, как рассматривают человека, которого давно знали по одной роли и вынуждены признать в другой.       — Здравствуй, Северус.       Простое приветствие. Без ледяного оттенка, без высокомерной паузы, без намёка на то, что ему лучше стоять на ковре и не дышать фамильным воздухом. Северус моргнул. Едва заметно, но я заметила.       Неловкость повисла между всеми сразу. Моя, его, родительская, братская, аристократическая — полный набор для приличного обеда в Малфой-мэноре.       Я взяла Северуса за руку. Переплела наши пальцы и повела его в обеденную. Уж если ужинать в этом доме, то рядом со мной.       Обеденная оказалась накрыта на большее число персон, чем обычно требовало внезапное письмо Люциуса. Значит, он всё продумал заранее. Получается, это реально эмоциональная засада с фарфором, серебром и горячими блюдами.       Я села ближе к середине стола и потянула Северуса рядом. Он задержался на миг, глядя на место, затем опустился на стул с тем самым осторожным достоинством, которое у него включалось при угрозе светского общения. Я положила ладонь ему на колено под столом. Он накрыл её своей почти сразу.       Матушка заняла место рядом с отцом. Нарцисса — возле Люциуса. Брат сел во главе стола и выглядел так, словно этот стул за последние годы прирос к его позвоночнику.       Драко появился, когда домовик уже поставил перед нами суп. Он вошёл бесшумно, в тёмной рубашке, бледный до прозрачности. Волосы убраны назад, лицо собранное, под глазами тени.       — Дедушка. Бабушка.       Он склонил голову Абраксасу и Кейтлайн, затем повернулся ко мне.       — Тётя Авелин. Крёстный.       Северус коротко кивнул.       — Добрый день, Драко.       Матушка смотрела на внука так, как умеют смотреть женщины, внезапно увидевшие семейную беду без прикрас. Кейтлайн Малфой всегда замечала бледность, плохую осанку, неправильно подобранную одежду и недостаточную воспитанность. Сейчас она увидела другое и ничего не произнесла.       Драко сел, взял ложку и пару минут передвигал еду по тарелке. Ни супа, ни мяса, ни хлеба. Еда подчинялась его ложке, но в рот так и не попала.       Такими темпами племянник загонит себя в могилу от горя. Он поднялся раньше, чем тарелки успели сменить.       — Прошу меня извинить.       Нарцисса дёрнулась, но Люциус положил ладонь ей на руку. Драко вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась мягко, без хлопка, и от этого стало ещё тяжелее.       За столом остался фарфор, серебро, дымящийся суп и столько невысказанного, что можно было накормить этим половину Министерства. Плакать оказалось проще, чем говорить.       Абраксас отложил ложку. Металл коснулся тарелки с едва слышным звоном.       — Люциус рассказал нам, что случилось в ту ночь. Однако мы всё равно недовольны решением держать правду в тайне от всей семьи. Наше мнение по этому поводу он уже услышал.       Я посмотрела на брата. Судя по его лицу, мнение высказывали долго, подробно и с применением лучших традиций родительского разочарования.       — Я был к этому готов, отец.       Матушка резко повернулась к нему.       — Правильно, что был. Ты взял на себя слишком много, Люциус. Мало того, что запретил нам приезжать, когда попал в Азкабан, так ещё и скрывал от нас дочь.       Люциус сжал пальцы на ножке бокала. Нарцисса накрыла его руку своей. Отец мягко коснулся запястья матушки.       — Кейт, не стоит. Сейчас уже не об этом.       Я замерла с ложкой в руке. Кейт? Простите, что? Мы всё ещё в моей реальности? Или меня всё-таки плохо собрали в дневниках, и где-то в механизме затесалась романтическая вставка про нежный брак Абраксаса и Кейтлайн Малфой?       Матушка прикрыла рот салфеткой — тот самый жест, идеально отработанный годами. За ним прятали раздражение, смущение, улыбку, яд. Сегодня, кажется, всё сразу.       — Да, ты прав, милый. Не об этом.       Я медленно опустила ложку. Северус под столом слегка сжал мою руку. Значит, он тоже услышал. Хорошо. Свидетель есть, в случае чего подтвердит.       Матушка подняла на меня глаза.       — Ты сейчас хорошо себя чувствуешь, Авелин?       Ладонь Северуса осталась поверх моей. Тёплая. Надёжная. Я ухватилась за это тепло, чтобы не начать рассматривать родителей как неизвестный биологический вид.       — Да… Первое время было трудно ходить, но я быстро пришла в себя.       Матушка кивнула, хотя взгляд скользнул по моему лицу, плечам, рукам — тщательно, цепко, матерински и почти болезненно непривычно. Затем она повернулась к Северусу. Он напрягся под моей ладонью.       — А ты, Северус? Мы слышали, тебя сильно ранили в последней битве.       Он явно не ожидал вопроса. Пальцы на моих чуть дрогнули, затем снова стали неподвижными.       — Всё в порядке, миссис Малфой. Авелин продолжает залечивать мою рану на шее.       Она посмотрела на его ворот так внимательно, что Северус, к его чести, не попытался застегнуться до подбородка прямо за столом. Отец подался вперёд.       — Может, тебе нужно обратиться к целителю? Я не сомневаюсь, что наша дочь хорошо справляется, но для надёжности…       — Нет, всё хорошо.       Я сказала это быстрее, чем планировала. Северус покосился на меня, в глазах мелькнула сухая благодарность и не менее сухое напоминание, что он взрослый мужчина и может сам отвечать за свою шею.       — Я почти закончила. Может, даже шрама не будет.       Отец откинулся на спинку стула.       — Вот как… Хорошо.       Северус молчал. Сидел рядом с прямой спиной, ладонь всё ещё держала мою под столом. Я чувствовала его неловкость так же отчётливо, как свою. В этом доме когда-то решали, достоин ли он хотя бы стоять рядом со мной, а не быть просто «научным соискателем». Теперь ему предлагали целителя за семейным столом. Мир определённо решил развлекаться без меры.       В обеденной стало так тихо, что серебро на столе казалось неприлично громким. Домовик сменил тарелки, скользнул вдоль стены и исчез. Я проводила его взглядом с благодарностью: маленькое существо хотя бы знало, куда деваться в момент семейного разговора. Я — нет.       Абраксас положил салфетку рядом с тарелкой. Движение вышло аккуратным, выверенным, почти привычным. Но пальцы задержались на ткани дольше положенного.       — Авелин, мы с твоей мамой хотели бы… извиниться перед тобой. За всё, что приносило тебе боль в этом доме.       Воздух в груди стал плотнее. Матушка сидела рядом с ним очень прямо, но смотрела не на меня — на край бокала. Люциус напротив замер, Цисси держала ладонь поверх его запястья.       — И поблагодарить, — отец продолжил, глядя мне в лицо уже без привычного холодного щита. — За то, что ты тогда пошла на сделку с Реддлом. Несмотря на всё. Мы понимаем, что не имели права рассчитывать на подобное.       Люциус резко выдохнул и откинулся на спинку стула.       — Отец, расскажи ей уже как есть.       Абраксас повернул к нему голову. Не гневно. Устало.       — Люциус.       — Нет. — Брат провёл ладонью по лицу, и в этом жесте внезапно стало видно, насколько он вымотан. — Хватит половинчатых формулировок. Авелин нужно знать, что вы не хотели отдавать её Тёмному Лорду. Что ты специально дал ей уйти тогда, громко хлопнув дверью. Что вы не были против их брака.       Его взгляд скользнул к Северусу, и брат поморщился, словно следующая часть всё ещё причиняла ему личную боль.       — Просто иначе у Волан-де-Морта было бы больше интереса убить Северуса. Он и планировал это изначально, но опасался, что Авелин окончательно сорвётся, обратится обскуром и перебьёт всех Пожирателей, оставив его ни с чем.       Я моргнула и повернулась к Северусу. Он смотрел на Люциуса так, словно не решил, что делать первым: поблагодарить за откровенность или проклясть за подробности.       — Что?..       Получилось не очень величественно, но честно. Абраксас отвёл взгляд к окну. За стеклом по саду тянуло серый ветер.       — Это так… Но началось всё именно с меня. Я тогда решил, что твоя сила…       — Нет, — Люциус сжал бокал. — Началось всё с меня. Я сказал ему, что Авелин колдует без палочки.       Его голос не дрогнул, и потому фраза прозвучала тяжелее. Я посмотрела на брата. Он не прятался. Сидел прямо, бледный, с напряжённой линией рта. Готовый принять удар, если я решу его нанести. А я вдруг устала бить.       — Реддл… начал интересоваться этим и до того ужина. Летом.       Все взгляды разом перешли ко мне. Стало неприятно жарко, хотя в обеденной было прохладно.       — Он уже тогда заметил странности в моём магическом фоне. Поэтому его дальнейший интерес был… закономерным.       Абраксас медленно покачал головой.       — Это не снимает с нас ответственности.       Я опустила взгляд на тарелку. Раньше злиться на родителей было просто. Даже удобно. Можно было построить внутри крепкую, понятную конструкцию: они не любили, они не видели, они хотели только фамилию, репутацию, удачный брак и послушную дочь без чёрного дыма в рукавах. Конструкция держалась хорошо.       А теперь в ней обнаружились трещины. Безразличия не было. Был страх, гордость, контроль, слабость, дурные решения, попытки лавировать рядом с чудовищем и многолетняя неспособность сказать мне хоть что-то человеческое. С этим жить оказалось труднее.       Матушка поставила бокал. Тонкий звон ударил по столу.       — Я тоже… должна перед тобой извиниться, Авелин.       Она не смотрела на меня. Взгляд упёрся в тарелку, пальцы легли на салфетку и смяли край дорогого полотна. За это в прежней жизни она бы сделала замечание мне.       — Я была строга. Несправедлива. Даже жестока. Мне казалось, что если я заставлю тебя стать… правильной, то защищу. От сплетен, от людей, которые сочли бы твою силу болезнью или угрозой. Я не знала, что делать с дочерью, которая отличалась от меня. От Люциуса. От Абраксаса. От того, чему меня учили с самого детства, обвиняя… в гибели моего брата.       Она подняла глаза. В них вновь стояли слёзы.       — Мне было проще называть это позором, чем признать, что я боюсь. Тебя. Этой силы. Последствий и того, что кто-то назовёт это ошибкой и будет тыкать пальцем.       Горло сжалось. Северус под столом взял мою ладонь уже двумя руками. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые, уверенные. Я вцепилась в них, не глядя.       Матушка вдохнула неровно.       — Я… я не считаю тебя позором нашей семьи.       Одна простая фраза. А ударила так, что на мгновение я перестала слышать обеденную. Свечи, фарфор, голоса — всё ушло за плотную стену.       Сколько лет я носила это внутри? Сколько раз смеялась над этим, превращала в шутку, в щит, в имя собственной непокорности? Позорище. Удобное, острое, знакомое. Если повторить первым, никто не сможет ранить неожиданно. А матушка сидела напротив и поздно, страшно поздно забирала это обратно.       Я опустила голову.       — Спасибо, матушка.       Салфетка у неё в руке дрогнула. Она промокнула глаза, стараясь сделать это красиво, но не вышло. Абраксас накрыл её пальцы ладонью, и она позволила. Ещё один невозможный жест за сегодняшний день. Если так пойдёт дальше, мне придётся завести отдельный дневник для семейных потрясений.       Отец повернулся к Северусу.       — И, Северус…       Он выпрямился, убрав с лица всё лишнее. Но мою ладонь не отпустил.       — Сэр?       Абраксас некоторое время молчал, однако в этом не было прежней игры. Лишь тяжесть человека, вынужденного произнести вслух то, что годами прятал за высокомерием.       — Я отказывал тебе в благословении не из вредности.       Северус едва заметно поднял бровь. Я не удержалась и покосилась на него. Выражение лица у него было безупречно почтительным. До подозрительности.       — Из-за Реддла, — отец продолжил суше. — Причина жалкая. Но мне было проще изображать оскорблённого главу рода, чем дать ему новый повод убить тебя и наказать Авелин через тебя.       Северус склонил голову.       — Я понимаю, сэр.       Я повернулась к нему так резко, что едва не задела локтем тарелку.       — Ты просил благословение?       Он отвёл взгляд к своему прибору. Вот теперь почтительность дала трещину, и наружу выглянула неловкость.       — Да.       — Несколько раз, — добавил Абраксас.       Северус бросил на него короткий взгляд. Отец, кажется, даже не смутился.       Получается, он приходил сюда. Стоял перед моим отцом. Просил разрешения жениться на мне, хотя знал, что услышит отказ. Терпел этот дом, эти стены, этот холод, высокомерие, мою семью, свои уязвимые места, выставленные на чужой суд. И всё равно приходил. В груди стало тепло и больно.       Очень хотелось поцеловать его. Прямо за столом, перед Абраксасом, матушкой, Люциусом и всем фамильным фарфором. Судя по взгляду Северуса, он понял и умолял глазами проявить остатки приличия. Какой требовательный мужчина.       Абраксас кашлянул.       — Понимаю, сейчас это уже не имеет прежнего значения, но… я благословляю ваш брак.       Мы с Северусом переглянулись. В его лице что-то дрогнуло и сразу спряталось. Не радость в открытую — он бы скорее выпил яд из собственного котла. Но напряжение у рта ушло, плечи стали свободнее.       — Благодарю, сэр.       Отец кивнул. Потом его взгляд ушёл к Люциусу. Плохой признак. За годы общения с братом и отцом я научилась распознавать такие взгляды. Обычно после них начинались «небольшие уточнения», юридические кошмары или семейные обязательства, способные испортить человеку весь сезон.       — Только есть нюанс…       Северус медленно повернулся к нему.       — Какой?       Он произнёс это совершенно ровно, но по лицу было видно, что где-то внутри он уже закатывает глаза, складывает в уме прошлые визиты в этот дом, отказы и теперь ещё какой-то нюанс.       Люциус положил локти на стол, сцепил пальцы и посмотрел на меня с обречённостью человека, вынужденного сообщить сестре неприятную правду до того, как она устроит очередной семейный переворот.       — Поскольку ты сейчас глава рода, ты не можешь поменять фамилию. Соответственно, выйти замуж в обычном порядке.       Я уставилась на него. Потом на Северуса. На отца. Снова на Люциуса.       — Ты шутишь?       — Нет.       Конечно нет. Люциус мог шутить только в юности и то настолько сухо, что окружающие принимали это за угрозу.       Я предусмотрела суд, активы, обвинения, Министерство, репутацию, семейное спасение и даже возможность уничтожить Азкабан при крайней необходимости. Но фамилия. Долбаная фамилия.       Нет, выйти замуж можно. Теоретически. Практически тогда Северус становился Малфоем — страшный сон с фамильным гербом, серебром и, вероятно, обязательными ужинами. Либо род Малфоев превращался в Снейп. Второй вариант выглядел как историческая катастрофа, после которой портреты предков сами вынесут себя из рам.       — Тогда забирай его обра…       — Нет, Авелин.       Люциус поднял ладонь, останавливая меня раньше, чем я успела окончательно испортить себе политическую карьеру длиной в пять дней.       — Я понимаю, у тебя есть некоторые… приоритеты. Но раз уж ты взялась спасать род от краха, будь добра, не давай заднюю.       Я открыла рот. Закрыла. Ненавижу, когда он прав. Это портит цвет лица и настроение. Я повернулась к Северусу.       — Прости… Я совсем об этом не подумала.       Он неожиданно улыбнулся. Небольшая, тёплая улыбка — совсем не для всех за столом, а для меня. Поднёс мою руку к губам и поцеловал пальцы.       — Не страшно, Авелин. Учитывая твою жажду юридической деятельности, вряд ли это затянется надолго.       — Мою жажду чего?       — Ты так уверенно спорила с Визенгамотом, что было бы обидно не развить талант.       — Я спасала тебя от тюрьмы.       — Тем более. Практика вполне успешная.       Я собиралась возразить, но отец вклинился раньше.       — Можно передать титул сразу Драко. Ему в этом году уже восемнадцать.       Люциус помрачнел.       — Да, но тогда его нужно женить. А он…       Фраза оборвалась. Я уловила движение Нарциссы: она сжала пальцы мужа под столом. Взгляд у неё стал глухим.       — Но я не замужем, — напомнила я осторожно. — И проблем нет.       Брат устало посмотрел на меня.       — Ты узурпировала власть. Это другое.       — Великолепно. Надо будет вышить на подушке.       Матушка не отреагировала на нашу перепалку. Её взгляд остался прикован к двери, за которой ушёл Драко.       — Мальчик очень бледен, Люциус. И совсем не ест. Что с ним?       Цисси опустила глаза. Рука на запястье брата стала почти белой от напряжения.       — Девочка, на которой он хотел жениться… умерла. У него на руках.       Ком подступил к горлу. Я посмотрела на пустое место Драко. Салфетка сложена неровно, в тарелке еда раздвинута вилкой по краям. Ни одного нормального куска.       Он держал её, наверное, говорил, что всё будет хорошо. Пытался позвать помощь. Может, давил ладонью на рану, может, пытался лечить, вспоминал заклинания, цеплялся за каждую глупую надежду. А Мария уже знала цену своим чарам. Знала и всё равно остановила время.       Я прижала пальцы к губам.       — Кошмар… — Кейтлайн побледнела. — Слава Мерлину, что ему не выдвигают обвинений.       Нарцисса едва заметно кивнула, но лицо осталось неподвижным. Материнское горе иногда выглядит именно так: без слёз, с прямой спиной и рукой, стиснувшей чужое запястье.       Да, в таком состоянии Драко не готов доказывать миру, что его семья имеет право жить дальше. Он сам, кажется, не очень понимает, что делать с собственной жизнью. Страдать в комнате — план понятный. Неперспективный, но понятный. И, что хуже всего, очень малфоевский.       Абраксас тяжело вздохнул и отодвинул бокал.       — С Драко и наследованием разберёмся позже. Я женился почти в тридцать, и никто, кроме родовой гордости, не пострадал.       Люциус поднял на него взгляд.       — Тогда семья не была под следствием, отец. И никто не собирался отбирать у нас все активы.       — Не переживай, Люци. Я разговаривала с министром и уже обозначила себя как нового главу рода. И с Гарри Поттером тоже. Он хочет поручиться за нашу семью.       Брат застыл, Нарцисса тоже повернулась ко мне, чуть приподняв брови.       — Неожиданно… с его стороны.       Северус едва заметно усмехнулся, глядя в свой бокал.       — Он открыл в себе склонность к неожиданным поступкам.       Я покосилась на него.       — Он тебе вообще-то помог, Северус. Больше благодарности к национальному герою.       — Я и проявляю. Но его портрет в золотой рамке над камином мы вешать не будем.       — Жаль. Это бы сильно оживило наш интерьер.       Северус прикрыл бокалом губы. По глазам было видно: смеётся. Вот же…       Люциус посмотрел на нас с выражением старшего брата, у которого на глазах рушится последняя надежда на приличное поведение родственницы.       — Авелин, если ты уже закончила планировать эстетическое осквернение…       — Не закончила, но сделаю паузу из уважения к твоей нервной системе.       — Кстати об интерьере, — Абраксас поставил бокал и перевёл взгляд с меня на Северуса. — Вы не хотели бы переехать в Уилтшир?       Я медленно повернулась к нему. Северус рядом чуть напрягся, хотя ладонь на моей руке осталась тёплой. Хорошо. Значит, я не одна услышала в этом вопросе не просто заботу о свежем воздухе и близости к семейному архиву.       — Всё-таки одна четвёртая доля всегда принадлежала Авелин, — отец продолжил спокойнее. — На юго-востоке есть усадьба с обширными владениями. Дом давно не использовался, но его можно привести в порядок.       Я переглянулась с Северусом. Он хранил лицо человека, которому предложили не усадьбу, а особо сложное зелье без инструкции. Очень понимаю. Мы утром проснулись в Фолстоне, где главной проблемой было одеяло, склонное к побегу. К обеду мне уже предлагали земли, обязанности и юридическую ловушку с фамилией. Прогресс впечатлял.       — Это… щедрое предложение, отец.       — Это не предложение, — Люциус взял нож и аккуратно поправил его рядом с тарелкой, хотя тот и так лежал ровно. Привычка контролировать хоть что-то. — Это факт. Сейчас все наши земли твои. Вы даже можете жить здесь, если пожелаете… Хотя, по-хорошему, вам действительно стоит временно перебраться ближе.       — Люциус, не командуй.       Он посмотрел на меня поверх стола.       — На время, Авелин. У тебя есть обязанности. Ты никогда не занималась делами главы семьи, но они у тебя теперь есть.       — Я занимаюсь нашим политическим имиджем. И не хочу отбирать у тебя любимое занятие.       — Долговые расписки, претензии Министерства, переговоры с семьями, чьё положение ещё печальнее нашего, и проверка арендных соглашений не входят в число моих любимых занятий, чтоб ты знала.       — Очень странно. Ты всегда производил впечатление человека, рождённого для долговых расписок.       — Твоё восхищение трогает.       Цисси едва заметно опустила взгляд к тарелке. Кажется, улыбнулась. Крошечная победа семейной дипломатии: сестра не плачет, брат не рычит, отец не делает вид, что мы все приличные люди. Прекрасный обед.       — Поэтому, — Люциус продолжил уже суше, — я бы попросил тебя задержаться, а не сбегать в Нортумберленд. Мы с отцом введём тебя в курс дел.       Я повернулась к Абраксасу. Была у меня глупая, детская надежда, что он на радостях от моего возвращения махнёт рукой, скажет брату не приставать и позволит мне уехать домой. Дорогой отец мог бы хотя бы один раз поддержать дочь в её стремлении к брачному счастью и отсутствию бухгалтерии.       Абраксас посмотрел на меня с сожалением. Удача сегодня не на моей стороне.       — Люциус прав. Это не просто титул, Авелин. Это ответственность. Мы владеем землями, где живут волшебники. И магглы. У нас есть арендаторы, управляющие, старые договоры, семейные обязательства, попечительские взносы, благотворительные фонды и долги куда менее приятного свойства.       Я медленно опустила ложку.       — Но, отец…       — За то время, пока Тёмный Лорд фактически распоряжался нашим домом и активами, накопилось немало дел. Документацию нужно вычистить. Проверить счета. Отделить то, что подписывал Люциус, от того, что подписывали под давлением. Понять, где мы можем уступить Министерству, а где уступать нельзя.       Я посмотрела на Люциуса. Он выглядел мрачно удовлетворённым. Предатель.       У меня внутри поднялся ужас — административный, пахнущий пергаментом, сургучом и длинными разговорами с людьми, которые любят выражение «в установленном порядке».       Я ведь рассчитывала быстро спасти семью от краха. Выйти замуж за Северуса. Вернуться в Фолстон. Лечить его шею, пить чай, читать книги, иногда портить ему утро научными гипотезами. В крайнем случае — сходить в Министерство и грозно посмотреть на пару чиновников.       А теперь у меня земли. Арендаторы. Долговые расписки. Попечительский совет. Магглы. Управляющие. Документация. Надо было думать, прежде чем хватать титул главы рода обеими руками и размахивать им, как флагом.       Я подняла взгляд на Северуса. Он вздохнул. Очень тихо. Потом большим пальцем погладил мою ладонь.       — Нет... никакой проблемы в том, что мы какое-то время поживём здесь. У тебя действительно много дел.       Самое главное моё дело сидело рядом, держало меня за руку и делало вид, что перспектива жить в Малфой-мэноре не вызывает у него желания немедленно сварить себе что-нибудь успокоительное.       Очень хотелось сообщить ему это вслух. При родителях, брате и Нарциссе — не лучшая идея, конечно. Северус и так сегодня пережил слишком многое. Пожалуй, публичное признание в том, что он является моим главным делом, могло бы окончательно добить его.       — Ты прав, — я сжала его пальцы. — Но я ещё раз встречусь с министром, чтобы обсудить дела семьи.       — И не только с ним, — тут же оживился Люциус. — Попечительский совет Хогвартса, откуда нас пока не выгнали, потому что мы можем покрыть значительную часть расходов на восстановление. Отдел магического правопорядка — по снятию ограничений с активов. Гринготтс — по счетам, замороженным после битвы. Управляющие в Уилтшире, Девоне и Корнуолле. Представители нескольких семей, желающих доказать, что они тоже находились под давлением, но почему-то вспоминающих о нас лишь теперь. Министерская комиссия по конфискациям. И, вероятно, Поттер.       — Поттер?       — Если он собирается поручиться, стоит использовать это грамотно.       Северус посмотрел в бокал так, словно там могло появиться противоядие от Люциуса.       — Предлагаю не использовать мистера Поттера больше одного раза в день. Даже в политических целях.       — Учту, — Люциус взял лежащий рядом лист и что-то пометил пером. Откуда у него взялся лист? Он что, пришёл на семейный обед с заготовкой списка? — Можно составить расписание встреч на ближайшую неделю.       Мама родная, за что? Матушка, кажется, уловила выражение моего лица и очень деликатно отпила чай. Не помогла. Предательство, вероятно, передавалось в этой семье по женской линии тоже.       Абраксас выглядел почти довольным. Не радостным, нет. У Абраксаса Малфоя радость проявлялась в микроскопических дозах, доступных лишь специально обученным родственникам. Но в его глазах появился живой блеск. Он уже мысленно открывал архивы, сортировал бумаги и готовился учить меня семейным делам.       Северус наклонился ко мне, пока Люциус продолжал перечислять людей, места и учреждения, каждое из которых звучало как отдельное наказание. Его дыхание коснулось уха.       — Впишете меня в своё плотное расписание, мисс Малфой?       Я повернула голову на пару дюймов. Его лицо было совсем близко. Глаза спокойные, губы едва заметно тронуты усмешкой. Негодяй прекрасно понимал, что я не могу поцеловать его за столом. И пользовался этим с отвратительным удовольствием.       — Это тебе, видимо, теперь к Люциусу.       Северус глянул на брата с сухим интересом.       — Предпочёл бы миновать секретариат.       — Поздно. Я узурпировала власть, но расписание захватил он.       — Неразумное распределение обязанностей.       Я едва удержалась от смеха. Люциус поднял глаза от листа.       — Вы двое закончили?       — Нет, — честно призналась я.       Северус прикрыл рот бокалом. Матушка покачала головой, но в уголках глаз у неё ещё держалась влажная мягкость. Нарцисса улыбалась уже открыто, хоть и устало. Абраксас делал вид, что не слышит, но пальцы на ножке бокала выдавали его с головой. Люциус смотрел на нас с раздражением, за которым пряталось облегчение.       Родовые дела грозили поглотить меня вместе с платьем, нервами и ближайшей неделей. И всё же за столом сидели мои родители. Брат. Цисси. Северус рядом, тёплая ладонь в моей руке. В доме звучали голоса, скрипело перо Люциуса, пахло чаем, свечным воском и чем-то горячим с кухни.       Семья снова собралась вместе. Плакала, спорила, прятала боль за салфетками, обсуждала долги, земли, фамилии и возможность использовать Гарри Поттера повторно.       Наверное, именно так у Малфоев и выглядело счастье. Немного уродливо. Неприлично дорого. С юридическими осложнениями. Но всё-таки — счастье.