Позорище

      Замысел отца и брата раскрылся буквально на третий день. В первый мне выдали хозяйственные книги, письма управляющих и родовые счета с таким видом, точно древний дом Малфой стоял у края финансовой пропасти и ждал моей спасительной руки. Во второй — заставили просмотреть арендные договоры, список пожертвований, старые обязательства перед Гринготтсом и опись серебра в западной галерее. Последнее, видимо, имело решающее значение для будущего рода.       На третий день Люциус подложил мне папку с пометкой «срочно» и отвёл взгляд с такой изысканной невинностью, что мне стало даже неловко за его талант к интригам. Я отложила перо и посмотрела сначала на него, потом на отца.       — Если вы хотите провести со мной время, можно просто позвать меня на чай.       Абраксас поднял глаза от письма. Лицо спокойное, осанка безупречная, пальцы ровно лежат на краю стола. Живое воплощение фамильного достоинства, застигнутое за попыткой выдать тоску по дочери за работу с документами.       — Глава рода обязан разбираться в делах семьи.       — Несомненно. Особенно в судьбе супницы за тысяча девятьсот семьдесят второй год.       Люциус кашлянул в кулак. Отец отвернулся к окну так, словно его очень заинтересовала птица на ветке.       Впрочем, жить с родителями и братом оказалось терпимо. Мэнор больше не пытался выдавить из меня воздух одной своей правильностью, матушка пока не заводила разговоров о том, как приличной женщине следует держать спину, а Люциус за месяц ни разу не прикрикнул.       Однако больше всего меня выбило отношение родителей к Северусу. Я ждала неловкости и холодной почтительности. Неловкость имелась. Она сидела с нами за завтраком, шелестела между чашками, пряталась в паузах и иногда выглядывала из-за плеча домового эльфа. Но холода не было.       Отец внезапно обнаружил страсть к шахматам. Каждый вечер, едва Северус задерживался в библиотеке, Абраксас появлялся у двери с доской в руках и выражением лица, при котором отказ выглядел бы нарушением международного договора.       — Партию?       Северус поднимал взгляд поверх книги.       — Если вы настаиваете.       О, отец настаивал. Проигрывал. Принимал поражение с достоинством, натянутым до опасного хруста. Северус мог бы пару раз уступить ради приличия, но вместо этого планомерно добивал его ладьи, ферзя и остатки душевного равновесия. Причём делал это с таким мрачным удовлетворением, что я однажды едва не зааплодировала.       Матушка выбрала путь токсикологии. Однажды утром я вошла в малую гостиную и застала их за обсуждением яда, останавливающего дыхание без заметного изменения цвета губ. Кейтлайн держала чашку двумя пальцами, Северус сидел напротив с сосредоточенным уважением, а между ними лежала раскрытая книга с гравюрой безобидного растения, от которого, судя по разговору, неприятные люди умирали быстро и аккуратно.       — При неверной дозировке жертва успеет позвать на помощь, — заметила матушка.       — При верной — тоже, — Северус перевернул страницу. — Однако воздуха на полноценный крик ей всё равно не хватит.       Они оба задумчиво посмотрели на рисунок. Я остановилась у двери.       — Какое трогательное семейное утро. Мне позвать целителя или сразу нотариуса?       Кейтлайн даже бровью не повела.       — Мы обсуждаем теорию, дорогая.       — Для людей со слабой психикой такие беседы надо признавать особо опасными.       Северус закрыл книгу пальцем, чтобы не потерять страницу.       — В таком случае ваш дом давно следовало опечатать.       Матушка улыбнулась. Едва заметно, но улыбнулась. Святой Мерлин. Кажется, моего будущего мужа постепенно принимали в семью через шахматы, яды и взаимное презрение к некомпетентности. В сущности, могло быть хуже. В нашей же семье это уже тянуло на нежность.       Северуса тем временем признали национальным героем. Газеты с голодным восторгом накинулись на новую тему: «тайный защитник Хогвартса», «двойной агент, изменивший ход войны», «герой, вышедший из тени». Последнее доставило мне особое удовольствие. Северус прочитал заголовок, посмотрел на собственную живую фотографию с выражением, от которого у репортёра наверняка зачесалась совесть, и сложил газету пополам.       Ему — видимо, на каких-то особых радостях — даже предложили место в Визенгамоте.       — Ты понимаешь, что это политический вес? — я перехватила письмо раньше, чем оно отправилось в камин.       — Я понимаю, что это заседания, комитеты и необходимость слушать людей, чья главная заслуга в войне — вовремя сменить галстук.       — Звучит… мучительно.       — Вот видишь.       В итоге, он отказался. Вежливо, сухо и так окончательно, что у чиновника, получившего ответ, наверняка завяло перо.       Мне от обязанностей отказываться было сложнее. Титул, дела, встречи, письма, жалобы, комиссии, просьбы и взгляды людей, внезапно вспомнивших о существовании совести, липли к рукам хуже пролитого сиропа. Пришлось включить ту часть себя, которая когда-то могла вести сразу три исследования, готовить убийство Реддла, играть в светскую дочь и не падать лицом в тарелку от усталости.       За месяц я разобрала родовые бумаги, сходила к Министру, пережила несколько встреч с комиссией по конфискации имущества, выслушала попечителей, управляющих, юристов, двух гоблинов и одного журналиста, решившего назвать меня «воскресшей розой британской аристократии». Про «розу», кстати было лишним и особенно резало по ушам, поэтому Северус молча забрал у меня чернильницу.       Фонд помощи жертвам Пожирателей смерти я создала на второй неделе. Идея понравилась всем, кто хотел выглядеть прилично и при этом не попасть под новый круг расследований. Семьи высшего света вкладывались охотно: кто деньгами, кто недвижимостью, кто артефактами сомнительного происхождения и просьбой «указать в описи без подробностей».       Лицемерно? Конечно. Полезно? Более чем. Деньги вообще редко страдают от нравственного разложения владельцев. Их можно пересчитать, вымыть от фамильной пыли и отправить туда, где они принесут больше пользы, чем в очередной шкатулке на очередной запертой полке.       И вот, в начале июня Люциус решил устроить мне проверку. Он вошёл в кабинет отца ближе к полудню: папка под мышкой, мантия безупречна, лицо человека, собирающегося быть полезным и уже заранее этим недовольного. Нарцисса устроилась у окна с вышиванием. Матушка листала каталог тканей, хотя подозрительно внимательно слушала всё вокруг, отец сидел рядом с ней, наблюдая за живыми картинками на бумаге. Северус стоял у книжного шкафа и выбирал между двумя томами по артефактному праву с такой сосредоточенностью, что я начала подозревать у книг личную драму.       — Люциус, если это снова про серебро, предупреждаю: я начну швыряться ножами. — Я подняла взгляд от отчёта. — Чисто для разнообразия.       — Очень смешно. — Он положил папку передо мной. — Нам нужно пройтись по текущим вопросам.       — Валяй.       Брат открыл верхний лист.       — Письма управляющих из Уилтшира.       — Разобраны. Синяя папка. Троим дана отсрочка, двоим — предупреждение, одному — приглашение объяснить, с какой радости он решил, что война отменяет арендную плату.       Люциус задержал палец на строке.       — Учредительные документы фонда?       — Подписаны. Счёт открыт. Попечительский совет сформирован. Да, Поттера я туда включила. Нет, он ещё не знает.       Северус у шкафа замер на секунду.       — Авелин.       — Что? Ему полезно привыкать к общественной нагрузке. А ещё он вроде как богатый.       — Он убил Тёмного Лорда.       — Вот. Отличная рекомендация. Но деньги пока решают чуть больше.       Люциус прикрыл глаза. Нарцисса у окна уткнулась в вышивку, но игла в её пальцах подозрительно дрогнула.       — Комиссия по конфискации, — продолжил брат.       — Первый раунд пережили. Поместье не забрали, павлинов тоже. Один чиновник осторожно намекнул на восточное крыло, после чего я предложила ему лично объяснить матушке, зачем Министерству наш бальный зал.       — Я бы выслушала, — Кейтлайн оторвалась от каталога.       — В этом и был расчёт.       Абраксас едва заметно склонил голову. Похвала в исполнении отца — скромная, сухая, пригодная для хранения в сейфе.       — Министерство? — Люциус перевернул страницу.       — Кингсли получил три письма, один отчёт и приглашение на встречу. Если после этого он не схватился за сердце, значит, с должностью справляется.       — Пресса?       — Один официальный комментарий, два отказа отвечать на идиотские вопросы и одно предупреждение, что следующего журналиста, назвавшего меня «таинственной невестой героя войны», я превращу в декоративную урну.       Северус наконец взял один из томов и подошёл к моему креслу.       — Почему декоративную?       — Мы же стараемся улучшить общественный образ семьи. Простая урна звучит грубо.       Люциус постучал пальцем по последней строке.       — И благотворительный вечер.       — Отложен.       Он поднял глаза.       — Это почему?       — Потому что если в ближайшие дни я увижу ещё одну светскую улыбку, фонд получит новую категорию подопечных.       В кабинете стало подозрительно тихо. Потом отец взял чашку со столика и сделал глоток с такой медлительностью, что его веселье можно было рассмотреть без увеличительного стекла. Матушка перевернула страницу каталога, а Цисси у окна сдалась первой и прикрыла рот ладонью. Люциус смотрел на меня несколько секунд, затем закрыл папку.       — В таком случае, ты всё сделала.       — Ужасно, правда?       — Я вообще-то собирался предложить помощь.       — Предложи чай и какие-то новые пирожные. С помощью я вполне справилась.       Он опустился в кресло напротив и потер переносицу. На лице проступила усталость — жёсткая, взрослая, въевшаяся глубже прежнего высокомерия. Азкабан забрал у него больше, чем брат соглашался признавать. Иногда это проскальзывало в паузах, в дрожи пальцев, в резком раздражении от пустяков, в привычке держаться за Нарциссу взглядом, когда она выходила из комнаты.       — Я начинаю жалеть, что отдал тебе титул.       — Поздно. Теперь страдай.       Северус коротко положил ладонь мне на плечо без попытки вмешаться. Я накрыла его пальцы своими. Люциус заметил, но от едких комментариев воздержался.       Однако было ещё одно… неудобство. Министр попросил меня встать на учёт. Сначала я решила, что это какая-то новая форма послевоенного юмора. Учёт в Министерстве заводят на опасные артефакты, запрещённых существ, недвижимость, подозрительные проклятия и людей, способных испортить государству настроение без предварительного уведомления. Последний пункт, конечно, подходил. Но всё равно звучало обидно.       Малая приёмная Кингсли выглядела так, словно её собрали за час до нашего прихода: стол, кресла, несколько стопок пергаментов, холодный чай на подносе и Люпин у окна. Римус держался рядом с занавеской с видом добровольца, пришедшего тушить пожар салфеткой.       — Мисс Малфой, — Кингсли положил передо мной папку, — речь идёт о формальной процедуре.       Я открыла первый лист. «Нестабильная магия особой категории. Особо опасно». Прекрасно.       — Меня будут хранить в шкафу? — я провела пальцем по строке. — Или для таких случаев предусмотрена витрина с табличкой?       Люпин прикрыл рот ладонью. Кингсли устало моргнул.       — Никто не собирается вас… хранить. Министерству необходимо зафиксировать природу вашей магии и провести ряд тестирований.       Северус забрал у меня папку. Прочитал первый лист, второй, третий. Чем дальше двигался его взгляд, тем неподвижнее становилось лицо. Очень плохой знак для всех, кроме меня.       — Я требую пересмотра этого решения. Моя жена не является особо опасным преступником и внесла вклад в победу над Томом Реддлом. Подобное отношение — элементарное неуважение.       Он сказал «моя жена». Я честно попыталась сохранить достойный вид, но получилось с трудом. В голове на несколько секунд воцарился дивный беспорядок: часть меня хотела возмутиться Министерством, часть — составить отдельный протокол о красоте Северуса в состоянии праведного гнева, ещё одна часть занималась исключительно словом «жена» и отказывалась возвращаться к делам.       — Мы понимаем причины вашего недовольства, мистер Снейп, — Кингсли сцепил пальцы на столе. — Однако тип магии мисс Малфой остаётся для нас новым. По предварительной оценке, он представляет высокую степень риска. Регулярные проверки стабильности магического фона, как я уже сказал, формальность.       Северус медленно поднял на него глаза.       — Формальность, — едко повторил он. — И как часто вы планируете проводить эти проверки? Каким образом? С конвоем мракоборцев?       — Раз в полгода. Без конвоя, мистер Снейп.       — Раз в полгода? — в его голосе появилась такая вежливость, что мне захотелось отодвинуться подальше от стола. На всякий случай. — Это немыслимо. Я требую пересмотра.       Кингсли перевёл взгляд на Люпина. Тот сразу поднял руки.       — Я здесь только для моральной поддержки. С переговорами разбирайтесь сами.       Министр, кажется, почувствовал себя преданным. Хотя не совсем понятно, на что он рассчитывал изначально — если Северус не шипит на Римуса, как на Сириуса, это ещё не делает его терпимым.       — И какую частоту вы предлагаете? — Кингсли снова посмотрел на Северуса.       — Раз в три года. В моём присутствии.       — Мистер Снейп, насколько мне известно, у вас нет официальной квалификации для наблюдения за подобными случаями.       Северус положил папку на стол. Аккуратно. Даже слишком аккуратно.       — Я наблюдаю за изменениями магического фона моей жены с шестнадцати лет. У меня больше квалификации, чем у всего отдела магического контроля вместе взятого.       Мерлин. Нет, это уже нечестно. Нельзя так выглядеть в министерском кабинете, спорить с Министром, защищать меня от бюрократического ошейника и при этом дважды называть женой. У сердца тоже есть пределы. Особенно у моего, с его сомнительной историей эксплуатации.       Я скосила взгляд на Северуса. Сжатые губы, прямые плечи, тёмные глаза, полные ледяного презрения к чужой некомпетентности. Красивый, злой, совершенно мой. Опасное сочетание.       — Мисс Малфой, — Кингсли обратился ко мне, — вы поддерживаете позицию мистера Снейпа?       — В части его квалификации — полностью.       Люпин издал у окна странный звук.       — Авелин…       — Что? Меня спросили.       Кингсли потёр переносицу.       — Мы можем сократить проверки до одного раза в год.       — Три года, — Северус даже не изменился в лице. — В моём присутствии и в присутствии целителя Шульте.       — Шульте сейчас работает в Мунго, насколько мне известно.       — Тем лучше. Он давно знаком с состоянием Авелин.       Министр взял перо, затем снова отложил.       — Раз в два года. Без внезапных вызовов, без сопровождения, без вмешательства в созание. Проверка проводится при вас и независимом целителе. При серьёзном ухудшении состояния — внеочередная оценка.       — При подтверждённом ухудшении, — поправил Северус.       Кингсли посмотрел на него долгим, утомлённым взглядом.       — При подтверждённом ухудшении.       В итоге Министерство получило свою запись, Северус — список ограничений для Министерства, а я — официальный статус женщины, представляющей общественную опасность под надзором будущего мужа. В принципе, очень даже романтично.       — Это компромисс, — Кингсли протянул мне итоговый лист. — Вы сохраняете свободу передвижения, но мистер Снейп становится вашим официальным поручителем.       Я взяла пергамент двумя пальцами.       — То есть если я случайно разнесу Министерство, претензии предъявят нам обоим?       — Авелин, — Северус прищурился.       — Подожди, я уточняю юридические последствия.       — Прошу вас, не разносите Министерство. — Люпин наконец отошёл от окна. — Мы ещё не восстановили коридоры после войны.       — Тогда другой вопрос. Если нас всё же посадят в Азкабан, камеру дадут одну?       Римус закрыл глаза и медленно выдохнул. Бедолага.       — А вы ещё не угомонились?       Северус сложил документ и убрал его во внутренний карман.       — Это принципиальный вопрос.       — Да что ж такое…       Кингсли посмотрел на нас с таким выражением, будто должность Министра досталась ему вместо заслуженного отпуска. Я даже испытала к нему лёгкое сочувствие. Неприятное чувство. Надо будет потом его чем-нибудь закусить.       Домой я вернулась в редком расположении духа. Меня признали опасной, Северуса назначили ответственным за мою опасность, а Министерство заставили прописать границы приличия. Для одного визита — вполне достойный результат.       Люциуса же пока держали под домашним арестом. У него и Нарциссы забрали палочки, камин отслеживали, выезд за пределы поместья требовал разрешения. Брат переносил это с видом мученика, вынужденного управлять миром из кресла у камина.       Страдал ли он? Вряд ли. Домашний арест открыл перед ним новые управленческие возможности. Нельзя самому ехать в Гринготтс — можно отправить меня. Нельзя присутствовать на встрече с юристами — Нарцисса передаст документы. Нельзя покидать Мэнор — значит, весь Уилтшир будет ходить к нему.       На третий день он устроился в малой гостиной с пледом на коленях, чашкой кофе и стопкой бумаг, разложенной так внушительно, словно перед нами лежали судьбы мира, а не очередные договоры по южным землям.       — Авелин, тебе нужно посмотреть вот это.       Я остановилась у двери.       — Люци, домашний арест не равен смертельной болезни.       Он поднял на меня возмущённый взгляд.       — Министерство лишило меня возможности полноценно заниматься делами семьи.       — Министерство лишило тебя палочки, а не рук.       Нарцисса, сидевшая рядом, поправила край пледа у него на коленях. Её улыбка была маленькой, но очень довольной. Люциус заметил это и сразу стал выглядеть более оскорблённым.       — Ты так жестока, Авелин.       — Я твоя сестра, поэтому это входит в семейный протокол.       Он молча подвинул ко мне папку. Я всё равно прощала ему эту новую манеру руководить через окружающих и давить на меня титулом. Списывала на Азкабан, войну, страх за Нарциссу и Драко, а ещё на врождённую малфоевскую неспособность страдать без зрителей. К тому же он впервые за долгие годы позволял другим делать часть работы и не пытался каждую минуту доказывать, что он самый важный человек в Британии.       Однако с братом, Министерством и документацией можно было жить. Неприятно, утомительно, иногда хотелось выйти в сад и закопать себя под ближайшим кустом гортензии, но в целом — жить можно.       Главной проблемой стал Драко, который даже в день рождения не вышел из комнаты. С фениксом я ещё могла смириться. Домашние животные полезны для людей с разбитым сердцем: их можно кормить, ругать, спасать от переедания фруктами, обвинять в беспорядке и делать вид, что ты занят делом, а не цепляешься за любую живую тварь, чтобы не утонуть. Мар, к тому же, вёл себя приличнее некоторых моих родственников. Ел аккуратно, смотрел умнее половины Визенгамота и периодически издавал такие мелодичные трели, что у матушки на лице появлялась готовность признать птицу допустимым элементом интерьера.       Потом Драко прислали портрет. Я услышала голоса из коридора первого этажа случайно. Возвращалась из кабинета с очередной папкой, которую Люциус, бедный домашний мученик, не мог просмотреть без моей «свежей головы».       У лестницы стоял Драко. Перед ним на бархатной подставке — высокая рама, ещё закрытая тёмной тканью. Рядом переминался домовой эльф, прижимая уши к голове. Нарцисса вышла из боковой галереи раньше меня и застыла у колонны.       Драко выглядел так, что любое замечание застревало в горле. Бледный, худой, весь в чёрном, с впалыми щеками и пустым взглядом. Рука лежала на краю ткани. Пальцы дрожали.       Он дёрнул ткань вниз. В раме стояла девочка с чёрными волосами и светло-зелёными глазами. На заднем плане — гостиная Гриффиндора: красные кресла, камин, пёстрый ковёр, столик с книгами. Она была так похожа на Ричарда в юности, что у меня в груди неприятно кольнуло. Но улыбка — Елены. Яркая, дерзкая, живая до боли.       — Привет, Драко! — Мария Адерли вскинула голову. — Ты чего такой бледный? И худой… ты вообще ешь?       Драко провёл большим пальцем по резному краю рамы.       — Ем.       Она прищурилась.       — Врёшь, чертяга. Я тебя знаю.       Он хмыкнул. Сухо, глухо, без настоящего веселья.       — Вру.       — Ну, Драко, что ты в самом деле… — Мария упёрла руки в бока. — Если не будешь есть, я… не буду к тебе приходить. Понял?       — Тогда я тебя сожгу.       — Что?! — Она всплеснула ладонями. — Поимей совесть, я вообще-то денег стою. Хотя… ты же мажор у нас. Всё ещё денег не считаешь?       — Не считаю.       — Оно и видно. — Мария оглядела раму, потом вытянула шею, пытаясь рассмотреть коридор за пределами портрета. — Ладно, неси меня. Ты же не повесишь меня к остальной родне? Мне хватает скучных старперов в Министерстве.       — Нет, — губы Драко дрогнули. — В моей комнате. Она, кстати, большая. Тебе понравится.       — Круто. Неси.       Он взял раму осторожно, с таким вниманием, с каким берут раненого ребёнка. Мария наклонилась ближе к краю изображения.       — А что у тебя на плече? Перья?       — У меня теперь есть феникс.       — Да ладно?! Где ты его откопал?       — Не скажу. Это секрет.       — Ну блин, Драко, ты чего вредный такой…       Он прижал раму к себе и пошёл к лестнице. Нарцисса стояла у колонны, прижав пальцы к губам. На её лице было такое горе, что я машинально шагнула к ней. Она качнулась, плечи осели, и я успела подхватить её за талию раньше, чем колени у неё подломились окончательно.       — Цисси…       Она вцепилась мне в рукав. Дышала часто, рвано, глядя туда, где исчез Драко.       — Авелин, это невозможно… — губы у неё дрожали. — Он сходит с ума.       Я крепче обняла её и отвела к стене, подальше от лестницы. Домовой эльф с писком исчез, видимо, решив, что фамильные трагедии не входят в его должностную инструкцию.       — Тише. Ему… просто нужно время.       — Время? — Нарцисса вскинула на меня мокрые глаза. — Он разговаривает с портретом мёртвой девочки так, словно она сейчас выйдет из рамы и пойдёт с ним ужинать.       Я не нашла, чем возразить. Потому что Драко действительно говорил с портретом не как с памятью. Как с ней. И это пугало куда сильнее феникса, закрытых дверей и нетронутых подносов.       Нарцисса вытерла щёки тыльной стороной ладони. Жест вышел неуклюжим, почти детским, совсем не похожим на её обычную безупречность.       — Наверное, Люци прав.       Я напряглась.       — В чём именно?       — Может, если у него появится будущее… — она отвела взгляд, — обязательство… семья… это вытащит его.       — Цисси…       — Я знаю, как это звучит.       — Нет, не знаешь, если произносишь вслух.       — А что нам делать? — Она сжала пальцы на моём рукаве. — Смотреть, как он запирается в комнате с её портретом и этой птицей? Авелин, я теряю сына. Я смотрю на него каждый день и не знаю, как до него дотянуться.       Гнев, уже готовый сорваться с языка, застрял. Передо мной стояла не светская Нарцисса Малфой, не жена моего брата, не изящная хозяйка Мэнора, а испуганная до костей мать. А с матерями в таком состоянии спорить труднее. Они хватаются за любую жестокость, если та обещает хотя бы подобие спасения.       — Брак не лечит траур.       — А одиночество? Оно хоть что-то лечит?       Я промолчала. Драко не сходил с ума, но шёл куда-то рядом с этой границей. И я не знала, как его остановить, не сломав ещё сильнее.       Вечером Драко за стол не вышел. Его место пустовало напротив Нарциссы. На тарелке стоял нетронутый прибор, рядом бокал, салфетка, всё безупречно. Домовые эльфы явно не решились убрать лишнее. Я дождалась, пока подадут суп, и посмотрела на Люциуса.       — Ты правда думаешь его женить?       Ложка в руке брата остановилась.       — Мы обсуждаем возможную помолвку.       — На ком?       — На дочери Гринграссов.       Нарцисса опустила глаза в тарелку. Матушка чуть заметно напряглась. Отец отложил нож. Северус сидел рядом со мной и молчал, но его ладонь под столом нашла мои пальцы.       — Это старая конфигурация, — Люциус выпрямился. — Гринграссы всегда держались чище других и не вступали в ряды Пожирателей. Сейчас их финансовое положение ослабло и такой союз будет выгоден обеим семьям.       — Великолепно. Мальчик потерял девушку, почти не ест и разговаривает с её портретом, а ты уже считаешь выгоду.       — Я считаю его будущее.       — Драко сейчас в трауре.       — И сколько он будет в нём жить? До моей смерти? До своей? — брат резко положил ложку на край тарелки. Фарфор звякнул. — Авелин, наш род держится на нём. Если он окончательно замкнётся в этой комнате, что останется потом?       — Он не племенная программа.       В глазах брата мелькнуло раздражение.       — Не утрируй.       — Я? — я откинулась на спинку стула. — Нет, это ты называешь чужую боль неудобным обстоятельством для династического планирования.       — Ты сейчас глава рода, а не девочка, сбежавшая из дома после ссоры с родителями. Поэтому подумай, пожалуйста, как нам выживать с его горем.       Северус сжал мою руку. Очень вовремя. Иначе супница могла бы стать историческим экспонатом или орудием убийства.       — Именно как глава рода я против.       Люциус побледнел не от страха — от злости. Его пальцы легли на край стола, длинные, напряжённые, с аккуратными ногтями. Палочки у него не было, но привычка к власти никуда не делась.       — Ты можешь быть против. Однако решение о браке сына принимают родители.       — Удобная логика. Особенно когда родители боятся собственного ребёнка.       Нарцисса вздрогнула. Я пожалела об этом сразу, но назад уже не забрать.       — Ты не его мать, Авелин, — Люциус поднялся на ноги.       — Нет, но я его тётя. И глава рода.       — Вот когда у тебя будут свои дети, устраивай их судьбу как угодно…       — ЛЮЦИУС!       Голоса слились в один: отец, матушка, Нарцисса, Северус. А я смотрела на скатерть. Красивую. Белую. С вышитым серебром краем.       Дети. Смысл фразы дошёл не сразу. Сначала был звук. Резкий, злой, брошенный в споре. Затем — лица за столом. Нарцисса закрыла рот ладонью. Матушка побледнела. Абраксас смотрел на сына так, что даже в детстве Люциус, наверное, не заслуживал такого взгляда.       Потом пришло понимание. Мне тридцать восемь. Формально. Тело осталось в другом возрасте, но с ним творилось столько невозможного, что ни один целитель не взялся бы давать обещания. Даже раньше я не знала, смогу ли выносить ребёнка. Здорового. Живого. Такого, которого не убьёт моя сила раньше первого крика.       Люциус понял, что сделал. Лицо у него изменилось сразу: злость ушла, оставив серую пустоту. Он медленно опустился обратно на стул. Я убрала взгляд с вышивки и положила свободную руку на колени. Спина прямая. Подбородок ровно. Всё как учили.              — Извинись перед сестрой, — Абраксас произнёс каждую букву с ледяной точностью. — Немедленно.       — Прости, Авелин, — брат сглотнул. — Я… не это имел в виду.       — Конечно, — я кивнула. Плохая ложь, но приличная.       Матушка резко повернулась к нему.       — Ты всё своё воспитание оставил в Азкабане?       Люциус опустил глаза, а Кейтлайн уже смотрела на меня. Её лицо смягчилось, и от этого стало странно. Непривычно. Мир в последнее время явно слишком увлёкся экспериментами.       — Дорогая, не слушай его.       Я едва не рассмеялась. Моя матушка. Женщина, для которой брак, дети, род и продолжение линии всегда были не темой, а фундаментом мироздания, сейчас пыталась защитить меня от разговора о детях.       Где-то в Мэноре, наверное, треснула очередная фамильная ваза. Просто из чувства солидарности.       Я вытащила руку из ладоней Северуса, чтобы взять бокал. Пальцы слушались, хотя внутри всё неприятно дрожало. Сделала глоток воды. Поставила бокал обратно.       — Всё в порядке.       До конца ужина я молчала. Это оказалось проще, чем поддерживать разговор и делать вид, что внутри ничего не задело. Вода в бокале закончилась быстро. Еда остыла на тарелке. Нарцисса несколько раз поднимала на меня глаза, матушка пыталась подложить мне что-то овощное с тем выражением, с каким обычно подписывают мирный договор, отец говорил с Люциусом коротко и сухо.       Северус тоже молчал. Его рука лежала рядом с моей под столом. Мне хватало этого, чтобы не встать и не уйти раньше десерта.       После ужина я поднялась наверх первой. В коридоре было прохладно, пахло воском, старыми стенами и цветами из сада. В комнате я сняла серьги перед зеркалом и долго держала одну в пальцах, не попадая в шкатулку.       — Авелин.       Северус стоял у двери. Уже без мантии, в одной тёмной рубашке, с расстёгнутым воротом. Волосы упали на щёку, и мне захотелось убрать прядь за ухо.       — Я… хочу сегодня лечь раньше. Устала.       Серьга всё-таки легла в шкатулку. Крышка закрылась с мягким щелчком. Он не стал спрашивать. Подошёл, остановился за моей спиной и осторожно коснулся плеч. Пальцы прошли по ткани платья, нашли застёжку у шеи. Металл поддался. Потом ещё один крючок. Ещё. Медленно, бережно, без спешки, словно каждое движение требовало отдельного разрешения.       Я смотрела на нас в зеркало. Светлые волосы и неестественно молодое лицо. И Северус за моей спиной — уже другой. Не тот худой мальчик из школьных коридоров, не юноша с острыми плечами и неловкость в глазах. Черты стали жёстче, глубже, взгляд — тяжелее и спокойнее. У левого виска тёмные волосы тронула одна серебристая нить, тонкая, почти незаметная, но я всё равно увидела.       Платье скользнуло ниже, и я поймала его у груди. Северус отвернулся к шкафу, пока я переодевалась. Идиотская, трогательная деликатность, учитывая всё, что между нами уже было и будет. Но именно она почему-то сильнее всего сдавила горло.       Когда я забралась под одеяло, он погасил лишние свечи. В комнате остался тёплый свет у камина. Северус лёг рядом, притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его шею.       Его ладонь легла мне на спину. Медленно провела вниз, задержалась между лопаток, вернулась к плечу — без слов и попытки вытянуть из меня признание. Северус умел молчать так, что рядом с ним не требовалось защищаться от тишины.       Я слушала его дыхание. Ровное. Глубокое.       — Северус, — пальцы сами нашли край его рубашки и сжали ткань.       Он чуть наклонился, губы коснулись моих волос.       — Да?       — Меня не задели слова Люциуса.       Пауза вышла короткой. Отчасти милосердной.       — Я в этом не уверен.       Я подняла голову. В полумраке его лицо казалось строже, чем днём. Тень легла под скулы, глаза стали совсем тёмными. Большой палец скользнул по моей щеке, остановился у подбородка.       — Это правда, — упрямо добавила я.       — Авелин.       Я выдохнула и опустила взгляд на его ворот. У ткани выбилась нитка. Нужно будет убрать. Очень важное дело, конечно. Гораздо важнее разговора о том, что во мне могло оказаться сломанным задолго до сегодняшнего ужина.       — Тебя… — язык предательски запнулся. Я сжала его рубашку сильнее. — Тебя не волнует, что я не…       Договорить не получилось. Воздух закончился где-то между рёбрами. Северус накрыл мою ладонь своей и бережно разжал пальцы, спасая ткань от окончательной гибели. Потом поднёс руку к губам. Поцеловал костяшки. Один раз. Второй.       — Нет, — голос у него был низкий, хрипловатый после долгого дня. — Не волнует.       Он коснулся губами моего лба. Я зажмурилась. Глупо, но от этого короткого прикосновения вся собранная за ужином выдержка расползлась по швам.       — Но тогда твой род…       — У меня нет рода, Авелин.       Северус смотрел прямо, спокойно, почти сурово. Такой взгляд он обычно оставлял для людей, которых собирался лишить иллюзий.       — У меня есть мать, которая вышла из затяжного самобичевания благодаря сове, и ты. Это вся моя семья. — Он помедлил, взгляд стал суше. — Ещё, полагаю, твой брат. Хотя сегодня он сильно испортил статистику.       Я невольно фыркнула. Смех вышел слабым, но живым.       — Вы поссорились?       Северус отвёл глаза к камину. Вот оно. Попала.       — Относительно.       — Но вы… лучшие друзья.       — Это не мешает Люциусу периодически быть грубым.       — Периодически?       Он посмотрел на меня с терпением человека, которому приходится обсуждать очевидное.       — Подобное у нас не впервые. Не трать на это силы.       Я провела пальцем по его запястью. Кожа тёплая, под ней ровный пульс. На миг захотелось сказать, что силы тратятся сами. На Люциуса, на Драко, на Нарциссу, на матушку, на отца, на этот дом, где каждый коридор умел открывать старые ящики с болью. Но Северус и так это знал.       — Понятно.       Он притянул меня ближе. Я устроилась у него на груди, закинув ногу на его бедро. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы вошли в волосы. Медленно, аккуратно, распутывая пряди. Кажется, если бы Северусу поручили утешать человека, он бы сделал это через методичность. Через безупречную внимательность к мелочам.       — Авелин, — губы коснулись моего виска.       — Да?       Он молчал пару ударов сердца. Я почувствовала, как его рука на моей спине чуть напряглась.       — Я тебя люблю.       Щёки вспыхнули так резко, что стало обидно за собственное самообладание. Он уже говорил. После всего, что между нами случилось, странно было бы краснеть от трёх простых слов. Но он не разбрасывался признаниями. У него каждое такое «люблю» ложилось в ладони чем-то тяжёлым, ценным, настоящим. Как редкий ингредиент, который страшно уронить.       Я подняла голову. Он смотрел на меня без защиты. Не прятался за сарказмом, не отводил взгляд, не делал вид, что сказал что-то бытовое. Совершенно… нечестный мужчина.       — Я… тоже очень тебя люблю, Северус.       Его лицо смягчилось. Едва заметно, но я была достаточно близко, чтобы уловить это в линии губ, в выдохе, в том, как ладонь на моей спине стала увереннее.       Он поцеловал меня в щёку. Потом ещё раз — у края губ, не требуя продолжения, без голода и попытки заглушить разговор. Я прижалась к нему крепче, и некоторое время мы лежали молча. За окном шевелились ветви, камин потрескивал, где-то в глубине дома прошуршали шаги эльфа.       Северус провёл пальцами по моей руке — от плеча к локтю, ниже, к запястью. Задержался там, где под кожей бился пульс.       — Я… думал о той истории, которую ты мне рассказала.       Я замерла. Его пальцы не отпустили моё запястье. Лишь чуть погладили кожу, возвращая дыханию прежний ритм.       — И… что надумал?       Северус смотрел на нашу переплетённую руку.       — Где тогда в ней была ты?       Вопрос упал между нами без грома. И всё равно внутри что-то оборвалось. Ответ лежал на поверхности давно. Я просто не трогала его, потому что некоторые выводы лучше не доставать без перчаток. Я помнила обрывки чужой истории, лица, судьбы, смерти, победу, поражения. Люциус был. Нарцисса была. Драко был. Северус был. Даже люди, чьи имена хотелось выцарапать из памяти, были.       Я сглотнула, потому что горло вдруг пересохло.       — Меня… там не было.       Северус не пошевелился, но я почувствовала, как изменилось его тело. Спина стала жёстче, дыхание короче. Ладонь на моём запястье сжалась.       — Что ты имеешь в виду?       Я посмотрела на его пальцы. Так проще. Если смотреть ему в глаза, можно сказать лишнее. Или распасться на честность, а у меня с ней всегда были сложные отношения.       — Думаю, я должна была умереть. В восемнадцать.       — Нет.       Резко. Сухо. Почти больно. Я подняла взгляд.       — Северус…       — Нет, — повторил он. — Это бред. Тебе уже тридцать восемь. И в восемнадцать не было события, способного…       Он осёкся. Потому что событий хватало. Просто ни одно не стояло в памяти с табличкой «вот здесь Авелин Малфой должна была умереть». Жизнь редко бывает так любезна.       — Не было, — Я погладила большим пальцем его ладонь. — Или мы не знаем. Но если подумать… если бы мы не встретились в том коридоре… если бы ты не начал следить за моей опухолью, работать с ней, искать причины, считать приступы, ругаться со мной из-за еремеевита…       — Я не ругался.       — Ты вел научно обоснованные нотации.       — Это другое.       — Конечно.       Он не улыбнулся. Я выдохнула и устроила ладонь у него на груди, прямо над сердцем.       — Исход мог быть печальным. Причиной мог стать Реддл. Или очередной семейный скандал. Или моя дурная привычка лезть туда, где любой разумный человек поставил бы предупреждающий знак и ушёл пить чай. Я не знаю. Но без тебя… — я запнулась и сжала ткань его рубашки. — Без тебя у меня было намного меньше шансов.       Северус закрыл глаза на секунду. Когда открыл, взгляд стал чуть жестче. Он поднёс мою руку к губам и поцеловал ладонь. Тепло его дыхания прошло по коже, и у меня снова защипало в глазах.       — Тогда лучше больше об этом не думать.       Я могла бы возразить. Сказать, что не думать — не мой профиль, что судьба не перестаёт существовать, если отвернуться, что вопросы такого рода имеют отвратительную привычку возвращаться ночью. Но его губы снова коснулись моей ладони. И я решила проявить редкую мудрость. Хотя бы до утра.       На следующее утро Драко впервые за несколько дней спустился к завтраку. Домовые эльфы заметили это раньше нас: у его места мгновенно появилась свежая тарелка, тосты, кувшин с тыквенным соком, маленькая вазочка с ежевичным джемом. Вся эта забота выглядела такой отчаянной, что я едва не попросила убрать половину. Человек в трауре редко начинает есть активнее под давлением пяти видов выпечки.       Драко сел напротив меня. Под глазами тени, волосы собраны небрежно, мантия застёгнута криво. Для Малфоя — уже крик о помощи, написанный на фамильном гербе красной краской. Мар устроился на спинке его стула. Феникс аккуратно перебирал перья и косился на омлет с интересом существа, чья моральная устойчивость ещё не проверялась беконом.       Люциус дождался, пока эльфы исчезнут, чтобы озвучить свой «гениальный» план. Нарцисса в этот миг взяла чашку, но так и не поднесла к губам. Абраксас опустил газету. Матушка замерла с ножом у тарелки. Северус рядом со мной едва заметно повернул голову к Драко.       — И вы хотите, чтобы я женился на ней? — Драко провёл пальцем по краю тарелки. Голос вышел ровный, пустой. — Это невозможно. Я ещё…       — Ты не можешь страдать вечно. Мы с матерью понимаем, как много для тебя значила эта девушка, но, пойми, породнившись с семьёй Гринграсс ты сможешь…       — Мне плевать, что вы хотите. Я всё время делал то, что вы хотели, и это привело к краху.       Люциус выпрямился. Бледность у него стала резче, скулы заострились, пальцы сжались на ручке чашки.       — Драко, ты Малфой и должен наследовать титул. Твоя тётя не может занимать место главы вечно…       Нарцисса быстро накрыла ладонь сына своей. Драко не отдёрнул руку, но весь напрягся, как натянутая струна.       — Драко, милый, пожалуйста, пойми. Мария не хотела бы, чтобы ты закрывался в себе. Она хотела, чтобы ты был счастлив и жил дальше…       Он поднял на неё взгляд.       — Она хотела счастья для всех, и теперь она мертва!       Стакан ударился о пол и разлетелся на осколки. Мар взмахнул крыльями, с шипением поднялся выше и уселся на карниз. Нарцисса отшатнулась, но руку Драко не отпустила. Люциус замер так резко, словно осколки впились ему в грудь, а не в ковёр у ног сына.       — Ладно, что вам там нужно? — Драко поднялся. Стул скрипнул по полу. — Брак? Наследник? Отлично, вы его получите, но не смейте рассчитывать на большее. Астории можете передать тоже самое.       Он вышел, хлопнув дверью. Мар сорвался с карниза следом — золотой всполох, горячий ветер, несколько перьев на скатерти.       В обеденной остался хруст осколков под невидимыми чарами эльфов. Нарцисса сидела с вытянутой рукой, которую ещё секунду назад держал сын. На её пальцах дрожала тонкая золотая цепочка браслета.       — Хорошо, что ты напомнил про титул, — Я медленно повернулась к Люциусу. — Я всё-таки могу запретить тебе женить его как глава рода.       Брат выглядел измученным. Злым тоже. Но усталость сейчас побеждала даже злость.       — Нет, окончательное решение всё равно принимает родитель. А что про титул… думаю, в ближайшие недели, как только мы до конца решим вопрос с Министерской комиссией по конфискации… ты можешь вернуть мне титул обратно. И выйти замуж.       Сердце предательски подпрыгнуло. Вернуть титул. Выйти замуж. Убрать наконец это нелепое ожидание между мной и Северусом, снять с него необходимость снова и снова быть «будущим», «женихом», «поручителем», «наблюдателем». Стать его женой уже не в споре с Кингсли и не в его сердитой оговорке, а по-настоящему.       Радость вспыхнула ярко, горячо, почти стыдно — прямо посреди разбитого завтрака, рядом с пустым местом Драко и лицом Нарциссы, потерявшим всякий цвет. Проклятье.       — Если ты собираешься забрать титул себе, зачем его женить? — Я прижала ладони к чашке.       Люциус открыл рот, но Абраксас опередил его. Отец отложил салфетку, провёл пальцами по скатерти, сдвинув одно золотое перо Мара чуть в сторону.       — Помолвка — не брак. Драко не обязан жениться в этом году. Ни в следующем. Но договорённость даст ему время и сохранит позицию семьи. Сейчас вокруг нас слишком много желающих решить, что Малфои ослабли окончательно. Гринграссы — безопасный союз. Приличная кровь, отсутствие Метки, старая репутация. Для Драко это не цепь, а отсрочка под видом порядка.       — Красивая формулировка.       Отец посмотрел на меня без раздражения. Удивительное утро: все вокруг либо разбивали стаканы, либо говорили о браках, а Абраксас Малфой вдруг решил не злиться на дерзость.       — Я не прошу тебя одобрить метод. Я объясняю расчёт.       — Расчёт понятен. А человечность где?       Матушка чуть склонила голову. Нарцисса закрыла глаза.       — Мы пытаемся… удержать его, — Люциус сжал губы.       — За что? За горло?       — За фамилию, — вмешался Абраксас без прежней мягкости. — Иногда это единственное, что остаётся, когда человек не держится за себя.       Северус коснулся моей руки под столом. Я выдохнула. Малфои не умеют быть нормальной семьёй. Даже после падения Реддла, после судов, похорон, возвращений и чудес мы всё равно пытаемся лечить горе договорами, титулами и «выгодными конфигурациями». Поставить подпись там, где следовало сесть рядом и просто помолчать. Подложить человеку будущее под дверь, пока он ещё не пережил прошлое. Бороться со всей системой за завтраком было бессмысленно. Сломаю чашку, перепугаю Нарциссу, доведу Люциуса до очередной глупости. Пользы — никакой.       — Я всё равно против.       Брат опустил взгляд на тарелку.       — Я тебя услышал.       После завтрака я долго стояла у лестницы на второй этаж. Рука лежала на перилах, ногти скользили по гладкому дереву. Идти к Драко казалось проще в теории. В теории я вообще умела многое: убивать Реддла, спорить с Министерством, руководить родом, смотреть в лицо родителям после многолетней детской обиды. С племянником оказалось труднее.       Мы почти не разговаривали. Он держался вежливо, отстранённо, прятался за короткими фразами и дверью своей комнаты. Я не знала, что он видит во мне. Тётю из семейных историй? Женщину, вернувшуюся в Мэнор тогда, когда его жизнь уже успела рассыпаться? Ещё одного взрослого Малфоя, который сейчас начнёт объяснять ему, как правильно страдать?       Я поднялась наверх. Постучала два раза. Ответа не последовало, но я всё равно открыла.       — Драко?       Комната была просторной, светлой, с высокими окнами на сад. На письменном столе лежали раскрытые книги, но пыль на страницах выдавала отсутствие интереса. У кровати стоял нетронутый поднос с завтраком. У стены — клетка с открытой дверцей. Мар сидел внутри по личному желанию, распушив хвост и глядя на меня с недоверием древнего существа, вынужденного терпеть семейную драму аристократов.       На соседней стене висела рама. Пустая. Мария, видимо, ушла в другой портрет, и Драко ждал её возвращения, чтобы пожаловаться на утренний беспредел в лицах. Я бы на его месте тоже пожаловалась. Материал богатый.       Драко сидел на краю кровати, сцепив руки. Даже не поднялся. Хорошо. Значит, сил на приличия у него уже не осталось. Я подошла к клетке. Мар приоткрыл клюв и щёлкнул им в воздухе.       — Не смотри так. Я не лезу к тебе обниматься.       Феникс отвернулся. Я протянула руку, остановила пальцы у самой жерди, не навязывая прикосновение.       — Ты не обязан это делать, если не хочешь, — подобрать правильные слова оказалось сложнее, чем зайти в его комнату. — Если боль в твоём сердце всё никак не утихает, не принимай их предложение.       Драко опустил голову. Пальцы побелели.       — Отец… не простит мне этого. Но это жестоко…       — И старомодно. Скоро начнётся новое тысячелетие, а мы всё ещё выбираем, с кем будет «удобнее» связать жизнь, потому что так проще существовать, но не жить. — Я вздохнула, и Мар наконец позволил мне коснуться кончиками пальцев тёплых перьев у груди. — Если решишься на отказ, я поддержу тебя. Мы — Малфои, и нам не нужны договорные браки, чтобы доказать окружающим свою уникальность.       Драко поднял глаза. Впервые за всё утро в них появилось что-то живое. Не надежда, нет. До неё ему было ещё далеко. Но острый, недоверчивый интерес.       — Ты говоришь так, потому что сама сбежала из дома с Северусом? Потому что они были против вашего брака?       Я медленно опустила руку. Феникс проводил мои пальцы взглядом, будто записал меня в категорию допустимых посетителей.       — Да. Когда я была чуть младше тебя, меня хотели выдать замуж за… сына одной уважаемой семьи. Думаю, ты знаешь про эту старомодную традицию с танцами…       Драко устало фыркнул.       — Первый танец с родителями, следующим со спутником жизни. Я в курсе.       — Оно самое. И я… назло им всем вывела в центр зала Северуса. Не нужно, наверное, говорить, что мне потом за это досталось, но… помолвку отменили из-за скандала.       Он наклонил голову. Светлая прядь упала на лоб, и в этом движении вдруг мелькнул маленький Люциус из школьных воспоминаний. Неприятно. Трогательно. Семейное проклятие в двух оттенках блонда.       — А потом сбежала…       И что он прицепился к этому «сбежала»? Прямо семейная традиция — брать самую драматичную часть истории и грызть её до кости.              — Ну, сбежала это грубое слово, — я села в кресло у стола. — И… тогда дело было не в Северусе. Не только в нём. Мы уже обсудили это с твоими бабушкой и дедушкой, но в тот момент… я чувствовала, что они меня предали. И продали.       Он нахмурился.       — Кому?       Я посмотрела на пустую раму. Иногда правда звучит настолько чудовищно, что её приходится произносить буднично. Иначе она начинает управлять комнатой.       — Тому Реддлу. Ему… Нужна была моя странная сила в генетическом фонде.       Драко побледнел. Кажется, он понял раньше, чем решился спросить.       — То есть…       — Да. Ребёнок. — Я снова повернулась к птице. Мар чистил крыло, золотой свет бегал по перьям. — Поэтому я сломала обеденный стол, собрала вещи и ушла. Северус… очень удивился, увидев меня на своём пороге в ту ночь.       Драко молчал. В комнате тикали часы на каминной полке. За окном садовник-эльф подрезал кусты, старательно делая вид, что не смотрит на окна хозяйских спален. Мар щёлкнул клювом, потом спрыгнул на стол и принялся рассматривать мою брошь.       — Не ешь, — предупредила я. — Это старинное.       Птица оскорблённо отвернулась.       — Как вы… познакомились? — Драко неожиданно подал голос. Уже без прежней злости — с осторожным любопытством, которое само испугалось, что вышло наружу. — И как вообще…       Я улыбнулась. Само получилось.       — Это была любовь с первого взгляда.       Брови у него взлетели.       — Северус влюбился в тебя и добился? Так получается?       — Почему Северус? Я! Он даже дружить со мной сначала не хотел, представляешь? Твой отец попросил его привить мне «правильные слизеринские мысли», а потом… закрутилось как-то.       Драко смотрел на меня так, словно я сообщила, что его крёстный в юности тайно разводил фей и писал любовные сонеты на полях учебника по зельям.       — Неожиданно. Я почему-то всегда думал… наоборот.       — Так все почему-то думают. — Я пожала плечами. — Но Северус… не тот человек, который легко привязывается.       — А если привязался? — он отвёл взгляд к пустой раме.       Вопрос вышел очень взрослым. Я провела пальцем по подлокотнику кресла. На дереве был маленький скол. Драко, наверное, когда-то ударил сюда игрушечной метлой или каким-нибудь учебником.       — Тогда это всерьёз, — я поднялась. — И надолго.       Он лишь кивнул. Мария в портрете так и не появилась. Наверное, к счастью. Некоторые разговоры не терпят свидетелей, даже нарисованных. Я подошла к двери, но остановилась, взявшись за ручку.       — Драко.       Он посмотрел на меня.       — Отказ от помолвки не сделает тебя слабым. Согласие — тоже. Важно, чтобы решение было твоим.       Драко сжал губы.       — А если… я сейчас вообще не знаю, чего хочу?       — Тогда дай себе время без гнетущего зазрения совести.       Он опустил глаза. Мар перелетел к нему на плечо и ткнулся клювом в волосы. Драко машинально поднял руку, погладил золотую шею.       Я постояла ещё немного, но новых правильных фраз в голове не появилось. Да и старые, если честно, пользы не принесли бы. Драко не нужна была очередная взрослая речь о долге, горе и будущем. Таких речей ему уже хватило за завтраком.       У двери обернулась. Он сидел всё так же, с фениксом на плече и пустой рамой на стене. Живое, мёртвое и фамильное переплелись в этой комнате в такой узел, что разрубить его одним решением главы рода было невозможно.       В этом и заключалась мерзкая правда. Титул давал право подписывать бумаги, спорить с Министерством, открывать счета, запугивать юристов и портить настроение чистокровным старикам. Но он не давал права прожить за Драко его боль. Не давал власти отменить страх Нарциссы. Не превращал Люциуса в человека, способного терпеливо ждать, пока сын сам выберется на поверхность.       Я могла запретить. Могла устроить скандал, ударить печатью по столу и объявить, что род Малфой впервые за несколько веков попробует не душить наследника ради приличия. И всё равно Драко остался бы в своей комнате с пустым местом вместо будущего.       Когда я вышла в коридор, прикрыв дверь, внизу уже слышались голоса: отец, Люциус, сухой шелест документов, знакомый тон семейного совета. Мир не ждал, пока мы научимся быть бережными. Он снова требовал подписей.       К тому же брат был прав в одном: я не могу оставаться главой рода вечно. Да и не хочу. Этот титул был временным щитом, а не моей жизнью.       И данный вопрос решился быстрее, чем можно было бы предполагать изначально. Документы принесли после обеда через два дня. Абраксас настоял на кабинете, фамильной печати и соблюдении всех старых формальностей. Матушка пришла в жемчуге, Нарцисса — в светлом платье, Люциус — в тёмной мантии с таким выправленным воротником, словно собирался не принять титул обратно, а выйти на дуэль с государством.       Северус стоял рядом со мной. Я держала его под руку и большим пальцем гладила костяшки его пальцев.       Перо царапнуло пергамент. Подпись легла ровно. Авелин Каллиста Малфой передаёт полномочия главы рода Люциусу Абраксасу Малфою. Красиво. Сухо. Я поставила печать и отодвинула документ.       — Поздравляю, Люци. Можешь снова официально страдать за всех нас.       Брат опустил взгляд на гербовую печать. На секунду его лицо стало совсем юным. Потом он собрался, выпрямился и коснулся пергамента пальцами.       — Благодарю.       Отец кивнул. Матушка выдохнула с такой осторожностью, словно боялась спугнуть приличие момента. Нарцисса подошла к Люциусу и положила руку ему на плечо. Он накрыл её ладонь своей.       Именно так Малфои и выражали радость: без объятий, без слёз, с правильно оформленным актом передачи власти. Матушка, впрочем, продержалась недолго.       — Теперь можно обсудить свадьбу.       Я медленно повернула голову.       — Уже?       — Дорогая, у нас осталось мало времени, — Кейтлайн поправила браслет на запястье. — В такой обстановке, конечно, не получится устроить торжество уровня свадьбы Люциуса. Ни по составу гостей, ни по масштабу приёма. Страна ещё не пришла в себя, да и пресса…       — Я думаю… нам не нужно громкое торжество, матушка. Вообще не нужно.       Пальцы Северуса в моей руке замерли. Я скользнула ладонью по его кисти, погладила тонкие косточки, задержалась у запястья. Он повернул ко мне лицо, и в тёмных глазах мелькнуло то редкое, почти мальчишеское изумление, ради которого стоило отменить хоть весь британский светский сезон.       — Совсем? — Матушка растерялась.       — Совсем. Семья. Близкие люди. Без толпы людей, желающих посмотреть, правда ли я живая, и оценить, насколько прилично Северус стоит рядом со мной. Или я рядом с ним.       — Прилично, — сухо вставил Северус.       — Я знаю, — я сжала его руку. — Поэтому и не хочу пускать туда посторонних.       Люциус, уже вернувший титул и вместе с ним часть привычной вредности, посмотрел на меня внимательнее.       — А… ты будешь менять фамилию? Или возьмёшь двойную?       Я знала, что этот вопрос появится. Слишком уж долго он ходил вокруг нас: в письмах юристов, в матушкиных взглядах, в молчании отца, в моей собственной голове.       Малфой — имя, в котором я родилась. Имя, давившее на горло. Имя, за которое я дралась, от которого убегала, к которому возвращалась с ножом за пазухой и печатью главы рода в руках. Оно было моим. Не добрым, не лёгким, не свободным, но всё равно моим. Только вот теперь мне предоставили право выбора.       — Нет, — я повернулась к Северусу. — Я буду Снейп.       Он даже не попытался скрыть удовольствие. Совсем. Ни тени привычной сухости, ни защитного сарказма. Его взгляд потеплел, губы смягчились, пальцы крепче обхватили мои. Северус Снейп, национальный герой, страшный бывший директор, человек, способный одним взглядом отправить чиновника в духовное изгнание, стоял в кабинете Малфоев и выглядел так, словно ему подарили целый мир. Мой мир, видимо, решил в ответ покраснеть.       Люциус же заметно напрягся. Не возмутился, не начал лекцию о фамильной преемственности, не предложил компромисс из трёх имён, двух дефисов и одного нервного срыва. Лишь на мгновение сжал челюсть, а потом кивнул.       — Понятно. Хорошо.       Матушка приложила пальцы к губам. Абраксас молчал, но смотрел на Северуса уже иначе. В его взгляде появилась та тяжёлая, выверенная степень признания, которую Малфои выдавали вместо благословения.       Я провела большим пальцем по ладони Северуса. Авелин Каллиста Снейп. Святой Мерлин, а ведь звучит хорошо. Непривычно, конечно. Но к хорошему обычно привыкают быстро.       После, когда мужская половина семьи попросила оставить их наедине, я спустилась в холл первого этажа и услышала голоса у парадной двери.       — Нет, это невозможно! Он реально сходит с ума! Надо отобрать у него этот чёртов портрет и сжечь его к чертям собачьим…       Девушка с чёрными волосами и резким каре стояла у мраморной колонны, сжимая ремешок сумки так, что кожа жалобно скрипела. Рядом — высокий темнокожий юноша с безупречной осанкой и лицом, созданным для светского презрения. Чуть дальше — парень пониже, с кучерявыми волосами, тонкими чертами и внимательным взглядом.       — Успокойся, Пэнс. И не говори ерунды. Если ты хотя бы приблизишься к нему, он кинет в тебя Круциатус.       — А что ты тогда предлагаешь, Блейз?! Просто смотреть, как он разваливается на части?..       Кудрявый первым заметил меня. Выпрямился так резко, что остальные тоже обернулись.       — Здравствуйте, мисс Малфой.       Девушка мгновенно замолчала. Юноша рядом с ней чуть склонил голову. В холле повисла неловкость, плотная, колючая, совсем подростковая. Бедные дети. Вошли в дом к Малфоям после войны, обсуждают душевный развал наследника, а тут ещё воскресшая тётка из семейных легенд спускается с лестницы.       — Здравствуйте. Простите, не хотела вас подслушивать… Вы друзья Драко?       — Да, — высокий юноша шагнул вперёд. — Я Блейз Забини. Это Пэнси Паркинсон и Теодор Нотт.       Я перевела взгляд на последнего. Нотт. Конечно. Офелия училась с нами. Староста Слизерина вместе с Люциусом, ровная спина, холодные глаза, привычка поправлять складки мантии перед тем, как сказать кому-нибудь гадость. Мальчик, правда, больше напоминал Дамиана: тот же острый взгляд, те же чёрные кудри и резкая линия подбородка.       — Приятно познакомиться. — Я взглянула в сторону лестницы. — Как он? Вы…       Пэнси перебила раньше, чем я успела закончить.       — Вы можете отменить его помолвку? Разве не вы теперь глава рода?       Прямая. Колючая. Испуганная. Такая обычно первой бросается в драку, а потом делает вид, что всё было частью плана.       — С этого дня нет. И мне не дали повлиять на это решение.       Её лицо осунулось.       — Ясно.       Я не стала поправлять. Никакой ясности тут не было. Было горе, страх и взрослые, снова решившие, что знают, как правильно сложить чужую жизнь. Но один вопрос крутился у меня на языке уже давно. Неприличный, наверное. Однако молчать стало ещё хуже.       — Вы… хорошо знали Марию Адерли? Какой… она была?       Пэнси ответила сразу, без единой паузы:       — Отвратительной.       Блейз резко повернулся к ней.       — Пэнси!       — Что? Это же правда. Вы сами так считаете. — Она снова посмотрела на меня, подбородок упрямо поднят. — Чтоб вы знали, мисс Малфой, она постоянно задирала Драко, публично унижала его, а однажды зимой на четвёртом курсе они даже подрались.       — Ты забыла про пощёчину на пятом курсе, — Теодор сунул руки в карманы мантии. — Это если из последнего. И с нами она тоже пыталась подраться. С Блейзом.       — Интересно… а как тогда…       Блейз устало провёл ладонью по лицу.       — Мы не знаем. Мы даже не знаем, в какой момент они начали встречаться.       — И что вообще Драко нашёл в этой крикливой дур…       — Пэнс, не надо. Не сейчас.       Она прикусила губу и отвернулась. На глазах у неё блестела злость. А за злостью — боль, с которой она, видимо, обращалась так же аккуратно, как с бладжером.       Мария Адерли выходила из их рассказов не святой, не мученицей, не девочкой из красивой посмертной легенды. Шумной. Резкой. Невыносимой. Такой, по которой скучают не потому, что она была удобной, а потому что рядом с ней невозможно было спать на ходу.       Теодор вдруг посмотрел мне за плечо.       — Здравствуйте, профессор!       Северус стоял у входа в холл. Видимо, закончил обсуждать что-то с Люциусом и отцом и вышел меня искать. Руки спрятаны в рукавах, лицо собранное, взгляд сдержанный. Но трое молодых слизеринцев оживились так, словно в мраморный холл вошёл не бывший директор с сомнительной послевоенной репутацией, а человек, чьё появление делает пространство безопаснее.       — Добрый день, мистер Нотт, мистер Забини и мисс Паркинсон.       — Как вы себя чувствуете? — Блейз шагнул к нему первым. — В газетах писали, что вас ранили.       — Намного лучше. Благодарю.       Пэнси сжала ремешок сумки уже обеими руками.       — А почему вы не захотели быть членом Визенгамота?       — Меня не столь интересует политика, мисс Паркинсон.       — А чем вы планируете заниматься? — Теодор смотрел на него с той особой внимательностью, с какой хорошие ученики смотрят на преподавателя даже вне школы. — Вы не хотите вернуться в школу?       Северус чуть задержал дыхание. На лице не отразилось ничего лишнего, но я находилась достаточно близко, чтобы уловить напряжение в плечах.       — Я… не думал об этом. И моё пребывание на посту директора было… мягко говоря, спорным. Скорее всего к должности декана Слизерина вернётся Слизнорт.       Дети обменялись взглядами. Не радостными. Совсем.       — Но… — Блейз собрался первым, — если вам всё-таки предложат, вы подумаете?       Северус поднял брови и посмотрел на меня. В его взгляде читалось искреннее недоумение, от которого мне захотелось подойти и поцеловать его прямо при бывших учениках. Воздержалась. Героически. Пусть потом никто не говорит, что у меня нет выдержки.       — Подумаю, раз вы… настаиваете.       Трое проследили направление его взгляда. Блейз мгновенно выпрямился.       — Простите, профессор. Мы совсем забыли поздравить вас с предстоящей свадьбой.       — Благодарю…       Пэнси тут же ожила, и на бледном лице выступил совсем девичий румянец.       — Если мисс Малфой больше не глава рода, вы поженитесь в ближайшее время?       — Именно так, мисс Паркинсон, — Северус даже не посмотрел на меня перед ответом. — Мы решим данный вопрос до конца июня.       Я моргнула. До конца июня оставалось две недели. Получается, это он обсуждал с братом и отцом в кабинете?       Пэнси улыбнулась первой. Быстро, неловко, но искренне.       — Здорово, профессор!       Блейз кашлянул, возвращая лицу благородную невозмутимость.       — Нам уже пора. Хорошего дня, профессор. — Он повернулся ко мне. — Мисс Малфой.       — Пока, ребята. Теодор, передавай маме привет.       Нотт удивлённо вскинул брови.       — Конечно, мисс Малфой. До свидания.       — До свидания, — Пэнси бросила ещё один быстрый взгляд на лестницу к комнатам Драко и первой пошла к двери.       Я проводила их до выхода. Три тёмные мантии исчезли за порогом, в холле стало тише. За окнами сад сиял зеленью, на мрамор ложились мягкие пятна света.       — Кажется, они по тебе соскучились.       Северус подошёл ближе, встал рядом и тоже посмотрел на закрывшуюся дверь.       — Они вместе с Драко были лучшими учениками на моём потоке.       — И считают тебя хорошим деканом.       — Я тоже считаю себя хорошим деканом. По крайней мере, свои обязанности я исполнял как положено.       — Охотно верю.       Он скосил на меня взгляд.       — Ты удивлена?       — Тем, что ты хороший преподаватель? Нет. Тем, что ты продолжаешь делать вид, словно дети тебя не любят? Немного.       — Ученики редко любят строгих преподавателей.       — Зато помнят тех, кто не бросил их, когда стало страшно.       Его лицо закрылось. Ненадолго, но достаточно, чтобы я поняла, что туда сейчас лучше не лезть. Северус умел принимать благодарность примерно так же легко, как яд неизвестного происхождения.       Я посмотрела в окно. Сад выглядел невозможно мирным. Ровные дорожки, подстриженные кусты, тонкие струи фонтана. Всё ухоженное, выверенное, прекрасное. А у меня в голове уже месяц жила мысль, которую нельзя было выносить на свет.       Навязчивая. Безумная. Дикая даже по моим меркам, а это, между прочим, достижение. Книги в моей комнате напомнили о той области тёмной магии, куда я когда-то собиралась залезть при необходимости. Запретная теория души. Посмертные отпечатки. Связь сознания, памяти и магического следа. В юности я думала освоить это ради войны с Реддлом. В некотором смысле освоила.       Северус заметил моё молчание. Подошёл ближе, плечо коснулось моего.       — Авелин?       Я взяла его за руку, и он тут же переплёл наши пальцы без лишних вопросов.       — Северус, у меня есть идея.       Он немного помедлил.       — Какого рода?       — Тебе не понравится.       — Под эту категорию подходят многие твои идеи. Если не надо лезть на дно озера, то, в принципе, я могу подумать.       Я повернулась к нему. Сердце билось ровно, даже как-то странно ровно. Наверное, организм уже устал удивляться моим решениям и решил просто вести протокол.       — Давай воскресим Марию Адерли.