Позорище

      Моё предложение слегка выбило Северуса из равновесия. А, может, и не слегка.       — Что, прости?       Я поправила край рукава. Занятие бессмысленное, зато руки при деле.       — То самое, Северус.       Он медленно вдохнул. Очень выразительно. Наверное, так дышат люди, рядом с которыми любимая женщина предлагает начать семейную жизнь с некромантии.       — Ты предлагаешь вскрыть склеп, открыть крышку её гроба и провести ритуал, тем самым осквернив могилу дочери твоей подруги?       Я скривилась. Умеет же испортить всю малину.       — В такой трактовке звучит как-то… не очень.       — Я делюсь впечатлениями от услышанного, — Северус провёл ладонью по лицу. — Авелин, я понимаю, что у тебя болит душа за Драко. Однако… подобное лишено этических рамок. Да и некромантия по всем меркам очень тёмная наука.       — Сказал колдун, знающий о тёмных искусствах больше меня.       — Поэтому и сказал.       Неприятно, когда у мужчины такая устойчивая защита от провокаций. Можно было бы возмутиться, но он, к сожалению, попадал в цель.       Я отступила к небольшому столику у стены, коснулась пальцами отполированной крышки. Холодное дерево немного отрезвляло.       — Северус, я изучаю некромантию лет с шестнадцати. После всего случившегося могу написать научный труд. С приложениями, схемами и тревожным предисловием. К тому же Мария Адерли — потерянная душа. Она уже заняла чужое место. Значит, изначально могла быть мертва.       Он сжал переносицу двумя пальцами. Плохой знак. За ним обычно следовало либо длинное объяснение, либо короткое проклятие в адрес моей логики. Иногда всё вместе.       — Насколько мне известно, она умерла из-за магического напряжения и внутреннего кровотечения. Авелин, её тело элементарно не выдержит возвращения и дальнейших манипуляций.       — Да, но тела в склепах консервируют, чтобы они медленнее разлагались. За это время на ней, вероятно, ещё не появилось серьёзных следов трупного распада. А свежие повреждения можно залечить.       — Тело покойника не способно к регенерации.       — Если влить достаточно силы, ткани и внутренние органы можно восстановить принудительно. Практически починить. В некотором смысле она станет даже свежее, чем была.       Северус замолчал. Его недовольство осталось на месте: сжатые губы, напряжённая линия плеч, тяжёлый взгляд. Но за всем этим уже шла мысль. Осторожная, цепкая, научная. Он видел не безумную фразу, а возможную схему. И сердился на меня, на себя, на схему и, наверное, на весь мир, где подобная схема могла существовать.       — Это всё равно осквернение. И уголовно наказуемо.       — Люпин уже пообещал нам одну камеру в Азкабане. Да и кто узнает?       — Если Мария Адерли вдруг превратится в инфернала, узнают все.       Я прикусила губу. Да, это был неприятный пункт. Даже в моей внутренней таблице рисков он шёл не в графе «мелкие неудобства», а где-то между «общественный скандал» и «нас обоих сожгут вместе с домом».       — Это при худшем раскладе. Мы же хотим не поднять её из мёртвых, а вернуть душу в тело. Механика другая.       — Ты хочешь. Я пока пытаюсь тебя переубедить.       — Не очень успешно.       Он посмотрел на меня так, что любая благоразумная ведьма сразу бы раскаялась, сожгла записи и ушла вышивать салфетки. К несчастью, это не про меня.       — О, ещё один аргумент, — Северус убрал руку от лица и наклонился ко мне. — Может, мы сначала поженимся, а потом пойдём вскрывать чужие гробы?       Я задумалась. Аргумент здравый, не поспоришь.       — Тогда тело не будет таким свежим…       — Авелин.       — А после можно?       Он выдохнул через нос. Судя по паузе, считал. До пяти, до десяти или до срока, после которого муж получает право запереть жену в библиотеке без секции по некромантии.       — Свадьба, Авелин, — напомнил Северус строже. — Давай думать о более насущных вещах. Я выторговал нам возвращение в Фолстон. И скромную церемонию в местной церкви. Можем написать моей матери, Ксенофилиусу, если ты хочешь, и сыграть свадьбу хоть завтра.       Фолстон. Церемония. Завтра. Я резко подняла глаза. Северус стоял всё так же ровно, но пальцы на левой руке едва заметно согнулись. Он нервничал, хотя и прятал это лучше большинства людей.       — Это… замечательно, — голос вышел мягче, чем я рассчитывала. — Я только за. Хочешь именно завтра?       Он оглядел меня с головы до ног. Взгляд задержался на мантии, волосах, туфлях, потом вернулся к лицу. В этом осмотре читалась тяжёлая мысль: если не вмешаться, я действительно пойду в церковь в первом попавшемся платье и буду считать вопрос закрытым.       — Было бы славно. Но тебе, наверное, нужно особое платье.       — Не нужно. Подойдёт любое. Кольца можем купить сейчас.       — Я уже купил.       Я моргнула. Северус сунул руку во внутренний карман мантии и достал маленькую тёмную коробочку. Он протянул её мне, и вдруг холл с лестницей, портретами, холодным мрамором и чужими шагами за дверью стал очень далёким.       Крышка открылась с мягким щелчком. Внутри лежали два серебряных кольца. Без огромных камней. Без демонстрации достатка. Тонкая работа, спокойный блеск, чистая линия. Я провела пальцем по женскому кольцу и ощутила под кожей знакомую вязь чар. Плотную, аккуратную, до боли заботливую.       — И успел зачаровать твоё на предупреждение об опасности. Мой прошлый оберег ты носила не так часто. Но надеюсь, его ты будешь носить всегда.       Горло сжалось. Великолепно. Я пережила семейные документы, а сейчас едва держалась из-за серебряного кольца. Хотя, если подумать, кольцо от Северуса Снейпа вполне заслуживало подобной реакции.       — Конечно, Северус.       Он поднял взгляд. Внимательный. Осторожный. Мягкий настолько, что я на миг забыла, зачем вообще людям нужен воздух. Пришлось кашлянуть, чтобы вернуть себе остатки достоинства.       — Я могу тоже зачаровать твоё?       — Естественно.       Я взяла мужское кольцо. Оно легло на ладонь чуть тяжелее, быстро согрелось от кожи. Магия послушно отозвалась под пальцами. Я провела над серебром двумя пальцами, вывела короткую петлю, вплела тонкую нить намерения. Чары легли без вспышки, ровно и глубоко. Северус следил за каждым движением.       — И что оно делает?       Я покрутила кольцо между пальцами.       — Оно будет слегка нагреваться, когда я буду думать о тебе.       Он моргнул. Один раз. Второй. За это выражение можно было бы отдать семейную супницу. Хотя нет. Отец расстроится.       — Какова вероятность, что… оно будет тёплым постоянно?       — Большая. Однако мимолётные и будничные мысли не в счёт. Лишь глубокие.       Северус шумно сглотнул. Лицо осталось собранным, но у глаз появилась едва заметная тень удовольствия. Мрачное благоразумие благоразумием, а чары ему понравились.       — Допустим.       Я закрыла коробочку и прижала её к себе.       — Допустим?       — Да. Однако есть неприятная новость.       Радость настороженно притихла.       — Какая?       Северус поджал губы. Дурной знак.       — Люциус хочет устроить бал. В начале июля.       Несколько секунд я смотрела на него без единой мысли. Потом мысли вернулись. Все неприличные.       — Какой к чёрту бал?..       — Тот самый. Маскарад. Подать его как благотворительный вечер, но приурочить к помолвке Драко и нашей свадьбе.       Я медленно вдохнула. Бесполезно. Воздух не помог. Под кожей зашевелилась магия, горячая, злая, чёрная. Люциус, видимо, решил, что вместе с титулом ему вернулось право превращать чужую жизнь в светское мероприятие с рассадкой гостей.       — Да он… издевается. Что за цирк? Как он вообще…       — Да, — Северус шагнул ближе. — Я тоже так думаю. Поэтому торг вышел немного неравным.       — Немного?       Пальцы сомкнулись на коробочке. Кольца внутри тонко звякнули. Северус сразу взял мои руки в свои.       — Дыши, Авелин. Я понимаю, но он настаивает. Весь высший свет и новые политики очень хотят встретиться с тобой. А он, видимо, в четырёх стенах уже сходит с ума.       Встретиться. Со мной. Какая трогательная мечта. Можно поставить всем стулья, раздать чай, пирожные и краткую инструкцию: не задавать вопросов про возраст, не тыкать палочкой, не рассчитывать на вежливый ответ после третьей глупости.       Я посмотрела на его пальцы поверх моих. На коробочку с кольцами. На тёмный дым, цепляющийся за серебряную застёжку. Ярость никуда не исчезла, но сменила направление. Не на брата. На саму идею, что мою жизнь опять пытаются вставить в чужой календарь, окружить гостями, объяснить красивой целью и объявить удобной для всех. Достало.       — Северус, какие у тебя планы на вечер?       Он чуть прищурился.       — Из основного — вернуться с тобой домой.       — Тогда давай поженимся сегодня.       В холле стало очень тихо. Я сжала коробочку сильнее. Края впились в ладонь, но это даже помогло удержаться на месте. В другой день я бы отшутилась. Назвала это импульсом, местью Люциусу, желанием испортить ему удовольствие от будущего бала.       Сейчас улыбка не появилась. Я устала от решений за моей спиной. От чужих планов, чужих стратегий, чужих красивых поводов. Устала быть событием, на которое кто-то покупает билеты через знакомых.       Северус поднял руку и пригладил выбившуюся прядь у моей щеки. Пальцы задержались на волосах, скользнули к щеке.       — Авелин, я не против. Однако мне не хочется делать это кому-то назло. Даже если речь о твоём брате и его глупых идеях.       Я подняла на него глаза. Ненавижу, когда он прав в момент, где я уже придумала прекрасный побег без гостей, нарядов, родни и права Люциуса заказать оркестр.       Но была Эйлин. Ксено с Полумной. Нарцисса. Драко, если захочет прийти. Матушка, для которой платье было не тканью, а попыткой успеть туда, куда её не пустили годы и дурной нрав. Отец, недавно научившийся обнимать меня без предварительного согласования с этикетом.       — Ты прав, — я выдохнула, и дым на пальцах рассеялся тонкой чёрной пылью. — Но я правда… хочу стать твоей женой как можно скорее.       Северус повернулся к окну. И улыбнулся. Небольшая, сдержанная улыбка, но от неё сердце сделало глупый рывок и окончательно отказалось соблюдать приличия.       — Тогда, может, через три дня? Этого времени хватит, чтобы отправить письма.       Три дня. Счастье ударило так резко, что я едва не рассмеялась. Горячее, нервное, колкое. Требующее немедленно что-нибудь сделать, иначе меня разорвёт прямо посреди холла, а это создаст родным лишние хлопоты.       — Да! — Я схватила Северуса за руку и потянула к кабинету. — Пойдём, обрадуем родню.       Дверь распахнулась от моего движения. Люциус поднялся из кресла так резко, что Нарцисса едва успела убрать чашку с края стола. Отец отложил письмо. Матушка выпрямилась, уже заранее приготовившись либо к скандалу, либо к семейной трагедии в трёх актах. Брат первым нашёл голос:       — Авелин, я понимаю, что ты зла…       — Мы женимся через три дня.       Он замолчал с приоткрытым ртом. Прекрасно. За последние сутки это стало одним из моих любимых выражений его лица.       Я подняла коробочку с кольцами чуть выше, чтобы они все оценили степень серьёзности происходящего. Внутри что-то радостно подпрыгнуло. Очень неподобающе для взрослой ведьмы, но я решила не придираться к организму.       — В Фолстоне. Подробности насчёт времени напишем вам в письме.       — Три дня?!       Матушка первой вышла из общего оцепенения. Она посмотрела на коробочку, потом на меня, затем на Северуса — с таким видом, с каким обычно проверяют качество ткани на приёме у модистки.       — А платье? Костюм, украшения, организаторы? Мы не успеем…       — Ничего из этого не будет. Мы сходим и купим что-нибудь невычурное. Вдвоём.       Матушка поджала губы. О, это была не просто обида. Это был целый похоронный марш по несостоявшемуся кружеву, фамильным диадемам, белым перчаткам, списку гостей на пять пергаментов и свадебному завтраку, за который потом три поколения вспоминали бы нас в молитвах и проклятиях.       — Но, Авелин…       — Матушка, — я постаралась улыбнуться мягче. Получилось, надеюсь, не угрожающе. — Я правда не хочу торжество. Никакое. Мне хватит Северуса, нескольких близких людей и платья, в котором можно дышать.       На её лице дрогнуло что-то упрямое и печальное. Она опустила взгляд к чашке, провела пальцем по тонкому фарфоровому ободку. Цисси, видимо, решила спасти ситуацию от немедленного вмешательства материнских свадебных амбиций:       — Думаю, будет очень красиво. И мило.       Кейтлайн бросила на неё взгляд, Нарцисса спокойно взяла печенье. Предательница высшего уровня. Обожаю.       Люциус медленно сел обратно, но тут же передумал и снова поднялся. Нервная деятельность в чистом виде.       — Хочу напомнить, что мы с Нарциссой под домашним арестом.       — Только ты, дорогой.       Она произнесла это с такой невинностью, что даже отец прикрыл рот рукой. То ли кашлянул, то ли спрятал улыбку. Семейная выдержка трещала, и мне нравился этот звук.       — Цисси, — брат тут же повернул к жене голову.       — Формально это правда.       — Не волнуйся, Люци, — тон должен был быть подбадривающим, но вышел скорее издевательским. — Я поговорю с Министром. Думаю, тебе разрешат посетить церемонию в сопровождении мракоборцев.       Он поморщился.       — Как великодушно с твоей стороны, сестра.       — И безопасно для общества. Видишь, я учитываю интересы всех сторон.       Северус рядом едва заметно сжал мою руку. То ли одобрял, то ли заранее страховал от нового витка братской пикировки.       — Ладно. — Люциус провёл ладонью по волосам, выдохнул и, наконец, сел. — Хорошо. Делайте, что хотите. Но насчёт бала…       Радостное тепло внутри тут же ощетинилось.       — А вот это идиотизм. Ты знаешь, что я с детства не выношу этот парад лицемерия, и всё равно делаешь по-своему. Впрочем, своё недовольство я выскажу после свадьбы. Сейчас я настолько воодушевлена, что даже дом крушить жалко.       В кабинете стало выразительно тихо. Отец посмотрел на меня поверх письма. Матушка — на мои руки, видимо, проверяя, не пошёл ли дым. Нарцисса очень внимательно занялась печеньем. Люциус медленно перевёл взгляд на Северуса. За ним потянулись остальные. Тот выдержал общее внимание с мрачным достоинством и чуть пожал плечами.       — Не благодарите.       Я не выдержала и улыбнулась.       — В общем, ждите писем. Всем пока!       — Авелин, подо…       Я крепче сжала руку Северуса и трансгрессировала. Мэнор исчез вместе с недоговорённой фразой Люциуса, запахом полироли и семейным напряжением. Пространство сжалось, толкнуло в грудь привычным рывком — и отпустило нас в узком коридоре. Дерево под ногами. Тихие стены. Запах пыли, старых книг и дома, в котором никто не пытался превратить моё счастье в мероприятие для высшего света.       Северус удержал равновесие лучше меня, хотя я сама тянула его за руку. Он огляделся, задержал взгляд на лестнице, на двери гостиной, на крючке у входа, где раньше висела его мантия. Лицо у него стало строже. Нежнее тоже, но это он наверняка отрицал бы до последнего вздоха.       — Наверное, следовало попрощаться как следует…       Я развернулась и врезалась в него объятием. Северус сделал шаг назад, но тут же обхватил меня за спину. Я уткнулась лицом в его грудь и вдохнула: ткань мантии, зелья, дым камина, он. Вот теперь всё наконец встало на место.       — Добро пожаловать домой, Северус!       Он обнял меня в ответ — крепко, с тем сдержанным нажимом ладоней на спине, от которого внутри мгновенно становилось спокойно. Я постояла так ещё несколько секунд, уткнувшись лбом в его грудь, а потом всё же отстранилась.       Нельзя было забывать о важных вещах. К примеру, о кольцах. Я сняла туфли, торжественно прошла в гостиную и поставила коробочку на каминную полку рядом с его сертификатом Мастера Зелий. Выглядело это до невозможности правильно: серебряные кольца, строгая рамка, немного пыли на краю камина и наш дом, внезапно наполненный планами.       — Отлично. Теперь надо написать письма Эйлин и Ксено… нет, сначала сходить к местному священнику. Как вообще договариваются о церемонии бракосочетания? Блин, у нас же совсем нет продуктов. Надо сходить на рынок…       Северус подошёл сзади и обнял меня за талию. Я остановилась с поднятой рукой, уже мысленно распределяя задачи по степени срочности. Его ладони легли на живот, пальцы сомкнулись поверх ткани.       — Что?       Его дыхание коснулось моей шеи.       — Я думал, твоя жажда бурной деятельности осталась в Уилтшире.       — Когда начинаешь, остановиться трудно. И вообще… это важный день, Северус. Мы станем семьёй. По-настоящему.       Он чуть крепче прижал меня к себе.       — Ты и раньше была моей семьёй, Авелин.       Я опустила взгляд на его руки. Сердце странно сжалось: тепло, больно, радостно. Всё сразу, без всякого воспитания.       — Да, но теперь я официально буду миссис Снейп. Мне, может… — я сбилась и перещла на бормотание, — всегда этого хотелось…       Северус улыбнулся мне в шею. Я почувствовала это кожей раньше, чем успела увидеть. Затем его губы коснулись места под ухом. Один поцелуй. Второй. Я вздрогнула и схватилась пальцами за его рукав.       — Северус, подожди… ты отвлекаешь меня от важных дел.       — Мне нравится, как это звучит.       — Что? Авелин Каллиста Снейп?       — Да. Тебе идёт.       Я прикрыла глаза и запустила руку в его волосы. Тёмные пряди скользнули между пальцами, знакомые до щемящей нежности. Откинула голову назад, давая ему больше места у шеи.       — Мне… идёт быть твоей, Северус.       Его ладонь скользнула по моему бедру, сжала ткань брюк. Дыхание у него стало глубже.       — Безусловно.       Пальцы другой руки нашли верхнюю пуговицу моей блузки. Я опустила подбородок, следя за этим движением с возмутительным интересом. Пуговицы сдавались одна за другой. Северус делал это неторопливо, с таким сосредоточенным видом, словно разбирал редкий артефакт, а не портил мне график на ближайший час.       — Северус, а рынок? У нас совсем нет еды.       — После вашего поместья звучит печально. Но мы можем сходить туда позже.       Я хотела возразить. Правда хотела. Даже нашла в голове несколько убедительных аргументов про продукты, письма, священника и важность планирования.       Потом его губы прошли от плеча к уху, язык оставил горячую дорожку на коже, и вся моя аргументация покинула поле боя. Я выдохнула резче, чем собиралась, и свела колени. Северус удержал меня крепче. Одна его ладонь легла мне на грудь поверх раскрытой блузки, вторая осталась на бедре. В комнате было прохладно, но мне хватало его рук, его дыхания, его губ у моей шеи, чтобы мраморные залы Уилтшира, письма и рынок потеряли всякий авторитет.       — Ты… ты мешаешь мне быть ответственной невестой.       Он развернул меня к себе. Чёрные глаза скользнули по лицу, задержались на губах. Большой палец медленно прошёл по краю расстёгнутой блузки.       — У тебя плохо получается.       — Быть ответственной?       — Сопротивляться.       Я рассмеялась, но смех оборвался, когда он поцеловал меня. Сначала мягко. Затем глубже, настойчивее, с тем голодом, от которого у меня пальцы сами вцепились в его плечи. Северус подался вперёд, и я отступила, пока спиной не коснулась края каминной полки. Коробочка с кольцами дрогнула рядом с сертификатом.       — Осторожно, — я вскинула руку и поймала её до падения.       Северус перехватил коробочку, не отрывая взгляда от моего лица, и поставил дальше, в безопасное место.       — Да, нельзя начинать брак с повреждения колец.       — Мы ещё даже не начали брак.       — Исправим через три дня.       Он снова наклонился ко мне. На этот раз поцелуй уже не оставлял места для разумных дел. Северус прижал меня к каминной полке, но ладонь сразу подставил мне под затылок, чтобы я не ударилась о старый камень. Даже развращал он заботливо. Невыносимый человек.       Моя блузка уже была расстёгнута почти до конца, поэтому ему осталось только провести пальцами под тканью у плеч. Он потянул её вниз — медленно, не разрывая поцелуя, заставляя меня выпустить из рук его мантию. Рукав зацепился за запястье. Я попыталась вывернуться, он коротко усмехнулся мне в губы и помог, стянув ткань с одной руки, потом со второй. Блузка упала к моим ногам белым пятном.       Я тут же взялась за его мантию. С её застёжками всегда была отдельная трагедия: они держались упрямо, строго и явно считали себя частью его характера. Первую я расстегнула сама. Вторую — тоже. На третьей пальцы сбились, потому что его губы снова нашли мою шею, а рука скользнула мне за спину, по линии белья, ниже, к поясу брюк.       — Северус…       — М-м?       Его голос прозвучал прямо у кожи, и я на мгновение забыла, что собиралась предъявить.       — Ты… мешаешь.       — Да.       Никакого раскаяния. Совсем. Он сам расстегнул последнюю застёжку мантии. Тёмная ткань соскользнула с плеч и тяжело упала рядом с моей блузкой. Потом я добралась до его рубашки. Пуговицы на ней оказались милосерднее, хотя мои руки всё равно вели себя предательски. Я раскрывала ткань, пуговицу за пуговицей, а Северус смотрел на меня так внимательно, что становилось жарко ещё до прикосновений.       Когда рубашка разошлась на груди, я провела ладонями по его коже. Под пальцами напряглись мышцы. Он задержал дыхание, и это маленькое, почти незаметное поражение его выдержки ударило по мне сильнее любого откровенного жеста.       Я поцеловала его в ключицу. Потом ниже, туда, где кожа была тёплой и пахла дымом, травами и им. Он сжал мою талию, резко, почти больно, но сразу ослабил хватку.       Вот это его вечное самообладание. Даже сейчас — удержать, проверить, не сделать лишнего. Я подняла голову и укусила его за нижнюю губу. Северус выдохнул уже не так ровно.       Пока мы дошли до дивана, я наступила на свою блузку, потом задела столик у кресла, потом Северус поймал меня за талию и развернул так, что я оказалась спиной к кожаной обивке. Очень удобно. Подозрительно удобно. Уверена, он просчитывал траекторию с самого начала, коварный зельевар с инстинктами хищного шкафа.       Я села на край дивана, потянула его за раскрытую рубашку к себе. Он склонился ниже, поцеловал меня, а затем вдруг опустился передо мной на одно колено. У меня пересохло во рту.       — Что ты делаешь?       Он поднял взгляд. Чёрные глаза казались совсем тёмными.       — Снимаю помехи.       Пальцы легли на пуговицу моих брюк. И вот здесь вся моя дерзость внезапно решила покинуть помещение вместе с достоинством. Я смотрела, как он расстёгивает пуговицу, как медленно тянет вниз молнию, и почему-то не могла отвести взгляд. В этом не было ничего незнакомого. Ничего, чего он не видел бы раньше. И всё равно сердце ударило так глупо и сильно, словно мы снова делали это впервые.       Северус заметил, и его большой палец прошёл по краю расстёгнутого пояса.       — Всё хорошо?       Я сглотнула.       — Если ты сейчас остановишься, я тебя прокляну.       Он взялся за ткань у моих бёдер и потянул брюки вниз. Одной рукой. Второй придерживал меня за талию, не давая завалиться назад раньше времени. Я приподнялась, послушно, слишком быстро, а потом зачем-то вцепилась пальцами в край белья, удерживая его на месте. Глупейший жест. Совершенно бессмысленный. Он ведь всё равно снимет и его.       Северус посмотрел на мои руки. Потом на меня. На скулах проступил румянец, но взгляд стал тяжелее, внимательнее, почти опаснее.       — Передумала?       — Нет.       — Тогда зачем держишь?       Прекрасный вопрос. Жаль, мой мозг в этот момент лежал где-то рядом с блузкой.       — Из… последних остатков приличия.       Его губы дрогнули в улыбку.       — Они выглядят весьма обречённо.       С этими словами он стянул брюки ниже, до коленей, потом до щиколоток. Я упёрлась пяткой в край дивана, помогая ему, и тут же пожалела: Северус провёл ладонью по моей голени, задержался у колена, затем поднялся выше по бедру. Медленно. Так, что я сжала пальцами обивку дивана.       Брюки отправились на пол вслед за остальной тканевой трагедией. Я осталась перед ним в белье, с распущенными волосами, сбитым дыханием и руками, всё ещё бессмысленно удерживающими тонкий край ткани на бёдрах.       Северус склонился и поцеловал моё колено. Потом внутреннюю сторону бедра — выше, но не настолько, чтобы я могла обвинить его в полном отсутствии совести. Скорее в изощрённой жестокости.       — Ты… — я резко вдохнула и закрыла глаза, — издеваешься.       — Проверяю твою выдержку.       — Она умерла.       — Прискорбно.       Он поднялся, навис надо мной, и я сама потянула его ближе. Мои руки скользнули по его груди, по раскрытой рубашке, к поясу брюк. Там остановились.       Это движение почему-то всегда завораживало меня до неприличия. Не поцелуи, не расстёгнутые пуговицы, не даже его руки на моей коже — хотя там тоже имелись серьёзные основания для научного интереса. А ремень. То, как Северус опускал взгляд, как пальцы находили пряжку, как металл тихо звякал в тишине комнаты. Сдержанно. Буднично. И оттого совершенно убийственно. Он заметил, что я смотрю. И то, как я смотрю.       — Что?       — Ничего.       Северус медленно расстегнул ремень. Пряжка снова негромко щёлкнула, и у меня по спине прошла дрожь.       — Авелин.       — Я сказала, ничего.       — Ты смотришь так, словно это редкий ритуал.       — Возможно, я ценю хорошую работу с фурнитурой.       Он выдохнул коротко, почти со смехом, но пальцы уже расстёгивали пуговицу на брюках. Я лежала на диване, почти раздетая, и всё равно этот маленький жест отчего-то казался самым откровенным. Северус Снейп, собранный, строгий, язвительный, расстёгивал ремень у меня перед глазами, и мир окончательно терял связь с приличиями.       Он снял рубашку уже без моей помощи. Бросил её на спинку дивана, хотя промахнулся, и ткань соскользнула на пол. Я не удержалась и улыбнулась.       — Минус десять баллов за точность.       — Я вообще-то сильно отвлечён.       — Чем конкретно?       Он опустился надо мной, уперевшись рукой в диван рядом с моей головой. Второй коснулся моих пальцев на белье.       — Твоими последними остатками приличия.       Я хотела ответить. Даже открыла рот. Но Северус поцеловал меня, и ответ получился уже совсем не словами.       Он убрал мои руки мягко, но непреклонно, переплёл наши пальцы и отвёл их выше, к моей груди. Не спеша, давая время остановить, возмутиться, пошутить, спрятаться за привычную болтовню. Я не остановила и выгнулась к нему, когда его губы снова спустились к шее, к ключицам, ниже, по коже, оставляя влажные горячие следы.       Бельё продержалось недолго. Не героически, прямо скажем. Но Северус не торопился, и это сводило с ума сильнее всего. Он не рвал, не срывал, не превращал желание в грубость. Он расстёгивал, стягивал, освобождал кожу так осторожно, словно каждое движение требовало отдельного разрешения. И я давала его — дыханием, пальцами в его волосах, коленями, которые сами разошлись шире, когда он устроился ближе.       — Ты точно… хорошо себя чувствуешь? — выдохнул он у моего плеча. Нет, вопрос понятный. Последнюю неделю в Уилтшире мне было крайне плохо, что вынудило его самостоятельно варить для меня обезболивающие настои. Чёртовы консервирующие чары и их последствия для женского организма.       Я сжала его лицо ладонями и заставила посмотреть на меня.       — Северус, если ты спросишь ещё раз, я начну подозревать, что ты хочешь поговорить о здоровье больше, чем обо мне.       — Неверное подозрение.       — Докажи.       Он доказал достаточно резко и убедительно, чтобы я перестала следить за тем, где лежит одежда, как давно погасла нормальная мыслительная деятельность и в какой момент рынок окончательно превратился в мифическое место из прошлой жизни.       Остались только его руки, мой сбившийся голос, диван под спиной и его имя, застрявшее на губах. Его волосы щекотали мне щёку, дыхание срывалось у самого уха, пальцы крепко держали мою руку, а в каждом движении оставалось то самое невозможное сочетание: желание, доведённое до края, и забота, которая сводила с ума не меньше первого.

***

      Я лежала на спине и смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, как вообще работает воздух. Получалось средне. Северус устроился ниже, головой у меня на груди, одной рукой обнимая меня поперёк рёбер. Его волосы рассыпались по моей коже тёмными прядями. Я машинально перебирала их пальцами, всё ещё чувствуя в коленях дрожь.       Он дышал медленно, глубоко. Иногда губы едва касались моей груди — не поцелуем даже, а остатком близости, ленивым и тёплым. На полу вокруг дивана лежали блузка, мантия, мои брюки, его брюки, его рубашка и ещё несколько вещественных доказательств того, что подготовка к свадьбе приняла неожиданный оборот. Я провела пальцем по его плечу и лениво вздохнула.       — Кажется, теперь нужна ванная. Мы… немного испачкались.       Северус хмыкнул мне в кожу, и этот звук прошёл по телу новым предательским теплом. Потом он поднял голову. Волосы упали ему на лицо, губы были припухшими, взгляд — сонным и довольным настолько, что рынок окончательно потерял шанс стать главным событием дня.       — Ты абсолютно права.       Он вдруг поднялся, подхватил меня на руки, и я машинально обвила его шею.       — Ты хочешь… вместе?       Северус понёс меня к узкой двери ванной. По дороге его нога задела брошенную на пол блузку, и я проводила её взглядом с запоздалым сочувствием. Утром она ещё была приличной вещью. День явно не задался.       — Кажется, я открыл в себе пристрастие к совместным купаниям.       Я прижалась щекой к его плечу.       — Если мне не изменяет память, ты и раньше никогда не был против.       — Не исключаю.       После этого день окончательно потерял форму. Сначала была ванная — тёплая вода, мокрые волосы Северуса, его ладонь на моей спине и моё героическое намерение вспомнить про рынок, письма и священника. Намерение погибло в пене без особого сопротивления. Потом мы всё-таки выбрались из дома, потому что даже будущие супруги нуждаются в хлебе, сыре и чём-нибудь к чаю, если не планируют питаться романтическим воздухом.       Фолстон оказался куда спокойнее магического Лондона и куда милосерднее газет. Здесь не на каждом углу читали «Пророк», а потому люди смотрели на меня не с жадным любопытством, а с обычной деревенской настороженностью: новая женщина мрачного мужчины подозрительно похожа на ту, что похоронили много лет назад.       Несколько пожилых продавцов всё же узнали меня. Одна ведьма у прилавка с овощами перекрестилась, другая сунула нам лишнюю связку зелени и пожелала «не попадать больше в газеты по трагическим поводам». Я поблагодарила её так искренне, что Северус потом весь путь до дома смотрел на меня с подозрительным удовлетворением. Видимо, решил, что у меня всё-таки имеются зачатки социальной адаптации.       К вечеру кухня наполнилась запахом хлеба, чая и яблочного пирога, купленного под моим выразительным взглядом. Я разложила на столе пергаменты, чернила и конверты, впервые за день почувствовав не боевое возбуждение, а странную, щекочущую суету перед чем-то большим и настоящим.       Письмо Эйлин далось труднее прочих. Хотелось написать тепло, но не навязчиво; уважительно, но без фамильной деревянности; коротко, но так, чтобы она поняла: мы правда хотим видеть её. В какой-то момент я поймала себя на том, что уже третий раз переписываю одну фразу, и раздражённо отложила перо. Северус, проходя мимо, поставил рядом чашку чая и поцеловал меня в висок. За это я едва не простила ему весь будущий скепсис по поводу моих исследовательских планов.       Ксено и Полумне писать было легче. Ксено, наверное, пришёл бы на церемонию с самодельным брачным амулетом из пробок и объяснением, что он отгоняет завистливых нарглов. И я бы даже не удивилась. Возможно, обрадовалась бы.       Потом передо мной остался лишний конверт. Я долго держала его в руках, водя пальцем по краю. Глупо было думать о письме Регулусу. Некуда отправлять, некому читать, некого приглашать. Но мысль о том, что он никогда не увидит этот день, оказалась острее, чем я ожидала. Не громкой болью, а тонким уколом под рёбра.       Я отложила пустой конверт отдельно. Когда-нибудь, если мне удастся разобраться с той невозможной задачей с Марией Адерли, я найду и его. Могилу. След. Любой остаток присутствия в мире. Регулус заслуживал места, куда можно прийти. Не ради красивого жеста. Ради простого человеческого права не исчезнуть без следа.       Последним стало письмо Елене. Короткое, осторожное, без надежды на согласие. Я понимала, что у неё траур, и чужая свадьба вряд ли входила в список событий, способных вернуть ей силы. Всё равно не пригласить её я не могла. Это было бы хуже.       Когда письма высохли, выяснилась новая бытовая трагедия: совы у нас не было. Сепия жила с Эйлин, да и в свои годы уже заслуживала мягкую подушку, а не свадебный марафон по всей Британии. Значит, почта. На следующий день.       Утром Фолстон пах мокрыми листьями и свежим хлебом из соседнего дома. На почте меня рассматривали куда дольше, чем письма, но вслух никто ничего неприличного не произнёс. Это уже можно было считать успехом. Северус расплатился за доставку, я ещё раз проверила адреса, и мы пошли домой с чувством людей, совершивших важный административный подвиг. Даже хлеб по дороге купили.       У ворот стояли две фигуры. Невысокая — в аккуратной мантии, с серебристыми волосами. Высокая — строгая, прямая, в зелёном, со шляпой в руках.       — Профессор Флитвик, — я замедлила шаг. — Профессор МакГонагалл…       Северус рядом тоже остановился. Его плечи на миг напряглись, затем он выровнял спину. Старые школьные привычки, видимо, не умирают даже после войны. Флитвик смотрел на меня так, что сразу стало понятно: он собирался держаться достойно, но план провалился ещё у ворот.       — Авелин…       Он быстро подошёл и обнял меня. Неловко, крепко, с такой искренней дрожью в руках, что я растерялась и едва не выронила бумажный пакет с хлебом.       — Моя девочка… так ты и правда жива.       — Профессор…       Я осторожно положила ладони ему на плечи. Маленький, строгий, добрый Флитвик, когда-то веривший в мои заклинания сильнее, чем половина моей семьи. Удивительно, сколько людей помнили меня без всякой выгоды.       — Филиус, ну что ты в самом деле? — МакГонагалл поправила очки. Глаза у неё блестели, но голос держался твёрдо. — Ты же видел газеты. Не смущай их.       Флитвик отстранился и достал белый платочек.       — Газеты имеют неприятную привычку ошибаться в важных вещах.       Я улыбнулась. Неровно, зато честно.       — Я тоже рада вас видеть, профессор.       Северус отпер дверь, и мы провели их в дом. Гостиная после вчерашнего беспорядка выглядела прилично: диван приведён в порядок, мантии убраны, коробочка с кольцами стояла на камине рядом с сертификатом Мастера Зелий. МакГонагалл заметила её и деликатно отвела взгляд. Флитвик заметил тоже и просиял так, что мне захотелось спрятаться за чайником.       Северус занялся чаем с таким видом, словно бывшие коллеги в гостиной для него опаснее заседания Визенгамота. Я помогла расставить чашки, хотя постоянно ловила себя на желании поправить волосы, рукав, скатерть и вообще всю гостиную целиком.       МакГонагалл держала чашку обеими руками. Пальцы постукивали по фарфору.       — Северус, я должна извиниться.       Он стоял у плиты и на миг поднял взгляд от чайника.       — За что именно?       — За ту дуэль. И за многое из того, что прозвучало в тот день. — МакГонагалл выпрямилась. — Ты мог всё рассказать. Мог попросить помощи.       В комнате стало тише. Флитвик опустил взгляд в чашку. Я обхватила ладонями горячий фарфор и заставила себя молчать. Северус терпеть не мог, когда за него начинали сражаться без приглашения. Я, конечно, периодически нарушала это правило, но сейчас он справлялся сам.       — Это было бы проблематично.       МакГонагалл поджала губы.       — Потому что ты считал, что я не поверю?       — Потому что чем меньше людей знали, тем выше шанс, что план доживёт до конца.       Она сжала губы. Ответ ей не понравился, но спорить было трудно.       — А дуэль была неплохой, — добавил он после короткой паузы.       Я прикрыла рот чашкой. Флитвик издал подозрительный смешок. МакГонагалл посмотрела на Северуса поверх очков, и в её взгляде наконец появилось знакомое профессорское раздражение.       — Рада, что ты оценил.       — Было бы невежливо не отметить качество исполнения.       Я хмыкнула. Флитвик поставил чашку.       — Мы приходили несколько раз. После газет подумали, что вы могли вернуться сюда. В Мэнор идти не хотелось.       — Очень здравое решение, — не удержалась я. — Там сейчас повышенная концентрация семейных обсуждений.       — И Люциуса, — сухо добавила МакГонагалл.       — Тут не поспоришь.       Северус бросил на меня предупреждающий взгляд. Бесполезно. Она первая начала.       — Мы прочитали, что он снова глава рода, — МакГонагалл чуть смягчилась. — Поэтому решили, что тебя уже не будут удерживать в Уилтшире документами и срочными делами.       Я покосилась на коробочку с кольцами.       — В ближайшие три дня точно нет.       Флитвик улыбнулся так широко, что я тут же пожалела о формулировке. МакГонагалл отставила чашку.       — Вообще, мы хотели обсудить ещё один вопрос. Северус… ты бы не хотел снова преподавать Защиту от Тёмных искусств? И быть деканом Слизерина?       Северус застыл. Всего на миг, но я почувствовала это всем телом, потому что его рука задержалась на спинке моего стула, и пальцы вдруг перестали двигаться.       Затем он повернулся ко мне, и я не сдержала улыбку. Хогвартс. Защита. Слизерин. Возможность вернуться туда не тайным надзирателем в мантии директора, а преподавателем. Просто преподавателем. Жить дома, уходить утром, возвращаться вечером, ругаться на учеников, проверять работы и ворчать на шумных детей за завтраком.       — Это любезно с вашей стороны. Но вряд ли студенты…       Флитвик оживился, подавшись вперёд.       — Об этом просили многие студенты и их родители. Конечно, мы и сами хотели тебе предложить. Но они… были весьма настойчивы.       — Неожиданно — Северус нахмурился. — Мне нужно подумать. Я не хочу постоянно жить в Хогвартсе, как раньше. И мне нужно больше свободного времени. На личную жизнь.       Последняя фраза далась ему с таким усилием, что мне захотелось аплодировать. Или поцеловать. При профессорах второй вариант был рискованным.       — Это мы тоже хотели обсудить с вами, — МакГонагалл переглянулась с Флитвиком.       Я насторожилась. Флитвик повернулся ко мне. Улыбка у него стала мягкой и немного виноватой.       — Авелин, я уже немного в возрасте…       — Вы прекрасно выглядите, профессор.       — Спасибо, дорогая. Но с прежней нагрузкой, боюсь, не справлюсь. Ты бы не хотела… вести Заклинания у старших курсов?       Я поставила чашку на блюдце громче, чем планировала.       — Что?       Северус тоже посмотрел на Флитвика. У него на лице появилось знакомое выражение: интерес, сомнение и желание проверить, не пропущена ли важная часть инструкции.       Я и преподавание. Опыт имелся, конечно. Правда, в основном я учила взрослых убийц противостоять мракоборцам и не умирать раньше времени. Немного не та педагогическая база, на которую рассчитывают родители студентов.       — Ты была лучшей ученицей на своём потоке, — Флитвик смотрел на меня с такой уверенностью, что захотелось спрятаться за Северуса. — И, насколько мне известно, до сих пор занимаешься наукой.       — Это так. Однако, профессор… я колдую без палочки. Как я могу учить студентов?       — Авелин, — он подошёл и взял мою руку в обе ладони. Маленькие пальцы легли поверх моих бережно, но крепко. — Какая разница, как ты колдуешь, если ты делаешь это хорошо? И лучше многих взрослых волшебников?       Горло сдавило, и я уставилась на наши руки. На его профессорскую мантию, крошечную пуговицу у запястья. На что угодно, лишь бы не расплакаться перед человеком, который когда-то оставлял меня после уроков, а потом хвалил за формулы, способные подпалить половину коридора.       — Спасибо.       — Это правда, — ладонь Северуса легла мне на плечо, позволяя не рассыпаться окончательно. — Однако Министерство может быть против… Авелин обязали встать на учёт магического контроля.       МакГонагалл фыркнула — строго, по-шотландски и с презрением к бюрократии.       — Преподавательский состав Хогвартса может за неё поручиться. К тому же речь о старших курсах, а не о первокурсниках. Бумаг избежать не выйдет, но Дамблдор в своё время приглашал и более опасные кадры.       Намёк был прозрачным. Спорить трудно. Я, по крайней мере, не превращалась в полную луну и не кусалась.       Я разгладила складку на юбке. Сердце билось быстро, глупо и совсем не по-взрослому. Хогвартс. Заклинания. Северус рядом. Последний пункт решил больше, чем вся моя рассудительность.       — Я не против, — я нащупала его руку и переплела наши пальцы. — Если… Северус тоже этого хочет.       Он погладил мои костяшки.       — Мне всё-таки нужно чем-то заниматься и зарабатывать на жизнь. И если моя… супруга будет рядом, я не против вернуться к своей должности.       Я смотрела на его профиль и с трудом удерживала улыбку. Северус произнёс это собранно, даже мрачно. Но на паузе мелькнуло такое осторожное довольство, что церемонию снова захотелось перенести на пораньше.       — Прекрасно, — Флитвик полез за платком. — Просто прекрасно.       — Филиус, — МакГонагалл вздохнула, но губы у неё смягчились.       Разговор о должностях как-то сам распался на уточнения: нагрузка, старшие курсы, время после свадьбы, письмо в Попечительский совет, возможные проверки Министерства. Всё это звучало пугающе официально, но в глубине души уже разливалось странное тепло. Будущее внезапно перестало выглядеть пустым коридором. В нём появились расписание, классы, ученики и раздражённый Северус рядом за преподавательским столом.       Когда гости поднялись, мы с ним одновременно переглянулись у двери. Вид у нас, наверное, был одинаково неловкий: два взрослых человека, внезапно не знающие, как прилично пригласить бывших профессоров на собственную свадьбу.       — Кстати… — я поправила рукав мантии на крючке. — Наша церемония будет через три дня. Здесь, в Фолстоне. Скромная. Если вы сможете прийти, мы будем рады.       Северус прочистил горло.       — И если сможете передать остальным преподавателям. Профессору Стебель. Хагриду. Слизнорту.       МакГонагалл посмотрела на нас обоих, и лицо у неё стало удивительно тёплым.       — Мы обязательно придём.       Флитвик опять промокнул глаза.       — И передадим. Хотя Слизнорт, боюсь, явится с речью на двадцать минут.       — Значит, посадим его подальше от места, где можно встать и её произнести, — Северус нахмурился с полной серьёзностью.       — Это невозможно, — МакГонагалл надела шляпу. — Гораций найдёт такое место даже в чулане.       Я впервые за весь визит рассмеялась свободно. Флитвик улыбнулся, сжал мою руку на прощание и шагнул к крыльцу. МакГонагалл уже была у двери, когда вдруг остановилась.       — Совсем забыла.       Она достала из внутреннего кармана небольшую живую фотографию.       — Нашла её в столе кабинета директора. Хотела вернуть.       Фотография легла мне в ладонь. На плотной глянцевой бумаге двигались две фигуры. Приём Слизнорта. 1976 год. Я — в нарядном чёрном платье, с волосами, убранными от лица. Рядом Северус. Моложе, острее, напряжённее. И смотрит не в объектив. На меня. А затем я украдкой смотрю на него и смущаюсь в бокал с вином. Тот самый день.       — Ничего себе…       Я повернулась к нему.       — Откуда это?       — Слизнорт подарил, — Северус смущённо отвёл взгляд.       — Как здорово… У нас почти нет совместных фотографий. Надо поставить в рамку.       МакГонагалл задержала на нём внимательный взгляд, затем кивнула мне.       — Тогда до встречи.       Они ушли по дорожке к воротам. Я закрыла дверь и осталась в прихожей с фотографией в руках. Дом снова стал тихим. На снимке юная я что-то говорила юному Северусу, а он пытался спрятать смущение за недовольным видом. Пытался плохо. Уши выдавали его с поразительной честностью.       — Ты хранил её?       Северус подошёл и осторожно забрал фотографию из моих рук. Большой палец прошёл по краю снимка, не задевая движущиеся фигуры.       — Конечно. В тот день всё началось. И я мог… снова смотреть на твою улыбку.       Я моргнула. Бесполезно. Глаза защипало, и слеза всё равно сорвалась вниз. Я быстро вытерла щёку ладонью, потом вторую. Организм вёл себя безобразно. Сегодня уже не впервые.       — Не плачь, Авелин, — Северус сразу поднял голову. — Я… теряюсь, когда ты плачешь.       — Это слёзы счастья.       Он приблизился и обнял меня.       — Тем более. — Его губы задержались у линии волос. — Хотя… ладно.       Письмо от Елены пришло ближе к вечеру. Светлая сипуха постучала в кухонное окно, отдала письмо и улетела в сторону дороги. Конверт был простой, без лишних завитков. Я провела пальцем по краю, уже зная ответ.       Елена благодарила за приглашение. Писала ровно, сдержанно, аккуратным почерком, но между строк чувствовалась усталость. Пока она не могла посещать подобные мероприятия. Ей было жаль.       Я сложила письмо и какое-то время держала его в ладони. Жаль было мне. Не за отказ. За то, что ей вообще приходилось подбирать вежливые фразы там, где никакие фразы не помогали. Наверное, правильно, что она осталась дома. Чужая свадьба не лечит дыру в груди. В лучшем случае ненадолго прикрывает её красивой салфеткой, под которую всё равно просачивается кровь.       Следующие часы прошли в переговорах. Северус каким-то невозможным образом договорился с местным священником, магическим регистратором и Министерством, не повысив голос ни разу. Это само по себе тянуло на отдельное чудо. По части Люциуса вышло сложнее: конвой мракоборцев, временное разрешение на выход из дома, ограничение маршрута, запрет на самостоятельную трансгрессию и ещё несколько пунктов, от которых мой брат наверняка будет выглядеть так, словно его заставили явиться на собственную казнь в неподходящих перчатках.       Я великодушно решила не мешать. Если Люциус хотел бал, пусть теперь тоже насладится бумажной стороной семейного счастья.       С нарядами всё оказалось проще. У Северуса, конечно. Он выбрал классический чёрный костюм, белую рубашку и жилет без лишней вычурности. Магазин на Косой аллее был небольшим, но дорогим до оскорбления здравого смысла: тёмное дерево, зеркала в резных рамах, рулоны ткани на полках и продавщица с видом женщины, способной определить размер, происхождение и годовой доход клиента по одному взгляду на плечи. Пожилая продавщица пыталась предложить ему серебряную вышивку по лацканам, но получила такой взгляд, что сразу вспомнила о достоинствах лаконичного кроя.       Костюм сел на него превосходно. Я стояла у стены и старалась не улыбаться чересчур довольно. Северус в хорошем костюме выглядел опасно до неприличия. Узкая линия талии, длинные ноги, строгие плечи, тёмные волосы у лица. Если бы рядом не было продавщицы, я бы наверняка забыла, что мы пришли сюда по делу, а не реализовать несколько сцен из тех книжек, что я с таким усердием читала раньше.       — Прекрасный выбор, мистер Снейп, — продавщица смахнула невидимую пылинку с рукава. — Очень элегантно.       Северус бросил на меня короткий взгляд. Я изобразила полную невиновность. Получилось слабо, судя по тому, как он прищурился.       С моим платьем всё должно было затянуться на долгие часы. По законам жанра мне полагалось страдать среди кружев, корсетов, жемчуга, рукавов, фаты и матушкиного воображаемого голоса: «Авелин, свадьба бывает один раз, нельзя выглядеть так, словно ты собралась на прогулку».       Но я увидела его почти сразу. Белый атлас. Чистая линия. Короткие рукава. Открытые плечи. Мягкий вырез, гладкая ткань, юбка без пышного безумия. Никаких кружевных зарослей, никаких блестящих камней, никаких попыток превратить меня в праздничный торт.       Матушка бы страдала. Мне понравилось. Я взяла платье и скрылась в примерочной, пока продавщица не успела принести ещё десять вариантов «для сравнения». Атлас прохладно скользнул по коже. Застёжка на спине поддалась не с первой попытки, волосы зацепились за край выреза, и я сердито выдохнула, пытаясь привести себя в порядок без посторонней помощи.       В зеркале появилась женщина в белом платье, и я как будто остолбенела. Странно. Очень странно. Не плохо. Совсем нет. Просто отражение выглядело спокойнее, чем я чувствовала себя внутри. Светлая ткань подчёркивала волосы, глаза, тонкую линию ключиц. Никакой фамильной тяжести, никакой демонстрации статуса. Просто платье, в котором можно подойти к Северусу и произнести клятву, не запнувшись о шлейф.       Я поправила рукав, вдохнула глубже и вышла. Северус стоял у окна, просматривая какую-то брошюру с мужскими аксессуарами. При моём появлении поднял взгляд. И замолчал. Лицо стало непроницаемым настолько, что я мгновенно занервничала и чуть не схватилась за юбку.       — Ну… как? Мне идёт?       Продавщица всплеснула руками раньше, чем он успел снова ожить.       — Мисс Малфой, вы прекрасно выглядите! Думаю, мистер Снейп потерял дар речи.       Я перевела взгляд на Северуса. И вот тут он смутился — взгляд ушёл в сторону, пальцы сжали край брошюры, на скулах выступил слабый румянец. Моя тревога тут же растаяла, уступив место чему-то тёплому и почти смешному.       — Нет. Не потерял. — Он всё же посмотрел на меня. Уже прямо. — Ты… прекрасна.       Сердце предательски подпрыгнуло. Я опустила глаза на атлас, потом снова подняла их на него. Улыбка сама появилась на губах, мягкая, смущённая, совершенно непригодная для защиты от чего бы то ни было.       На следующее утро мы опаздывали. Я поняла это не по часам. Часы в доме, кажется, из солидарности с невестой решили не портить мне жизнь и тикали почти беззвучно. Зато сердце отрабатывало за них троих: в рёбрах гремело так, что можно было отменять церковный колокол.       Туфли исчезли. Букет даже не успел появиться. Коробочку с кольцами я за последние десять минут проверила столько раз, что серебро внутри, вероятно, уже устало от моего недоверия. Она лежала то на столике в прихожей, то в моей ладони, то снова на столике, потому что держать её было страшно, а выпускать из рук — ещё страшнее.       Северус стоял в прихожей и пытался справиться с галстуком. Очень сосредоточенно. Так, как иной волшебник готовился бы обезвреживать проклятый артефакт.       Галстук, судя по всему, имел взгляды на независимость. Чёрная ткань упрямо съезжала набок, пальцы Северуса двигались резче обычного, и от этого его строгий вид становился почти трогательным. Я на секунду забыла про туфли. Потом вспомнила всё сразу.       — Туфли, Северус! Где эти чёртовы туфли?! А букет?!       Он поднял на меня взгляд через отражение и закатил глаза.       — Букет…       — Да. Цветы. Невеста держит их в руках, чтобы не начать хвататься за стены, жениха и ближайших родственников.       Северус наконец затянул узел, посмотрел на результат с явным недоверием и поправил воротник.       — Ты и с букетом будешь хвататься за всё перечисленное.       — Сейчас не время для точных замечаний.       Я попыталась пройти мимо него к гостиной, зацепилась подолом за ножку столика и остановилась с достоинством человека, которого только что пыталась убить мебель. Коробочка с кольцами опасно качнулась на краю. Я успела прижать её ладонью, прежде чем она решила присоединиться к туфлям в заговоре против свадьбы.       Северус бросил взгляд на дверь, на часы, снова на меня. В этом взгляде мелькнула суровая готовность мужчины, способного за полминуты сделать то, о чём мы забыли за три дня.              — Жди здесь.       — Хорошо... Но ты же не уйдёшь с концами, правда?       Северус не ответил, но одарил меня взглядом, в котором смешались укор, терпение и что-то удивительно домашнее, после чего вышел в сад.       Я осталась в прихожей одна. Три секунды честно ждала. Потом пошла искать туфли. Нашлись они под креслом в гостиной, носками в разные стороны, словно ночью пытались сбежать и поссорились на полпути. Как они туда попали, оставалось вопросом к мирозданию и, возможно, к нашему вчерашнему состоянию после повторной примерки.       Я села прямо на край кресла, натянула одну туфлю, потом вторую. Атлас платья скользнул по коленям, подол лёг неправильно, я потянулась его поправить и едва опять не выронила коробочку с кольцами. Серебристый угол блеснул у самого пола. Я поймала её на вдохе, прижала к груди и несколько мгновений сидела неподвижно. Если сегодня я никого случайно не прокляну, день уже можно считать успешным.       За дверью послышались шаги. Северус вернулся с букетом. Небольшим, аккуратным, собранным из садовых цветов: белых, бледно-синих, сиреневых, с тонкими зелёными ветками. На лепестках ещё держалась утренняя влага. Несколько капель сорвались на его пальцы, и он, кажется, даже не заметил.       — Так пойдёт?       Я взяла букет обеими руками, отдав ему коробочку. Северус тут же спрятал её в карман, проверил движение ткани ладонью и только после этого отпустил.       Никаких редких оранжерейных сортов. Никакой фамильной роскоши. Цветы из нашего сада, собранные его руками за тридцать секунд до трансгрессии. Чуть влажные, живые, пахнущие травой, утренним воздухом и домом. Лучшего варианта, пожалуй, не существовало.       Я провела большим пальцем по тонкому стеблю, чувствуя, как нервная дрожь в руках понемногу отступает.       — Ого… Да ты почти флорист.       — Это обсудим потом.       Я улыбнулась, вложила пальцы в его руку и крепче прижала букет к груди. Пространство сжалось. На мгновение под ногами исчез пол прихожей, запах дома, знакомое тепло его ладони. Потом воздух расправился влажной травой, холодком камня и утренним светом.       Старая церковь стояла на краю Фолстона, за низкой каменной оградой. Узкие окна, плющ на стене, деревянная дверь, мокрая зелень у дорожки. Небольшая волшебная католическая церковь, где, как объяснил Северус, местные семьи заключали браки по смешанному обряду: немного магии, немного старой веры, немного здравого смысла. Последнего, на мой взгляд, всегда не хватало, но сегодня я была готова простить миру многое.       Пальцы Северуса на секунду крепче сомкнулись на моих, словно он проверял, здесь ли я, на месте ли букет, не собираюсь ли я передумать и трансгрессировать обратно в прихожую. Я не собиралась. Хотя сердце, кажется, ещё не получило соответствующего уведомления.       У ограды уже собрались гости. Все, кроме Драко. Мысль кольнула быстро и остро, но я не дала ей развернуться. Если он не смог — значит, не смог. Насилие над чужим горем в день свадьбы всё равно оставалось насилием, даже с красивым приглашением и белыми цветами.       Нарцисса первой заметила нас и сразу улыбнулась. Она стояла у самой дорожки, в светлой мантии, идеально собранная и всё равно почему-то очень домашняя. Её улыбка дрогнула на секунду, когда взгляд скользнул по моему платью, букету, руке Северуса в моей ладони.       — Авелин… — она подошла ближе, легко коснулась моего локтя. — Ты прекрасна.       — Спасибо, Цисси.       Нарцисса сжала мой локоть чуть крепче, чем требовалось по этикету, и тут же отпустила, чтобы не смять ткань. Матушка стояла рядом с платком в руке. Посмотрела на платье, на короткие рукава, на гладкий атлас без кружевного безумия. Её взгляд прошёлся по швам с той самой профессиональной скорбью женщины, которой не дали пришить хотя бы три слоя драгоценного кошмара. Я уже приготовилась к последнему материнскому удару по минимализму.       — Так скромно… — выдохнула она.       — Матушка…       Она подняла влажные глаза.       — Но тебе очень идёт.       Я шагнула к ней, и она осторожно поцеловала меня в щёку. Платок пах её духами, лёгкой пудрой и чем-то совсем старым, почти детским, от чего в груди неприятно потеплело.       — Ты точно… счастлива?       — Точно.       Северус рядом едва заметно выпрямился. Не от гордости — он вряд ли позволил бы себе настолько очевидную роскошь, — но его ладонь в моей стала спокойнее.       Платок в руке Кейтлайн немедленно поднялся к глазам.       — Тогда я постараюсь не портить тебе день разговорами о кружеве.       — Это лучший свадебный подарок.       Нарцисса улыбнулась шире. Люциус стоял чуть в стороне, под надзором Римуса Люпина и розоволосой мракоборки. Выглядел он так, словно само понятие «свадебный конвой» оскорбляло несколько поколений наших предков. При этом мантия сидела безупречно, волосы лежали волосок к волоску, а выражение лица сообщало миру, что если уж быть сопровождаемым мракоборцами, то хотя бы эстетично.       Девушку я помнила. Она приходила вместе с Грюмом и Люпином, когда Северуса задерживали. Тогда вокруг было слишком много чужих голосов и моего желания снести Министерство по кирпичику. Сейчас она выглядела иначе: мантия аккуратнее, волосы ярче, на лице усталое веселье человека, давно привыкшего к абсурду службы.       Я заметила кольцо у неё на пальце. Потом посмотрела на Люпина, у которого было точно такое же — с гравировкой в виде звёздочек. Римус уловил взгляд и почему-то смутился, будто женился неофициально и теперь его поймали с уликой.       — Нимфадора, — представилась она сама, протянув руку. — Но лучше так не обращаться, если хочешь сохранить праздничное настроение. Поэтому лучше Тонкс.       — Авелин. Хотя после Министерства это вряд ли новость.       Тонкс пожала мою руку крепко, без осторожного придыхания, которым многие пытались обращаться со мной после всего случившегося. Это мне сразу понравилось.       — После того дежурства Римуса я узнала две вещи: ты очень злая, когда трогают Снейпа, и тебе точно нельзя давать официальный доступ к камерам предварительного содержания.       — Справедливо.       Северус рядом сделал вид, что изучает церковную дверь. Уши у него не покраснели, но я знала этот опасно неподвижный профиль. Люпин театрально кашлянул.       — И да, мы женаты.       — Я уже поняла.       — По взгляду на кольцо?       — По тому, как ты попытался выглядеть непосредственно.       Тонкс рассмеялась и ткнула его локтем в бок.       — Видишь, Римус? Тебя читают даже не мракоборцы.       — Я работаю над этим.       Люциус сделал страдальческий вдох.       — Прекрасно. Мой конвой обсуждает семейную жизнь на свадьбе моей сестры.       — Твой конвой, дорогой, — Нарцисса поправила ему рукав парадной мантии, — сегодня ведёт себя гораздо приличнее тебя.       — Я ещё ничего не сделал.       — Поэтому я и хвалю тебя заранее.       Северус наклонился ко мне. Его дыхание коснулось виска, и я едва не улыбнулась раньше времени.       — У твоей семьи редкий талант превращать любую ситуацию в допрос с элементами салона.       — Сейчас ещё Эйлин придёт. Держись.       Он бросил на меня боковой взгляд. В нём промелькнуло что-то между обречённостью и нежностью, но отступать было поздно: мы уже стояли перед церковью, при гостях и с решимостью создать семью официально.       У церковной стены Ксено уже держал платок. Полумна стояла рядом и рассматривала мой букет с таким вниманием, что я машинально проверила, не завёлся ли среди цветов кто-нибудь редкий и клыкастый. Северус тоже посмотрел на букет — видимо, на всякий случай. После стольких лет знакомства с Лавгудами он слишком хорошо знал, что «садовые цветы» не всегда означают «безопасные цветы».       — Ава… — Ксено сделал шаг, остановился, оглядел платье, букет, моё лицо — и сдался. Нижняя губа дрогнула. — Пандора бы…       Я сама обняла его. Осторожно, с букетом сбоку.       — Знаю.       Он прижал меня крепче. Плечи у него вздрогнули, и я на секунду зажмурилась, уткнувшись щекой в его плечо. Ксено пах травами, старой бумагой и чем-то странно сладким — как всегда. Полумна тем временем деловито достала платок из его кармана и вложила ему в руку.       — Папа взял четыре. Я добавила ещё два. Профессор Флитвик уже начал расходовать запас быстрее ожидаемого.       Я обернулась. Профессор действительно стоял рядом с МакГонагалл и промокал глаза платком. При виде моего взгляда он попытался спрятать его за спину, что выглядело ещё подозрительнее: маленький профессор, большое чувство и совершенно проваленная попытка конспирации.       — Авелин, дорогая моя… — он развёл руками и тут же снова потянулся к глазам. — Ты позволишь старому профессору быть сентиментальным хотя бы в такой день?       — Позволю. Но только если вы не заставите меня плакать до церемонии.       — Постараюсь ограничиться одной фразой.       МакГонагалл поправила шляпу с большим зелёным пером. Перо дрогнуло так строго, словно тоже имело преподавательский стаж.       — Филиус под одной фразой обычно подразумевает вступление, основную часть и три заключительных замечания.       — Минерва, сегодня свадьба, — Флитвик сделал вид, что обиделся. — Не разоблачайте меня при невесте.       — Невеста училась у тебя семь лет. У неё уже давно иммунитет.       Стебель подошла следом и сжала мои ладони. Её руки были тёплыми, крепкими, с едва заметным запахом земли и листьев. От этого букет в моих пальцах вдруг стал ещё живее.       — Платье чудесное, милая. И букет хороший. Садовый, живой.       — Северус собрал.       Она посмотрела на него с таким тёплым одобрением, что он вдруг стал мрачнее.       — Очень достойно, Северус. Так и знала, что у тебя дар к флористике. Ты с таким трепетом собирал ту корзинку…       — Спасибо, профессор, — поспешил ответить он, чтобы она не сдала его с потрохами при свидетелях.       Я медленно повернула к нему голову. Он не смотрел на меня. Очень занят был воротником, небом, плющом, чем угодно, кроме моего лица.       Хагрид стоял рядом в огромном жилете с блестящими пуговицами. В руках — носовой платок размером с приличную скатерть. Он смотрел на меня так, словно боялся громко вдохнуть и испортить момент.       — Ну ты… — он шмыгнул носом. — Ну прямо… ох, Авелин.       — Хагрид, если ты заплачешь сейчас, Ксено сочтёт это вызовом.       Ксено вскинул платок с таким видом, словно был готов принять любую эмоциональную дуэль.       — Я не плачу. У меня это… от солнца.       — Оно за твоей спиной.       — Свет отражается.       — В твоём платке?       Он кивнул с такой серьёзностью, что я не выдержала и рассмеялась. Слизнорт возник рядом в бархатной мантии винного цвета и с выражением человека, уже написавшего тост в голове, причём минимум на три страницы.       — Моя дорогая Авелин! Северус! Какой день, какой поворот судьбы! Двое моих самых выдающихся…       Стебель мягко положила руку ему на предплечье.       — Гораций, не время.       — Я совсем коротко.       МакГонагалл посмотрела на него поверх очков.       — До церемонии — ни слова.       Слизнорт обиженно прижал ладонь к груди.       — Я хотел лишь выразить…       — После, — хором отозвались Флитвик, Стебель и МакГонагалл.       Я снова сдержано захихикала, прикрыв рот букетом. И именно в этот момент взгляд зацепился за фигуру у ограды. Аберфорт стоял чуть в стороне. Руки скрещены на груди, лицо суровое, взгляд цепкий. Он стоял так, будто пришёл проверить, не взорвём ли мы церковь излишней сентиментальностью.       На моё приглашение, отправленное в порыве воодушевления, он не ответил, но всё же пришёл. Это казалось маленьким чудом, хотя Аберфорт за подобную формулировку наверняка выставил бы меня за ворота. Я потянула Северуса за руку.       — Ты правда его пригласила?       — Он внёс вклад в наши отношения. Заслужил присутствовать в самый ответственный момент.       — Это сомнительное утверждение.       — Кому как.       Он вздохнул, но пошёл рядом. Неохотно, конечно. Северус вообще умел идти рядом так, будто делает огромное одолжение миру, хотя мои пальцы не отпустил.       — Ты правда пришёл, — я остановилась перед Аберфортом. — Даже не написал в ответ что-нибудь грубое.       — Решил сэкономить пергамент. Всё равно надо было проверить, что ты опять задумала.       — И как?       Аберфорт оглядел церковь, гостей, мой букет, потом Северуса. На последнем задержался чуть дольше, и он выдержал взгляд с таким выражением, словно оба молча подписали соглашение не устраивать разбор прошлого прямо у ограды.       — Шумно. Нервно. Приличнее, чем думал.       Северус чуть наклонил голову.       — Не ожидал… увидеть тебя здесь.       — Я тоже много чего не ожидал. Например, что ты на самом деле не вдовец и не убивал моего брата. Но сегодня не будем о грустном.       Северус чуть поморщился.       — Я буду считать это странным комплиментом, — он обернулся на других гостей. — А где Эйлин?       Хлопок трансгрессии почти сразу прозвучал за его спиной.       — Я опоздала?       Мама Северуса стояла на дорожке с Сепией на плече. Сплюшка выглядела старой, важной и глубоко недовольной тем, что её вытащили на людское сборище. Она распушилась, оглядела гостей круглым презрительным взглядом и щёлкнула клювом в сторону Хагрида, видимо, сочтя его подозрительно крупным элементом пейзажа.       Эйлин оглядела меня, и строгость на её лице смягчилась.       — Здравствуйте, Эйлин!       — Здравствуй, дорогая, — она подошла и поцеловала меня в щёку. — Платье тебе к лицу. Очень красивое. Без лишнего... шума.       Я улыбнулась, и почему-то именно после её слов волнение стало другим — не меньше, но ровнее. Эйлин никогда не тратила нежность впустую.       — А с твоим галстуком что? — Эйлин перевела взгляд на сына.       Северус прикрыл глаза.       — Мама…       — Ты смотрелся в зеркало перед выходом? Или, как обычно, только на Авелин?       Тонкс прыснула. Люпин сделал вид, что изучает плющ. Люциус, кажется, впервые за утро испытал искреннее удовольствие, наблюдая чужое унижение.       Я сжала губы, чтобы не улыбаться слишком очевидно. Северус заметил, и его взгляд скользнул ко мне на долю секунды — предупреждающий, совершенно бесполезный.       — Не начинай.       — Значит, второе.       Эйлин взялась за галстук, подтянула узел, разгладила воротник и стряхнула невидимую пылинку с плеча. Северус стоял смирно, но взглядом обещал мне не вспоминать это после свадьбы. Зря. Я собиралась вспоминать.       — Вот теперь можно жениться, — Эйлин отступила. — Мрачно, но достойно.       — Благодарю за столь щедрую оценку.       — Не за что.       Отец, как истинный джентльмен старой школы, подошёл поздороваться первым. Он шёл спокойно, с той самой безупречной выправкой, которая у него, кажется, не исчезала даже во сне. Трость мягко коснулась дорожки. Кейтлайн рядом чуть приподняла подбородок, внимательно наблюдая за происходящим. Я вдруг почувствовала, как Северус едва заметно напрягся. Да, встречи родителей на свадьбе — отдельный вид тёмной магии. Этого мы не продумали. Кажется, их обычно знакомят заранее.       — Здравствуй, Эйлин. Давно… не виделись.       Шум вокруг стих не сразу, но я почувствовала, как воздух стал плотнее. Даже Сепия на плече Эйлин перестала вертеть головой и уставилась на Абраксаса с подозрением старой совы, повидавшей достаточно глупостей.       — Привет, Абраксас, — Эйлин медленно повернулась к нему. Оглядела от безупречных волос до начищенных туфель, задержалась на лице. — Как видишь, у жизни интересное чувство юмора.       Мы с Северусом выразительно переглянулись.       — Вы знакомы? — Он решился спросить первым.       — Мы учились в одно время на Слизерине, — отец неловко опустил взгляд на набалдашник своей трости. — И ходили в шахматный клуб.       — Ага, — колко согласилась Эйлин. — И насколько я помню, тебе было неприятно сидеть за одним столом с нищей неказистой ведьмой.       Кейтлайн повернулась к нему с пугающей медлительностью.       — Ты был таким грубым в школе?       — Я этого не говорил, — Абраксас выпрямился. — Это был Сигнус Блэк.       — Но ты согласился, — она прищурилась, затем кивнула на нас. — А теперь мой сын женится на твоей дочери. Будем считать это маленькой местью.       Северус поднял глаза к небу.       — Эйлин, не превращай мою свадьбу в акт возмездия над школьными обидчиками.       — Я ничего не превращаю. Всё и так прекрасно сложилось без моей помощи.       Я вновь прикрыла рот букетом. Матушка тоже отвернулась, но платок у неё подозрительно дрожал.       Священник вышел на порог и пригласил всех внутрь. Гости начали заходить в церковь. Деревянные скамьи поскрипывали, под сводами поплыл шёпот. Утренний свет проходил через узкие окна цветными пятнами, ложился на каменный пол, на белые цветы у прохода, на тёмные мантии и светлые лица.       Матушка и Нарцисса сели впереди. Люциуса проводили ближе к семье; он занял место с королевским достоинством, насколько это вообще возможно под надзором Люпина и Тонкс. Римус сел сбоку от него с вежливым видом трудяги, которому поручили опасный, но хорошо воспитанный артефакт. Тонкс, наоборот, выглядела так, словно готова была этот артефакт при необходимости схватить за воротник.       Ксено сел рядом с Полумной и уже держал платок наготове. Полумна внимательно осмотрела его рукава, видимо, проверяя дополнительные запасы. Флитвик устроился с МакГонагалл, Стебель придержала шляпу Хагрида, чтобы тот не снёс ею подсвечник. Слизнорт попытался сесть у прохода, но МакГонагалл взглядом переместила его ближе к середине скамьи. Аберфорт выбрал место у задней стены, сложил руки на груди и сразу стал выглядеть так, словно оценивал церковь на прочность.       Северус задержался у входа. Шум вокруг на секунду отступил. Он взял мою руку и коснулся губами пальцев. Очень коротко. Сдержанно. Но губы у него были тёплые, и от этого простого прикосновения всё моё притворное спокойствие жалобно треснуло где-то внутри.       — Увидимся у алтаря.       Я улыбнулась. Он тоже, едва заметно, совсем коротко. Этого хватило, чтобы сердце ударило в рёбра ещё раз.       Северус зашёл внутрь. Шёл ровно, но пальцы у шва пиджака сжались на мгновение. Моё странное, упрямое, невозможное счастье стояло впереди и пыталось выглядеть так, словно свадьбы происходили с ним регулярно.       — Авелин, — отец остановился рядом.       Я повернулась. Абраксас Малфой выглядел безукоризненно: волосы уложены, мантия сидит идеально, лицо спокойно. Только пальцы сжимали перчатки сильнее обычного. Трость он отдал Люциусу, и без неё его рука на секунду показалась непривычно пустой.       — Ты позволишь… отвести тебя к алтарю?       Я растерялась. Такой простой вопрос. Без приказа, фамильной логики и попытки решить за меня. Просьба, произнесённая с осторожностью, к которой я совершенно не была готова.       — К… конечно, отец.       Я вложила ладонь в сгиб его локтя. Орган заиграл негромко. Простая мелодия поднялась под деревянные своды, дрогнула в воздухе, и пальцы сами сжались на букете. Стебли тихо хрустнули под моей ладонью. Из цветов поползла тонкая чёрная дымка. Предательница.       — Дыши глубже, — отец накрыл мою руку ладонью.       — Я… я не волнуюсь, — дымка обвила белый лепесток. Я посмотрела на неё и вздохнула. — Может, немного волнуюсь.       Он погладил меня по костяшкам. Осторожный жест. Почти робкий, насколько это вообще возможно применительно к Абраксасу Малфою.       — Ты… выбрала хорошего мужчину. Тебе не о чем тревожиться.       Я резко подняла глаза.       — Ты правда так думаешь?       — Да.       Ответ прозвучал ровно, без нажима. Тепло пришло не резко, а мягко, постепенно, где-то под сердцем.       — А ему сказать можно?       — Нет, — отрезал он мгновенно. — Северус и так смотрит на тебя так, словно уже получил главный приз столетия. Лишняя похвала сделает его совсем невыносимым.       Я тихо рассмеялась, и дымка между лепестками дрогнула и стала тоньше.       — Спасибо, отец.       Он повернулся ко мне. Взгляд стал мягче — сухо, сдержанно, на полтона, но я заметила. В нашей семье такие полтона иногда значили больше любых красивых речей.       — Идём.       Мы вошли в церковь. Свет ложился цветными пятнами на каменный пол. Пахло воском, старым деревом и ладаном. Подол платья скользнул по дорожке. Букет в руках стал тяжелее, хотя цветов в нём было совсем немного.       Матушка уже плакала. Нарцисса держала её за руку и улыбалась мне так бережно, словно одно лишнее движение могло разбить утро. Люциус сидел очень прямо, но когда наши взгляды встретились, кивнул. Коротко и ужасно гордо.       Ксено промокал глаза, Полумна передавала ему новый платок. Флитвик плакал открыто. МакГонагалл держала спину ровно, но глаза блестели. Хагрид прижимал платок к лицу, и от этого платка можно было бы сшить занавеску для маленького окна. Слизнорт сложил руки на набалдашнике трости и сиял так, словно мы вступали не в брак, а в его личную коллекцию великих достижений. Аберфорт сидел сзади, хмурый, но странно довольный.       И Северус. Он стоял у алтаря с таким напряжённым лицом, что мне захотелось одновременно рассмеяться и заплакать. Пальцы у шва пиджака на миг сжались. Взгляд — только на мне.       Мой будущий муж нервничал. Из-за маленькой церкви, моего белого платья и нескольких шагов, отделявших нас друг от друга. И, Мерлин свидетель, это было неприлично трогательно.       Отец довёл меня до алтаря. Несколько секунд они с Северусом смотрели друг на друга без старой настороженности. Абраксас взял мою руку и передал ему.       — Береги мою дочь, Северус.       Северус сжал мои пальцы. Его ладонь была крепкой, и чёрная дымка на букете почти сразу растворилась.       — С этим я справлюсь.       Отец чуть склонил голову.       — Верю.       Абраксас отошёл к матушке. Та сразу взяла его за руку и окончательно перестала изображать стойкость. Честно говоря, как будто с годами у неё стало совсем мало общего с мамой из моих воспоминаний.       Священник начал церемонию. Его голос звучал мягко, с лёгким акцентом. Фразы шли одна за другой: союз, воля, верность, дом. Я слышала их обрывками, потому что Северус держал мои руки, и это почему-то занимало большую часть моего внимания.       Когда пришло время клятв, священник кивнул Северусу. Тот вдохнул. Пальцы на моих ладонях дрогнули.       — Авелин Каллиста Малфой, — голос вышел низким, немного хриплым. У меня тут же пересохло во рту. — Я не буду обещать тебе спокойную жизнь. Во-первых, ты не поверишь. Во-вторых, я не настолько самонадеян.       По скамьям прокатился тихий смешок. Кажется, Люциус оценил честность. Северус не отвёл взгляда. Стоял прямо, собранно, но я чувствовала, как напряжение проходит через его пальцы. Каждое слово давалось ему труднее, чем любая язвительная реплика, и именно поэтому звучало так невыносимо дорого.       — Я обещаю быть рядом, когда ты ищешь ответы. Даже если вопрос уже вызывает у меня желание спрятать все книги в доме. Обещаю спорить с тобой, когда ты увлекаешься настолько, что забываешь про сон, еду и уголовное право. Обещаю напоминать тебе о пределах, хотя знаю, что ты станешь проверять их на прочность.       — Справедливое обвинение, — шепнула я.       — Я ещё не дошёл до главного.       Священник опустил глаза к книге, пряча улыбку. Северус сжал мои руки крепче.       — Я люблю тебя. Твой острый ум, твою силу, твою невозможную способность увидеть путь там, где другие видят стену. Люблю твои споры, твои идеи, даже твой талант превращать обычный день в чрезвычайное происшествие. Но больше всего — то, что рядом с тобой жизнь перестала быть чем-то, что нужно просто пережить. В ней появился смысл вернуться домой.       Я забыла, как дышать. Флитвик всхлипнул. Ксено тоже. Где-то сзади Хагрид громко втянул воздух. Матушка прижала платок к губам. Эйлин смотрела на сына с таким выражением, что мне пришлось моргнуть несколько раз подряд, иначе я бы позорно присоединилась к общему платочному бедствию. А Северус… Северус смотрел прямо на меня, и в глазах защипало.       — Если ты готова терпеть мой характер, мои книги, мою работу, мою осторожность и моё занудство в вопросах твоей безопасности и здоровья, я обещаю сделать всё, чтобы ты ни разу не пожалела о сегодняшнем выборе.       Я сглотнула. Получилось не сразу. Священник повернулся ко мне. Мой черёд. Хотя после такого можно было разве что упасть в обморок для разнообразия. Но туфли уже создали нам достаточно проблем.       — Северус Тобиас Снейп, — голос всё-таки дрогнул. Я разозлилась на себя и выпрямилась. — Я тоже не обещаю спокойную жизнь. Это было бы мошенничеством, а мы с тобой и так держимся в рамках закона с переменным успехом.       Тонкс у прохода прыснула. Люпин прикрыл рот рукой. МакГонагалл посмотрела на потолок с выражением: «я ничего не слышала».       Северус смотрел на меня так, что колени снова стали ненадёжными. Я крепче сжала его руки. Пусть теперь держит. Сам согласился.       — Я обещаю возвращаться к тебе. Из любой идеи, опасной теории, семейной проблемы и внезапной попытки исправить мир до ужина. Обещаю слушать, когда ты прав. Даже если мне придётся признать это с третьей попытки и крайне недовольным лицом.       Уголок его губ едва заметно дрогнул.       — Я люблю тебя. За невероятный ум, верность, язвительность, мягкость, чай в самые тяжёлые минуты и способность молчать так, что рядом становится легче. За то, что ты умеешь останавливать меня, не ломая. За то, что рядом с тобой я не обязана быть удобной, правильной или безопасной. Мне достаточно быть живой.       Эйлин резко отвернулась к Сепии. Матушка тихо всхлипнула. Сепия моргнула так медленно и важно, словно решила сохранить достоинство за всех присутствующих.       — Я выбираю тебя, — я вдохнула глубже. — Без долга, сделки и чужих ожиданий. Просто потому, что хочу просыпаться в нашем доме, спорить с тобой из-за книг и формул, смотреть, как ты морщишься над моими планами, и знать, что ты всё равно поставишь мне чай.       — Если план будет особенно плох, чай будет с успокоительным, — добавил он едва слышно.       — Вот за это я тебя и люблю.       По скамьям снова прошёл смешок. Люциус не выдержал:       — Авелин, это всё ещё церемония.       — Спасибо, Люци, я как раз проверяла.       Нарцисса шикнула на него, но сама улыбалась. Я снова посмотрела на Северуса. Он выглядел так, словно ещё немного — и всё-таки утащит меня из церкви, чтобы никто больше не вмешивался в происходящее.       — И да. Я обещаю не проводить сомнительные ритуалы без предварительного обсуждения.       Он моргнул.       — Этот пункт мы позже заверим печатью.       — Как пожелаешь.       Священник выглядел человеком крепкой веры и уже почти победившего смеха. Он открыл бархатную коробочку с кольцами и протянул нам. Северус взял моё. Серебро скользнуло на палец рядом с фамильным кольцом Принцев, и чары внутри отозвались мягким пульсом. Защита. Предупреждение. Его забота, спрятанная в металле так аккуратно, что у меня снова защипало глаза.       Я посмотрела на кольцо. Потом на его лицо. Северус будто ждал моей реакции и одновременно боялся её увидеть. Пальцы дрожали, когда я взяла его кольцо, и это злило до невозможности. Северус заметил, но не стал торопить.       Кольцо легло на его палец. И сразу согрелось. Он опустил взгляд, потом поднял его на меня. Священник произнёс заключительные фразы. Я слышала их сквозь шум сердца.       — Можете поцеловать невесту.       Северус задержался на миг, бросив взгляд на гостей. Да, получилось чуть больше, чем мы рассчитывали изначально. Однако если кто-то здесь и должен был окончательно испортить торжественность, то я.       Я сама поднялась на носки, обвив руками его шею и вынудив наклониться. Поцелуй получился мягким и удивительно целомудренным для людей, которым подобное обычно давалось с большим трудом. Его ладонь легла мне на щёку, пальцы коснулись виска. Я сжала букет и почувствовала, как чёрная дымка между цветами стала гуще.       Первым захлопал Хагрид. Громко, от души, чуть не оглушив ближайшую скамью. За ним Флитвик, Ксено, Стебель, Слизнорт, МакГонагалл. Тонкс громко свистнула. Люпин попытался поймать её за рукав, но сам рассмеялся. Люциус хлопал так, словно делает это исключительно достойно и по семейной обязанности, но глаза блестели. Нарцисса плакала красиво. Матушка — уже как получится. Отец стоял рядом с ней и смотрел на меня без всякой холодной маски. Северус отстранился, но руку не отпустил.       — Миссис Снейп, — произнёс он у самых моих губ.       — Мистер Снейп, — мне понадобилась секунда, чтобы не улыбнуться совсем неприлично широко. — Поздравляю, вы взяли в жёны женщину с весьма сомнительными научными интересами и нездоровой любовью к вашим рукам.       — Я запомню их вклад в историю нашей семьи.       — И вас это не насторожило?       Северус посмотрел на меня так, словно вопрос был оскорбительно глупым.       — Я же не идиот, Авелин.       После этого я рассмеялась неприлично счастливо для церкви, наверное, но священник уже слышал наши клятвы и вряд ли ждал от нас образцового поведения. Северус сжал мою руку, и серебро на его пальце снова стало тёплым.       Если вспомнить, в жизни я делала много странных выборов. Опасных, упрямых, смешных, иногда плохо совместимых с законом и общественным спокойствием. Однако этот оказался самым правильным.