Позорище

      Авелин действительно стала занята. В первые дни Абраксас и Люциус взялись обучать её обязанностям главы рода с таким рвением, что даже самый наивный наблюдатель заподозрил бы подвох. Наивных наблюдателей в доме не нашлось. Домовые эльфы уносили подносы, приносили новые чернильницы, перекладывали папки с места на место и делали вид, что древний род Малфоев внезапно оказался на грани гибели без немедленного пересмотра земельных отчётов за последние пять лет.       Авелин сидела в кабинете, хмурилась над пергаментом, вертела перо в пальцах и периодически смотрела на меня поверх документов. Люциус замечал это каждый раз. Абраксас тоже. Оба делали вид, что заняты исключительно вопросами наследования, арендных договоров и писем от управляющих. Выглядело убедительно ровно до третьего перерыва на чай, второго приглашения обсудить портреты предков и первой попытки Люциуса объяснить сестре, почему ей совершенно необходимо лично просмотреть список серебра в западной галерее.       Я быстро пришёл к выводу, что Малфои соскучились. Формулировка была неудобная, неприлично простая и вряд ли понравилась бы кому-либо из них. Поэтому они прятали её за печатями, папками, хозяйственными книгами, юридическими тонкостями и семейными традициями, требующими немедленного внимания Авелин. Судя по выражению её лица, она тоже всё прекрасно понимала, но позволяла им сохранять остатки достоинства.       Себя в этой системе я ощущал попеременно домашним котом, получавшим ласку от хозяйки в свободные минуты, и врагом старших Малфоев, намеревающимся выкрасть их дочь и сестру в промозглый Фолстон. Вслух никто недовольства не выражал. В этом доме вообще многое предпочитали изображать молчанием, безупречными манжетами и внезапным поручением на три часа.       Впрочем, плюсы имелись. Жить в Мэноре оказалось удобнее, чем можно было представить. Возможно, дело было в том, что в более юном возрасте я находился здесь в роли терпимого приложения к Люциусу, а теперь мне выделили комнату, еду, камин, доступ к библиотеке и полное право не благодарить за каждый вдох. Домовые эльфы появлялись раньше, чем у меня возникала потребность что-либо попросить. Завтрак оказывался на столе горячим, чай — крепким, бельё — выглаженным до оскорбительной правильности.       Покои, выделенные Люциусом, выглядели достойно: спальня в тёмно-зелёных тонах, гостиная с камином, отдельный письменный стол, ванная комната, вмещавшая, по всей видимости, небольшое собрание Визенгамота. Авелин осмотрела всё с подозрением, заглянула в шкаф, открыла пару ящиков, затем объявила, что брат проявил редкое великодушие и даже не поселил нас в башне с привидением прапрапрадеда. Я не стал уточнять, шутит ли она.       Куда любопытнее оказалась её старая комната. Синие птицы на обоях сохранились в удивительно бодром состоянии. Мелкие, изящные, с серебристыми клювами, они сидели на ветках, взлетали при движении рядом и возвращались на прежние места, когда Авелин проходила мимо. Комната пахла пылью, лавандой и временем, застывшим без разрешения. Домовые эльфы, видимо, не смели менять здесь ничего без приказа: покрывало на кровати лежало ровно, книги стояли по росту, занавеси у окна потускнели по краям, но сохранили прежний оттенок.       На письменном столе под стеклянным куполом стояла её палочка. Дорогая, хрупкая, но всё ещё бесполезная. Семейная реликвия, возведённая в ранг доказательства того, что проблема была не в ней, а в недостаточном послушании магии родовым ожиданиям.       Авелин посмотрела на неё несколько секунд, подняла купол и без всякой церемонии отправила палочку в корзину для мусора.       — Ты уверена? — Люциус, стоявший у двери, поморщился так, словно речь шла о выброшенной недвижимости.       — Абсолютно.       — Она стоит дороже некоторых домов в Хогсмиде.       — Тогда продай мусорную корзину вместе с содержимым.       Я прикрыл рот ладонью. Кашель вышел подозрительно своевременным. Люциус бросил на меня взгляд, но промолчал. В последнее время он вообще проявлял редкую выдержку. Брак, ребёнок, война и Азкабан, видимо, сделали для его характера больше, чем все воспитательные меры Абраксаса.       После этого я стал заходить в эту комнату Авелин чаще, чем собирался. Мне нравилось смотреть на её жизнь до Фолстона. Не из праздного любопытства. Хотя, возможно, и из него тоже. За этим столом она писала мне на зачарованном пергаменте, выводила резкие строки, спорила, шутила, злилась, делала вид, что ничего не боится. Эти книги с высоких полок она читала вечерами у камина. На кровати под лавандовым балдахином засыпала после очередной семейной стычки, урока, эксперимента или письма, где уверяла меня, что всё под контролем.       Я присутствовал в этой комнате без права входа. В пергаменте, в чернильных пятнах, в заметках на полях, в засушенном листе между страницами старой книги по чарам. Смешное место для человека, годами считавшего себя лишним в подобных домах.       Авелин однажды застала меня у книжной полки       — Ты роешься в моём прошлом, Северус?       — Провожу инвентаризацию улик.       Она заглянула через моё плечо и увидела раскрытый учебник с пометками на полях.       — О нет. Только не это.       — Здесь ты назвала профессора Бинса «трупом с педагогической лицензией».       — Я была юна и несправедлива.       — Однако формулировка весьма точная.       Она рассмеялась мне в плечо, а я поймал себя на том, что держу книгу раскрытой дольше необходимого, лишь бы её волосы оставались у моей щеки ещё несколько мгновений.       Несмотря на занятость, мы всё равно проводили вместе немало времени. Вечерами, когда Малфои наконец отпускали её из кабинета, Авелин забиралась на диван рядом со мной, поджимала ноги, укладывала голову мне на плечо и требовала продолжения хроники моего педагогического падения.       Я рассказывал ей то, что годами произносил в палате, не получая ответа. Про философский камень, Пушка, Квиррелла и шрам Поттера, склонный втягивать окружающих в неприятности. Про Тайную комнату и василиска. Про Люпина в школе, дементоров, бегство Блэка, Турнир трёх волшебников, Амбридж, Инспекционную дружину и редкую способность Министерства превращать любую угрозу в цирк с печатями.       Авелин слушала с живым, жадным интересом. Иногда поднимала голову, перебивала вопросом, хмурилась, смеялась, хватала меня за рукав.       — Подожди. Ты преподавал детям про ликантропию, зная, что Люпин оборотень?       — Я проявил… некоторую педагогическую инициативу.       Она прищурилась.       — Мстительную инициативу.       — Нисколечко.       Её ладонь легла мне на грудь, пальцы рассеянно погладили складку жилета. Я сбился на середине фразы про Бартемиуса Крауча-младшего, что само по себе следовало считать историческим событием. Авелин заметила, и её глаза блеснули от смеха.       — Тебе нравилось преподавать?       Я перевёл взгляд на огонь. Сложный вопрос. Сначала преподавание было обязанностью, потом привычкой, затем — частью кожи, от которой не избавиться без боли. Подростков я не особо любил. В массе они представляли собой шумный, самоуверенный, плохо подготовленный материал, склонный к взрывам, слезам и героизму в самых неподходящих местах. Но в редкие минуты, когда кто-то из них наконец переставал мешать себе думать, в этом появлялся смысл.       — Иногда.       Авелин устроила подбородок на моей руке.       — Это уже почти признание в любви к профессии.       — Не оскорбляй меня.       Она улыбнулась и снова прижалась ближе. Я продолжил рассказ, хотя память всё чаще цеплялась не за события, а за её дыхание у моего плеча.       В её отсутствие я читал. Библиотека Малфоев заслуживала отдельного, скрупулёзного изучения. Абраксас выдал разрешение пользоваться ею с видом монарха, жалующего провинцию младшему вассалу, хотя я и раньше спокойно брал оттуда книги.       Меня интересовали трактаты о посмертии, древние работы о расслоении души, заметки по параллельным мирам, редкие исследования переходных состояний между магией и сознанием. Рассказ Авелин оставил больше вопросов, чем ответов. Часть тёмных пятен начала выстраиваться в систему, но система вышла неприлично сложной и требовала осторожности.       Иногда, правда, я отвлекался. Кресло у камина оказалось удобным до неприличия. Чай подавали в тонком фарфоре, огонь держал ровное тепло, а книги из старых шкафов пахли кожей, пылью и дорогой самоуверенностью. Я сидел там с томом по редким ядам XVII века и неожиданно для себя признал: тяга Люциуса к роскоши имеет рациональное зерно. Мелкое. Неприятное. Но зерно.       Остальные жители дома тоже не пытались делать вид, что меня нет. Больше всех удивила Кейтлайн. В первый раз она подошла ко мне в оранжерее, куда я заглянул вслед за Авелин. Та отвлеклась на Абраксаса у дальних грядок, а Кейтлайн остановилась рядом с ящиком бледных корней, поправила жемчужную застёжку у горла и посмотрела на мои руки.       — Так… ты хорошо разбираешься в ядах, Северус?       Вопрос прозвучал до странного буднично. Я перевёл взгляд с фиолетовых прожилок на листьях на Кейтлайн и на всякий случай отметил расстояние до ближайшего выхода из оранжереи.       — В достаточной степени.       — В таком случае мне интересно твоё мнение.       Она сняла перчатку, коснулась стебля двумя пальцами и начала объяснять способ сушки, при котором сок сохранял паралитические свойства дольше обычного. Говорила точно, без светской шелухи, с вниманием к пропорциям, температуре и срокам потери активности. Ни кокетства, ни снисходительной демонстрации знаний. Чистый интерес к предмету.       В эту минуту сходство с Авелин стало неприятно очевидным. Не линия скул, не светлые волосы, не холодная малфоевская осанка. Сосредоточенность. Живой, почти жадный ум, цепляющийся за механизм явления и не отпускающий, пока тот не раскроется до последней детали. Разница заключалась лишь в области приложения: Авелин могла часами разбирать заклинание, пока не доводила формулу до опасного совершенства; Кейтлайн с тем же блеском в глазах рассуждала о ядах. Наследственность, по-видимому, всё-таки страшная вещь.       По итогу, пришлось признать, что Кейтлайн Малфой понимала предмет лучше многих зельеваров с лицензией. Настораживало только, что однажды она уже пыталась меня отравить, но с научной точки зрения разговор выходил занимательным.       — При слабом нагреве алкалоид распадается, — заметил я, взяв лист за край. — Лучше сушить в тени, затем стабилизировать порошок серебряной солью. Иначе через месяц состав потеряет половину силы.       Она внимательно посмотрела на меня. Холодные глаза, идеальная осанка, пальцы без дрожи.       — Любопытно. Я использовала соль драконьей крови.       — Она даёт резкий запах.       — Да, но красиво окрашивает раствор.       — Для яда это сомнительное преимущество.       На её губах появилась тонкая улыбка.       — Ты неожиданно практичен.       — Именно поэтому я всё ещё жив, миссис Малфой.       — Да, после нашего первого чаепития это действительно аргумент.       Авелин, услышав последнюю фразу, обернулась от грядок.       — Матушка, ты что… сейчас заигрываешь с моим женихом через токсикологию?       Кейтлайн даже не смутилась.       — Я просто проверяю его компетентность.       — Как понимаю, ты уже пыталась проверить её и весьма радикальным способом.       — И он не отравился. Получается, результат удовлетворительный.       Авелин прижала пальцы к переносице. Абраксас за её спиной заинтересованно склонился над каким-то кустом, хотя я готов был поклясться, что слушал каждую реплику.       Кейтлайн после этого показала мне дальнюю часть оранжереи и разрешила брать ингредиенты при необходимости. К котлу я пока подходить не собирался. Руки ещё помнили боль, тело — усталость, а разум не горел желанием немедленно возвращаться к работе.       И всё же её жест тронул меня сильнее, чем следовало. В доме Малфоев доброта редко носила простую форму. Иногда она выглядела как доступ к ядовитым растениям и молчаливое признание профессиональной ценности. Для начала вполне годилось.       С Драко всё оказалось сложнее. Нарцисса смотрела на меня за завтраком с такой выразительностью, что ложка в руке начинала казаться обвинительным актом. Люциус отводил взгляд в чашку. Абраксас делал вид, что читает утреннюю газету, хотя страницу не перевернул ни разу за десять минут.       Я был крёстным, и от меня ждали разговора. Однако проблема заключалась в полном отсутствии подходящих фраз. За годы преподавания я научился останавливать истерики, вынимать из студентов осколки котлов, отличать настоящую панику от спектакля перед контрольной и распознавать, когда подросток врёт с редким талантом. Всё это не давало ни малейшей инструкции к ситуации, где юноша сидел гостиной с фениксом на плече и не желал объяснять, откуда он его взял.       Птицу звали Мар — на этом открытая часть сведений заканчивалась. Драко ухаживал за фениксом с мрачным усердием: резал фрукты тонкими ломтиками, менял воду, подбирал мягкую ткань для насеста и однажды едва не довёл домового эльфа до слёз, когда тот попытался сдвинуть серебряную миску на дюйм левее. Для юноши, прежде забывавшего даже о сове, такая дисциплина выглядела тревожно. Нарцисса не вмешивалась. Люциус пару раз начинал фразу, получал взгляд сына и вспоминал о срочных делах. Я тоже тактично не задавал лишних вопросов.       В один из дней Драко сам появился в библиотеке. Я сидел у камина с трактатом «Порог и возвращение: магические гипотезы о посмертном сознании» на коленях. Книга оказалась полезной меньше, чем обещало название: автор с завидным упорством подменял доказательства благоговейными рассуждениями о «тонких границах бытия».       Драко шёл вдоль стеллажей, проводя пальцами по корешкам. Мар сидел у него на плече, яркий, настороженный, с золотистым блеском в чёрных бусинах глаз. Птица распушила грудку, взглянула на меня и негромко щёлкнула клювом.       — Может, присядешь?       Он вытащил книгу с верхней полки, открыл, пролистал несколько страниц и поставил обратно.       — Я занят.       — Драко.       Он замер. Пальцы остались на корешке справочника, плечи напряглись под домашней мантией. Феникс повернул голову к его щеке, перо коснулось светлых волос.       — Ты просишь как крёстный или как профессор?       Я закрыл книгу.       — Я уже не профессор.       Драко повернулся. Под глазами лежали тени. Взгляд стал старше лица — неприятная черта, знакомая по последнему году войны.       — Да. Ты теперь «муж главы рода Малфой». Дел стало меньше.       — Юридически неточное замечание.       — Неужели? — он поднял брови. — Тогда передай это газетам. Они уже всё решили.       Я указал на кресло напротив. Драко выдержал паузу, вздохнул с раздражением, закатил глаза и всё же сел. Мар спрыгнул на подлокотник, встряхнулся и принялся изучать кисточку на шнуре шторы.       — Ну что?       — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально, — он коротко усмехнулся, отведя взгляд. — Но если сейчас начнётся что-нибудь из разряда «живи дальше» или «она желала тебе счастья», я тебя прокляну.       — Тогда молчу.       — Спасибо.       Камин щёлкнул поленом. В дальнем шкафу за стеклом шевельнулась зачарованная закладка и снова застыла между страницами. Драко смотрел на пламя с упрямым выражением, но пальцы теребили край рукава.       Мар подлетел к столу, с важным видом стянул из вазочки кусочек засахаренного апельсина и вернулся к хозяину. Драко машинально подставил ладонь, чтобы птица не уронила добычу на ковёр.       Молчание в этот раз не давило. Оно работало.       — Ты правда ждал, пока Авелин очнётся?       Вопрос вышел ровным. Почти. На последнем звуке голос зацепился за дыхание.       — Ждал.       Драко опустил взгляд на книгу у себя на коленях. На обложке золотом было вытиснено: «Фениксы: рацион, повадки, признаки привязанности». Он погладил край переплёта большим пальцем.       — А я… уже не жду.       Имя повисло между нами без произнесения. Драко не дал ему формы. Не обязан был.       — Драко…       — И порадоваться за вас в полной мере я пока не могу. — Он поднял голову, резче, чем требовалось. — Хотя меня, как и отца, всегда беспокоило, что ты одинок. И что хранишь комнату женщины, умершей много лет назад, в музейной сохранности.       Я сцепил пальцы на книге. Замечание попало точно, но без злобы. Подростковая жестокость у Малфоев часто служила перевязочным материалом: грубым, дорогим и неудобным, зато удерживала кровь внутри.       — Могу выслушать, если тебе нужно высказаться. Горе… имеет неприятную привычку консервироваться, когда ему не дают выхода.       Драко повернул ко мне лицо. Взгляд стал тяжёлым, сухим. Детской растерянности в нём не осталось.       — Меня устраивает моё «законсервированное горе». И оно не единственное, на что я сейчас способен.       — А на что ещё?       Он прижал книгу к колену. Мар тихо пискнул, но Драко не отвёл взгляда.       — Злость. На Тёмного Лорда. На родителей. На Министерство. На чёртового Гарри Поттера, получившего статус национального героя за счёт чужой крови. На неё — за надежду, за обещанное будущее, которое теперь похоронено в склепе вместе с ней. На себя — за то, что не избавился от этих чувств, когда мог. За то, что не послушал тебя.       Он усмехнулся едко, без веселья.       — Хотя нет. Стоит признаться хотя бы самому себе: не мог. Вряд ли ты станешь снова меня в этом упрекать.       Я набрал воздух, но Драко поднялся раньше, чем фраза успела обрести форму. Птица вспорхнула ему на плечо, когти аккуратно легли на плотную ткань мантии.       — Может, я изначально сделал неверный выбор. Будь это какая-то другая девушка, мне бы не пришлось… так мучиться.       Я невольно сжал переплёт. Знакомая логика. Юная, злая, обиженная на мир за отсутствие инструкции. Когда кажется, что чувство можно было бы выбрать разумнее, аккуратнее, с меньшим количеством боли и унижения. Я тоже когда-то пытался убедить себя, что ошибка заключалась в объекте привязанности. Затем жизнь потрудилась объяснить: в подобных историях выбор редко принадлежит одному. И что ошибкой на самом деле было бы однажды выбрать кого-то другого.       — Люди часто влюбляются в тех, кого стоило бы обходить стороной. Но в вашем случае выбор делал не ты один.       Драко застыл у кресла. Плечи приподнялись с коротким вдохом.       — Однако я не стал важнее её идиотского идеализма.       На этот раз возразить было нечем. Ни одна взрослая фраза не имела права касаться свежей раны грязными руками.       Драко взял книгу о фениксах крепче, коротко кивнул.       — Спасибо, что выслушал, Северус.       Он вышел из библиотеки ровной походкой. Мар оглянулся с его плеча, сверкнул золотистым глазом и спрятал клюв в перья.       Иногда помощь сводилась к тому, чтобы удержать рот закрытым. Редкий педагогический приём. Жаль, что освоил я его позднее, чем следовало. Неделя для такой потери — даже не срок. Мальчику требовалось время, и ни один взрослый в этом доме не мог выдать его ему на блюде вместе с завтраком.       Однако у дома имелись другие занятия. Авелин проводила много времени в кабинете, принадлежавшем сперва Абраксасу, затем Люциусу, а теперь перешедшем к ней вместе с перстнями, печатями и общим семейным убеждением, что власть следует вручать человеку вместе с мигренью. Кабинет пах чернилами, кожей, старым деревом и породистой пылью, за счёт которой чистокровные семьи, вероятно, поддерживают чувство превосходства.       Она сидела за столом из тёмного дерева. Перо двигалось по пергаменту быстрыми, резкими линиями. Абраксас стоял у правого плеча, Люциус — у левого. Оба объясняли, уточняли, перекладывали документы, спорили между собой через её голову и всякий раз замирали, когда Авелин переставала писать.       Я устроился на диване с книгой, хотя чтение продвигалось плохо. Её нижняя губа попадала под зубы каждый раз, когда очередной пункт договора требовал внимания. Перо то и дело поднималось к губам, оставляя на коже едва заметную чернильную тень. Пальцы у неё уже устали: я замечал это по тому, как она разминала кисть под столом, пока Абраксас говорил о землях в Уилтшире.       Потом Авелин поднимала глаза ко мне. Мимолётно. Невинно. С видом человека, занимающегося исключительно делами рода.       Люциус сжал переносицу. Абраксас перевернул лист чуть резче, чем требовалось. Мне стало значительно легче переносить кабинетную бюрократию.       — Северус, — Абраксас обратился ко мне мягко, а это уже само по себе вызывало подозрение. Я поднял взгляд от страницы. — Не сочти за грубость, но… могу ли я попросить тебя почитать в малой гостиной?       Авелин тут же выпрямилась.       — Папа, ты выгоняешь моего…       — Никто его не выгоняет, — Люциус положил ладонь на кипу договоров. Бумаги под его пальцами послушно выровнялись. — Ты думаешь не о том и постоянно отвлекаешься.       — Я не отвлекаюсь.       — Конечно. Совершенно. И не пялишься на Северуса, прямо как на лекциях в школе, когда тебе успел сделать замечание весь преподавательский состав Хогвартса.       Авелин покраснела. Для женщины, ещё недавно с пугающим спокойствием обсуждавшей семейные земли, судебные последствия и налоговые обязательства рода, это вышло крайне выразительно.       — Ты… нашёл, что вспомнить. Я… уже взрослый человек.       Люциус окинул её взглядом с головы до рук в чернилах.       — Относительно.       Перо в её пальцах хрустнуло. Я закрыл книгу. Если дать им ещё минуту, кабинет получит новую легенду о битве близнецов Малфой за письменным столом Абраксаса. Дом, вероятно, пережил бы. Мои нервы — вопрос спорный.       — Хорошо. Всё в порядке.       Авелин повернулась ко мне так резко, что прядь упала ей на щёку. В глазах мелькнуло возмущение — не за себя, за меня. Тепло от этого было неудобным. Я всё ещё плохо знал, куда девать подобные вещи при свидетелях.       — Северус…       — Это не проблема.       Абраксас коротко склонил голову.       — Благодарю.       Люциус выглядел довольным. Ошибочно.       Я взял книгу и вышел, успев заметить, как Авелин провожает меня взглядом, а затем с явным усилием возвращается к пергаменту. За дверью раздался голос Абраксаса — снова ровный, деловой. Следом Люциус поправил сестру насчёт формулировки. Авелин что-то буркнула в ответ.       Малая гостиная находилась недалеко. Светлая, с высоким столом, двумя креслами у камина и полкой книг, выбранных, видимо, для гостей с крепким самообладанием и слабой фантазией. Я сел в кресло, открыл книгу на прежнем месте и не прочитал ни строчки.       Авелин держалась неплохо. Возможно, хотела поскорее вернуть Люциусу всё вместе с печатями и головной болью. Возможно, боялась за семью сильнее, чем готова была признать.       Отложенный брак меня, на самом деле, не пугал. Несколько месяцев не имели большого значения после всего пережитого. Семья не возражала. Общество, судя по газетам, уже нашло новый повод для истерики в виде серии судебных процессов над Пожирателями и предателями Министерства. Реддл больше не стоял между нами, не лез в её голову, не диктовал, кем она должна быть. Этого вполне хватало.       Я провёл пальцем по строке, всё ещё не читая. На двадцать первой минуте дверь открылась. Авелин появилась на пороге без всякого стука. Чернильная точка осталась у неё на подбородке, волосы выбились из причёски, взгляд блестел опасной смесью усталости и победы.       Она пересекла гостиную, забрала у меня книгу и положила её на стол раскрытой вниз. Варварство. Затем без малейшей попытки соблюсти приличия устроилась у меня на коленях, обвила руками шею и прижалась лбом к виску.       Я удержал её за талию. Тело само нашло прежнее место ладоням: одна легла ей на спину, другая — на бедро поверх ткани платья. Её тяжесть на моих коленях за несколько секунд разрушила всю разумную конструкцию мыслей о терпении, приличиях и временных отсрочках.       — Уже закончила?       — Мечтай. Они пока что обсуждают бумаги без меня, чтобы потом объяснить мне, почему я всё равно должна подписать три четверти. Думаю, это займёт их на какое-то время.       Её дыхание коснулось моей шеи. Я повернул голову, и её волосы скользнули по губам. Лаванда. Чернила. Едва заметный запах мятного чая.       — Это рискованная стратегия.       — Я глава рода. Мне теперь положено рисковать.       — Нет, тебе положено читать документы.       — Я уже прочитала достаточно. Теперь мне положен перерыв с женихом.       Слово легло между нами приятно, нагло, с полным пренебрежением к этим стенам. Авелин подняла лицо. На щеке у неё осталась тонкая полоска чернил. Я стёр её большим пальцем, задержал ладонь у подбородка и поймал знакомую улыбку — ту самую, из-за которой в юности я терял нить разговора посреди самых простых фраз. Возраст, опыт и пережитая война, к сожалению, не дали иммунитета.       — Северус…       Её пальцы сомкнулись у меня на затылке.       — Что?       — То, что отец говорил насчёт земель в Уилтшире… Ты бы хотел там жить?       Вопрос вернул в комнату стены, камин, кресло, звук далёких голосов из кабинета. Я взглянул на её руку у своего воротника. Большой палец медленно гладил ткань, но сама Авелин напряглась. Ждала.       Усадьба на юго-востоке Уилтшира могла быть прекрасной. Дорогой. Удобной. С достаточным количеством комнат, чтобы потеряться на неделю, и с количеством обязанностей, способным убить любое желание просыпаться утром. Фолстон был меньше, скромнее, сырее. Но наш — с его кривыми половицами, кухней, аптечными запахами, старыми чашками, камином, полками, следами наших рук на каждой переделанной мелочи. Там не было портретов предков, следящих за осанкой. Там была жизнь, к которой мы добирались упрямо, без чужого разрешения.       — Если ты хочешь жить ближе к семье…       — Нет.       Она произнесла это резко и тут же прикусила губу.       — То есть… я рада. Правда. Всё стало… иначе. Теплее, наверное. Но я к такому… не привыкла. И наш дом мне нравится больше. Я не готова делать ремонт в огромной усадьбе, слушать шаги эльфов за каждой дверью и вести хозяйственный учёт, пока Люциус стоит над душой с выражением налогового проклятия.       — Подобное выражение у него врождённое.       Авелин фыркнула, но тревога не ушла. Она опустила взгляд к пуговицам моего жилета.       — И это же… приданое. То, что должно было быть изначально. Не мешок с украшениями, не галеоны от Люциуса, не побег через парадную дверь. Если тебе всё-таки нужно…       Я поднял руку к её затылку. Волосы прошли между пальцами мягко, послушно; шпилька держалась на честном слове и упрямстве. Я вытащил её, положил на подлокотник. Пепельные пряди рассыпались по плечам.       — Нет, Авелин. Меня вполне удовлетворило твоё прошлое приданое. И наш дом мне нравится больше фамильных усадеб.       Она медленно подняла глаза.       — Точно? Мне показалось, ты здесь уже обжился.       — Я быстро привыкаю к хорошему креслу и регулярному питанию.       — Опасно. Такими темпами ещё неделя, и Люциус начнёт дарить тебе бархатные домашние туфли.       — И я верну их вместе с благодарственным письмом.       Она засмеялась и уткнулась носом мне в шею. Смех прошёл по коже горячим дыханием. Ладонь на её спине сжалась сильнее. Ткань платья под пальцами оказалась гладкой, тонкой; под ней двигалось живое тепло, лёгкий изгиб лопатки, напряжение мышц.       Авелин отстранилась на несколько дюймов. Взгляд скользнул к моим губам, и этого намёка мне было вполне достаточно.       Я поцеловал её без всякой академической сдержанности. Она подалась навстречу, пальцы вцепились в мои волосы, колено упёрлось в край кресла, платье зашуршало. Моя ладонь соскользнула ниже, удерживая её ближе, пока разум пытался напомнить о малой гостиной, открытой двери, Малфой-мэноре и нескольких родственниках в пределах слышимости. Разуму не повезло.       Авелин провела языком по моей нижней губе, и в груди что-то сорвалось с места. Я выдохнул ей в рот, потянул за талию, чувствуя, как она устраивается удобнее без всякого стыда, с той убийственной уверенностью, из-за которой в двадцать лет я был готов забыть любую формулу.       Возможно, это называлось кризисом среднего возраста. Возможно, чары действительно законсервировали не одну Авелин, а заодно ту часть меня, в которой взрослая сдержанность проигрывала одному её прикосновению. Иначе трудно объяснить, почему годы, прожитые без неё, отступали так быстро. Неприлично быстро. Стоило ей сесть ко мне на колени, и я снова оказывался тем идиотом, для которого целое лето без неё казалось личным издевательством мироздания.       Авелин оторвалась от моих губ, чтобы вдохнуть, и я тут же перешёл к её шее.       — Северус…       Она произнесла моё имя так, что у Абраксаса дальше по коридору, вероятно, сам собой треснул бокал.       Но у двери сдержанно кашлянули. Драко стоял на пороге с Маром на плече и книгой о фениксах под мышкой. Птица смотрела на нас с живым интересом. Драко — с усталой брезгливостью юноши, вынужденного наблюдать нравственное падение старших родственников.       — Вы здесь вообще-то не одни. Постыдились бы.       Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Феникс бросил на нас последний блестящий взгляд и исчез за дверью вместе с хозяином.       Авелин уткнулась мне в плечо и затряслась от смеха.       — Меня только что отчитал студент, — я откинул голову на спинку кресла. — Странное ощущение.       — А меня племянник, которого я помню годовалым ребёнком.       Она смеялась в мою мантию, и я чувствовал каждый её вдох. Волосы щекотали подбородок. Вторая шпилька окончательно сдалась и упала на ковёр. Я подобрал её, повертел в пальцах.       — Тебя ждут в кабинете.       — Я помню.       Сказала, но всё равно не сдвинулась.       — Авелин.       — Северус.       — Что?              Её щёки порозовели, губы припухли, глаза сияли так, что никакие родовые бумаги не имели шансов.       — Пошли на свидание?       Я вскинул брови. Свидание. Странное, почти забытое слово для людей, чья личная жизнь в Фолстоне состояла из коротких вечеров, войны за стенами, редких прогулок и попыток не умереть от чужих планов. Мы жили вместе, любили друг друга, обустраивали дом, спорили о зельях и формулах и рисковали жизнью, но на обычные свидания у нас времени не находилось.       Теперь, по всей видимости, находилось. Если не учитывать кабинет, двух Малфоев с документами и род, которому внезапно понадобилась Авелин в режиме полной занятости.       — Я не против. Сейчас? Твой секретариат не устроит розыск?       — Я не уточняла, сколько длится перерыв.       Она слезла с моих колен, поправила платье, затем протянула руку. Я вложил в неё пальцы и поднялся. Колено отозвалось лёгким уколом боли. Тело всё ещё не простило мне несостоявшуюся смерть, но имело такт не возражать громко.       — Это наш шанс сбежать.       Правильным решением было бы вернуть её в кабинет и напомнить об обязанностях. Очень зрелое, ответственное, скучное решение.       Но Люциус переживёт. Абраксас тоже. К тому же Авелин принадлежала не только роду, семейным печатям и кипам пергамента. Она была моей невестой. Вопрос распределения времени требовал справедливости.       Я взял её мантию со спинки кресла и накинул ей на плечи.       — Куда бы ты хотела?       Авелин улыбнулась так широко, что я заранее пожалел всех, кто окажется на нашем пути.       — На Косую аллею. Не была там сто лет. Хочу посмотреть, как всё изменилось.       Выбор был достаточно очевидным. Трансгрессия вынесла нас в узкий проулок рядом с Косой аллеей. Я удержал Авелин за локоть, пока пространство вокруг собиралось обратно: мокрая брусчатка под ногами, запах дождя, дыма, свежей краски и жареных каштанов из лавки напротив. Косая аллея пережила войну с особым британским упрямством, при котором разбитое окно уже заколочено досками, а рядом кто-то продаёт пирожки, потому что жизнь, видите ли, продолжается.       На нескольких витринах ещё темнели следы заклинаний. Над аптекой висела новая вывеска, явно закреплённая наспех. У стены книжного магазина двое рабочих-волшебников восстанавливали фасад: камни сами поднимались в воздух, вставали на места, осыпались пылью и возмущённо дрожали под ударами палочки. Чуть дальше женщина в траурной мантии поправляла букет у маленькой временной доски с именами погибших. Рядом мальчик лет семи тянул мать за рукав к витрине с леденцами.       Авелин смотрела во все стороны сразу. Пальцы сжали мою руку крепче. В её лице мелькали удивление, жадное любопытство, боль, азарт — всё вперемешку. Для неё это место пропустило не годы, а целую эпоху. Новые вывески, другие лица, другая мода, газеты с послевоенными заголовками, школьники, обсуждавшие падение Реддла так буднично, словно пересказывали счёт квиддичного матча.       — А это что…       Она не договорила. Увидела ярко-оранжевый фасад на углу, и вся её растерянность мгновенно сменилась интересом исследователя, нашедшего запрещённую лабораторию без таблички «не входить». Я проследил за её взглядом. «Всевозможные волшебные вредилки Уизли». Мерлин, конечно.       — Нет.       Авелин уже шагнула вперёд.       — Северус, там какой-то новый магазин.       — Я заметил.       — Очень странный магазин. Я такого не помню.       — Тем более.       Она оглянулась через плечо. Глаза опасно сияли.       — Мы на свидании. Свидания предполагают культурную программу.       — Однако лавка Уизли не имеет никакого отношения к культуре.       Я успел сделать ровно два сопротивляющихся шага, прежде чем её пальцы сомкнулись на моём рукаве. Движение было лёгким, почти игривым, и тело предательски пошло следом без совещания с разумом.       У входа хлопнула дверь, откуда вылетел бумажный дракончик, зарычал на уличный фонарь и рассыпался оранжевыми искрами. Авелин проводила его восхищённым взглядом.       — О, это уже интересно.       — Нет, это нарушение правил пожарной безопасности.       Внутри оказалось шумно, ярко и возмутительно оживлённо. Посетителей набралось немного, но магазин умудрялся создавать впечатление толпы за счёт свистящих коробок, прыгающих фейерверков, визжащих конфет, самопишущих ценников и пары миниатюрных болот, булькавших в стеклянных колбах на верхней полке.       Стены пестрели упаковками. С полок свисали резиновые уши. На прилавке шевелились фальшивые палочки, одна из них превратилась в селёдку и попыталась уползти. У кассы стояла гора хлопушек с вызывающе праздничной лентой. Мой глаз начал дёргаться из педагогической памяти.       За прилавком синхронно поднялись две рыжие головы. Здоровые. Взрослые. С одинаковой смесью любопытства, веселья и осторожности, с какой бывшие студенты смотрят на преподавателя, неожиданно оказавшегося в зоне их полной власти.       — О, профессор, — Фред Уизли первым опёрся локтем о стойку. — Не думали, что когда-нибудь увидим вас на нашем пороге.       — Взаимно.       Джордж перевёл взгляд на Авелин. Вежливость далась ему ценой заметного усилия.       — А вы, мисс…       Она уже рассматривала ближайший стеллаж с коробками, на которых нарисованные котлы взрывались раз в несколько секунд.       — Малфой.       Близнецы переглянулись. Мне не понравилось это переглядывание. Авелин протянула руку к маленькой банке с розовым дымом. Банка тут же захихикала. Она заинтересованно наклонила голову.       — А это что делает?       — Вызывает у собеседника неконтролируемое желание говорить комплименты, — оживился Фред. — Работает до трёх минут.       — А какой побочный эффект?       — Икота рифмами, — Джордж подкинул банку на ладони. — Редко. В основном у старост.       — Северус, смотри.       Я остался у двери, скрестив руки на груди.       — Смотрю.       — Это ты их этому научил?       — Я преподавал зелья, а не уголовную изобретательность.       — Значит, сами дошли. Похвально.       Близнецы снова переглянулись. На этот раз интерес стал откровеннее.       Авелин двигалась по магазину с такой сосредоточенной радостью, что раздражаться на сам факт моего пребывания здесь становилось труднее. Она брала коробки, читала составы, встряхивала пузырьки, задавала точные вопросы про руны стабилизации, термочувствительные чары и длительность эффекта. Уизли отвечали не сразу — сперва косились на меня, потом на неё, затем снова на меня. Разум, видимо, отказывался соединить в одну картину меня и женщину, способную с искренним восторгом обсуждать взрывающиеся пастилки.       Когда их взгляды стали совсем откровенными, я не выдержал:       — Вы что-то хотите узнать, мистеры Уизли?       Оба выпрямились. Фред поднял ладони.       — Совсем ничего, профессор.       — Абсолютно ничего, — Джордж кивнул с невинностью, за которую в школе снимали баллы заранее.       — Просто неожиданно видеть вас в компании такой… энергичной леди, — Фред запнулся на последнем обороте и бросил взгляд на Авелин.       Джордж выразительно кашлянул в кулак.       — Молодой энергичной леди.       — Мы ровесники.       Они одновременно повернулись к Авелин. Та в этот момент изучала фальшивую пачку пергамента, листы которой пытались сложиться в неприличный жест. Фред моргнул.       — Правда?       — Вы не читали статьи в «Пророке»?       Джордж потянулся к стопке газет под стойкой.       — Там всё было очень интересно, но не подробно. Ваше знаменательное освобождение, судебный скандал, мисс Малфой у камер…       Фред поднял левую руку и изобразил демонстрацию кольца.       — «Потому что он мой будущий муж!», — с чувством процитировал он.       Я медленно повернул голову. Фред опустил руку.       — Пресса произвела на вас такое впечатление?       — Не только на нас, а на всю страну, — добавил Джордж. — Кстати, вы уже определились с датой свадьбы?       — А вот это уже…       — Северус, смотри!       Авелин стояла у полки с маленькими флаконами в форме сердечек. Один флакон выпустил облачко перламутрового пара. Она взяла его двумя пальцами за горлышко и посмотрела на этикетку.       — У них даже есть Амортенция. Её можно продавать так просто? Сейчас дети тоже балуются любовными зельями?       Я подошёл к ней. Близнецы, к моему неудовольствию, вытянули шеи.       — Это не настоящая Амортенция.       Авелин поднесла флакон ближе к носу, и я перехватил её запястье.       — Не нюхай.       — Я хотела проверить состав. Когда Слизнорт давал нам посмотреть на неё на шестом курсе, она пахла тобой.       — Проверка… — я уже начал своё возражение, но споткнулся об её уточнение, — …состава не требует вдыхания сомнительных испарений в лавке Уизли.       — Это такая профессорская привычка?       — Нет, инстинкт самосохранения. Поставь.       Фред за стойкой издал звук, подозрительно похожий на подавленный смешок. Авелин не послушала и повернула флакон к свету.       — Здесь слабая имитация. Розовая основа, чары навязчивого внимания, сахарная вытяжка… и что-то цветочное.       — Фиалка, — подсказал Джордж.       — Как пошло.       — Главное — продаётся.       Она вернула флакон на полку, но рука у меня в ладони осталась. Несколько секунд Авелин смотрела на наши пальцы, затем на меня. Улыбка вышла маленькой, довольной и совершенно неуместной для отдела любовных зелий.       Близнецы за прилавком хихикнули уже в открытую. Я отпустил её запястье.       — Продолжайте в том же духе, и я вспомню школьные методы дисциплины.       — Мы больше не ваши ученики, профессор, — Фред самодовольно усмехнулся.       — Зато я в прекрасной форме.       — Судя по газетам, безусловно, — пробормотал Джордж.       Авелин прикусила губу, пряча смех. Предательница.       Она двинулась дальше и вскоре остановилась у кассы. Там лежала огромная гора хлопушек, перевязанных красно-золотыми лентами. На каждой красовалась надпись: «Автор вашего нового словарного запаса: Гриффиндорская Чума».       — А почему бесплатно? — Авелин взяла одну. — И что это за хлопушки?       Я забрал эту дрянь из её рук, вспомнив, какой ущерб они однажды уже нанесли моей нервной системе. И не только моей.       — Это тебе точно не нужно.       Она возмущённо подняла брови.       — Мне уже тридцать восемь, Северус. Что я там не слышала?       — Полагаю, много чего.       Джордж взял другую хлопушку, покрутив в руках с неуместной для подобного предмета нежностью.       — Мы раздаём их в память о нашей близкой подруге.       Фред прислонился бедром к стойке. Веселье в его лице стало мягче, но не исчезло.       — Её богатый словарный запас вдохновил нас на создание этой серии. Амбридж тогда оценила её не в полной мере.       Хлопушка в руке Джорджа дёрнулась и выдала такую фразу, что у ведьмы у соседней полки выпала из рук упаковка носовых карамелек.       Авелин замерла. Затем медленно повернулась ко мне. Я убрал хлопушку на верхнюю часть стойки.       — Нет.       — Я ничего не сказала.       — Твоё лицо уже составило заявку.       — Мне просто любопытно…       — Любопытство в твоём случае регулярно влечёт ущерб имуществу.       Близнецы смотрели на неё с новым интересом. Совершенно лишним.       — Понятно, — на мгновение она стала серьёзнее. Лёгкая тень прошла по лицу и исчезла, когда её взгляд зацепился за стеклянную колбу с зелёной жидкостью. — Здорово у вас тут, ребята. Хотя в болотной бомбочке ошибка в магической формуле. Чтобы затопить целый этаж, нужна другая руна.       — Авелин…       Фред мгновенно оказался рядом.       — Вы разбираетесь в вопросе?       — Конечно. Профессор Флитвик постоянно наказывал меня за экспериментальные заклинания.       Джордж наклонился вперёд.       — И часто вы затапливали этажи?       — Ни разу целиком. Меня обычно ловили на стадии перспективной разработки.       Я закрыл глаза на одно короткое мгновение.       — Нельзя давать им технические рекомендации.       — Я и не даю. Это конструктивная критика.       — Для Уизли это одно и то же.       Фред уже достал блокнот. Джордж держал перо. Авелин посмотрела на них, потом на меня, явно оценивая масштаб будущего преступления против архитектуры. К счастью, здравый смысл победил. Или моя рука на её локте оказалась достаточно убедительной.       Она подошла ближе и взяла меня под руку.       — Пойдём?       Я оглядел полки. После всех угроз, хлопушек и консультаций по болотным бомбам уход без покупки выглядел невежливо даже по моим стандартам. Прискорбный вывод.       — Ты ничего не хочешь купить?       Авелин посмотрела на магазин ещё раз. Глаза задержались на фейерверках, потом на коробке с миниатюрными дымовыми драконами.       — Ой, нет. Люциус вгонит меня в небытие повторно, если я добью наш и так раненый дом.       — Разумное решение. Если бы мог, дал бы Когтеврану за это пятьдесят очков.       Она ткнула меня локтем в бок. Близнецы проводили нас до двери. Любопытство на их лицах не ослабло, но к нему добавилась осторожная симпатия. Видимо, Авелин умудрилась очаровать даже владельцев лавки, куда я не планировал заходить ни при одной версии будущего.       — Заходите ещё, мисс Малфой, — Фред придержал дверь. — У нас редко бывают посетители, способные улучшить товар за три минуты.       — И приводите профессора, — Джордж широко улыбнулся. — Он создаёт чудесную атмосферу угрозы.       — Наслаждайтесь, пока можете, мистеры Уизли.       Фред приложил ладонь к груди.       — Как в старые времена.       — В старые времена вы отбывали наказание.       — А теперь зарабатываем деньги. Прогресс, не находите?       Авелин рассмеялась и потянула меня на улицу. Дверь закрылась за спиной, приглушив свист, хлопки и очередной неприличный выкрик памятной хлопушки. На свежем воздухе Косая аллея показалась почти спокойной.       — Они милые, — она всё ещё держалась за мой локоть.       — Они Уизли.       — В данном случае это не опровержение.       Я посмотрел на её профиль: оживлённый взгляд, лёгкий румянец, волосы, выбившиеся из-под капюшона. После всех кабинетов, договоров и семейных взглядов она снова выглядела так, словно мир предлагал ей задачу, а она уже подбирала к ней неправильное, опасное и гениальное решение.       Мы пошли дальше по Косой аллее. Авелин замедлялась у каждой витрины. У аптекарской лавки задержалась из-за связок сушёных корней под потолком. У магазина мантий склонила голову, рассматривая новый крой рукавов. У витрины с письменными принадлежностями провела пальцами по стеклу, где самопишущие перья выводили в воздухе рекламные завитки и периодически спорили между собой о почерке прохожих.       — У них теперь перья с коррекцией грамматики?       — С сомнительной.       — Откуда знаешь?       — Конфисковывал у третьекурсников. Одно исправило «асфодель» на «особый флирт». Эссе вышло запоминающимся.       Авелин прижала ладонь ко рту, но смех всё равно вырвался. Несколько прохожих обернулись. Сначала на неё, потом на меня, затем на наши переплетённые пальцы.       Шёпот пошёл следом. Я ждал привычного привкуса. Осуждения. Брезгливого любопытства. Того школьного гула за спиной, где каждый взгляд становился мелким уколом, а любое появление рядом с Авелин превращалось в повод для новых сплетен.       Здесь шептались иначе. В этих взглядах было изумление, газетная жадность, щепотка почтения и неприличный интерес к чужой помолвке. Но прежней гадливости я не почувствовал. Возможно, война хорошо прочищала общественный вкус. Возможно, моё недавнее освобождение из зала суда временно делало меня терпимым элементом городской среды.       Она заметила шёпот, но не отпустила мою руку. Напротив, её пальцы легли крепче, большой палец прошёл по моей костяшке.       — Они смотрят.       — Да.       — Тебя это раздражает?       Я взглянул на пару ведьм у кондитерской. Одна тут же отвернулась к пирожным, вторая уронила зонтик.       — Меня раздражает многое. Это пока в пределах нормы.       Авелин улыбнулась краем губ и потянула меня к книжному. С вывески «Флориш и Блоттс» уже успели снять траурную чёрную ленту, но рядом с дверью ещё стояли ящики с неразобранными книгами. На стекле виднелась тонкая трещина, залеченная чарами. Внутри пахло пылью, бумагой, клеем и той редкой надеждой, с которой люди возвращаются к чтению после катастрофы, делая вид, что мир снова поддаётся классификации.       — Вот здесь уже лучше, — она выдохнула.       С этим я спорить не стал. Книжная лавка встретила тишиной, шелестом страниц и недовольным покашливанием справочника по саморегуляции заклинаний на дальней полке. Несколько посетителей скользнули по нам взглядами и вернулись к покупкам. Здесь любопытство держалось приличнее. Книги дисциплинировали даже дураков.       — Северус, смотри, — Авелин сразу ушла к новинкам. — «Поствоенная реконструкция защитных чар». Уже издали.       — Быстро.       — Неприлично быстро. Половина авторов наверняка закончила рукопись до финальной битвы.       Она раскрыла книгу на середине, пробежала глазами страницу и поморщилась.       — И в итоге поверхностно.       — Ты прочитала два абзаца.       — Мне хватило.       Я взял с соседней полки сборник новых исследований по настоям растительного происхождения. Авелин заметила, потянулась через моё плечо и заглянула в оглавление. Её волосы коснулись моей щеки.       — Тебе нельзя сейчас работать.       — Я просто смотрю.       — Ты всегда так начинаешь. Сначала смотришь, потом делаешь пометки, потом варишь что-нибудь в три часа ночи и называешь это «проверкой гипотезы».       — У тебя пугающе хорошая память.       — Я вообще-то жила с тобой.       Фраза вышла простой, но в груди что-то коротко сжалось и отпустило.       Из-за стойки поднялся старый продавец. Седые волосы торчали над очками, жилет был застёгнут криво, а на рукаве виднелась чернильная полоса. Он прищурился, вглядываясь в Авелин, затем медленно обогнул прилавок.       — Мисс Малфой?       Авелин обернулась. На лице мелькнуло детское, давно забытое удивление.       — Мистер Блотт?       — Мерлинова борода… — старик снял очки, протёр стекла платком и снова надел. — Газеты писали, но газетам веры мало. Как ваше самочувствие?       Она смутилась. Едва заметно: плечи стали ровнее, подбородок поднялся, пальцы сжали книгу крепче.       — Уже лучше. Благодарю.       — Рад слышать. Вы в школе однажды заказали у нас четыре трактата по экспериментальным чарам и сборник судебных дел о разрушении муниципального имущества. Я тогда подумал: либо юная леди готовится к карьере, либо к катастрофе.       — Вышло и то, и другое.       Старик улыбнулся без неловкого поклонения воскресшей фигуре из газет — узнал прежнюю покупательницу, у которой когда-то были странные вкусы и дорогой счёт.       — Рад видеть вас снова, мисс Малфой.       Авелин кивнула, и в её взгляде на миг появилась мягкость. Она быстро спрятала её за интересом к полке новых изданий.       — У вас есть что-нибудь свежее по нестандартной рунной стабилизации?       — Для обычной работы или для той, после которой приходят письма из Министерства?       — Давайте оба варианта.       Я кашлянул. Авелин даже не обернулась.       — Северус, не начинай. Я просто смотрю.       Старик перевёл взгляд на меня и внезапно просиял.       — Мистер Снейп. Поздравляю с оправданием.       — Благодарю.       — Хорошо, что здравый смысл ещё иногда посещает Визенгамот.       — Ненадолго. Ему там неуютно.       Блотт оценил это коротким смешком и ушёл искать книги. Авелин проводила его взглядом, потом приблизилась к полке у окна. Я остановился рядом. Между стеллажами было тесно; плечо касалось её плеча, мантия цеплялась за край деревянной полки. С улицы через стекло падал мягкий серый свет, ложился на её волосы, делая их ещё светлее.       Она достала тонкий том, открыла на первой странице, но не читала. Глаза бегали по строкам без внимания.       — Я сюда часто приходила в школе, — её пальцы провели по краю страницы. — Матушка считала, что книжные лавки дурно влияют на девочек брачного возраста. Дора говорила, что это лучшая рекомендация.       — Пандора была права.       — Она всегда была права. Особенно в вопросах, которые касались моего воспитания.       Я поставил свой сборник обратно и поправил прядь у её виска. Волосы мягко скользнули по пальцам, и Авелин повернулась ко мне. Книга между её пальцами закрылась с мягким хлопком.       — Что?       — У тебя чернила.       — Где?       Я коснулся её подбородка, хотя след исчез ещё в гостиной. Наглая ложь, слабо замаскированная под заботу.       — Северус, — она посмотрела на меня с немедленным разоблачением.       — Я просто проверяю.       — Что конкретно?       — Твоё терпение.       Она улыбнулась — медленно, слишком хорошо понимая, что я делаю, — и встала на носки. Полки с обеих сторон оставляли мало пространства для благоразумия. Пахло бумагой, пылью, кожаными переплётами и её дыханием, тёплым у самого рта. Её ладонь легла мне на запястье, пальцы сжались чуть крепче, и этого оказалось достаточно, чтобы мысли сместились в сторону, где им давно не следовало находиться.       Я наклонился к ней. Поцелуй вышел коротким лишь первые несколько секунд. Я упёрся пальцами в корешок книги за её спиной; старая полка едва слышно скрипнула. Она прижалась ближе, ткань её мантии задела мою ладонь, а потом её зубы легко прихватили мою нижнюю губу — дразняще, почти невинно, если не учитывать, что после такого жеста у меня на несколько мгновений исчезли все соображения возрасте и продавце за соседним стеллажом.       Авелин отстранилась первой. Разумеется, с видом победительницы.       — Мы вообще-то в общественном месте, — напомнил я.       — Ты первый начал.       — Я убирал чернила.       — Несуществующие.       — Значит, я отлично справился.       Она рассмеялась мне в воротник. Я провёл ладонью по её спине, чувствуя под тканью движение дыхания, и позволил себе ещё секунду.       Блотт вернулся с двумя книгами и сделал вид, что ничего не заметил. Редкое качество. Следовало покупать у него чаще. Авелин выбрала три тома: два по рунам, один по новой теории защитных контуров. Я добавил сборник по ядам. Она посмотрела на него с укоризной.       — Ты обещал не работать.       — Чтение не считается.       — Ложь зельевара.       — Профессиональная терминология.       Она расплатилась сама, прежде чем я успел достать деньги. На мой взгляд, сделала это с излишним удовольствием.       На улице воздух стал прохладнее. Над крышами собирались серые облака, но дождь пока держался. Авелин прижала книги к груди и оглянулась на лавку.       — Нам пора возвращаться. Сейчас я получу нагоняй от Люциуса и отца.       — Хочу напомнить, что ты глава рода.       — Именно. Поэтому получу уважительно, пространно и с демонстрацией семейного разочарования.       Она протянула мне руку. Я взял её, и Косая аллея исчезла рывком. Мэнор принял нас прохладой коридора, запахом воска и далёким звоном посуды. Авелин едва успела поправить мантию, когда из-за поворота вышли Люциус и Абраксас.       Младший Малфой остановился первым.       — Так и знал, что ты сбежала.       Авелин подняла подбородок.       — Не изменяю себе.       Абраксас устало вздохнул. Я приготовился к выговору: холодному, красивому, с фамильной выправкой и точным попаданием в чувство долга. Он подошёл к Авелин и положил ладонь ей на макушку. Она опешила. Движение вышло неловким. Скупым. Пальцы едва скользнули по её волосам, задержались на секунду и убрались, словно он не был уверен, дозволено ли ему подобное.       — Думаю, мы тебя нагрузили, — голос у него сохранил обычную ровность, но взгляд стал мягче. — Будете чай? Ваша мама хочет устроить чаепитие в оранжерее.       Авелин моргнула. Книги у неё в руках чуть сползли, и я забрал их, пока она не выронила покупку на пол.       — Было бы… неплохо.       Люциус тяжело вздохнул, закатил глаза и подставил ей локоть с видом мученика, вынужденного спасать фамилию от эмоциональной разболтанности.       — Идём, пока матушка не решила, что ты опять исчезла на годы.       — Опять драматизируешь, Люци.       — У меня есть на это все основания, Авелин.       Она взяла брата под руку. Он повёл её к оранжерее, держа спину прямо, хотя замедлил шаг под её темп. Абраксас пошёл рядом, чуть позади, поправляя манжету, хотя с ней всё было в порядке.       Я остался на секунду в коридоре с книгами в руках и хмыкнул. Странная семья. Странные мужчины. Если бы они просто попросили её не уезжать из поместья и признали, что скучали, всем стало бы легче.       Впрочем, я едва ли имел право судить. Самому мне порой хватало одного её взгляда, чтобы снова стать юнцом, готовым забыть половину принципов, вторую половину приличий и идти за ней куда угодно.