Позорище

      Когда наконец получаешь то, чего хотел всю жизнь, первое время не знаешь, куда это положить. В детстве я хотел, чтобы в доме стало тише. Чтобы отец перестал хлопать дверями, мать — замирать у окна с таким видом, словно любой звук за спиной мог обернуться новой ссорой. В школе хотелось знаний, чужого признания и любви — тех вещей, о которых в приличном обществе не просили вслух, а в моём положении тем более. Потом список сузился до стабильности. До комнаты, где никто не ждёт подвоха. До лаборатории, где ингредиенты стоят на нужных полках, котёл не взрывается без причины, а за дверью не начинается очередная война.       Теперь признания оказалось больше, чем я когда-либо рассчитывал получить. Газеты писали обо мне с такой восторженной невоздержанностью, что хотелось сварить для редакторов мягкое слабительное и отправить вместе с благодарственным письмом. Министерство вдруг обнаружило во мне полезного гражданина. Бывшие ученики перестали смотреть так, словно ждали яда в каждом предложении. А любви стало столько, что порой страшно.       Авелин лежала рядом, уткнувшись щекой в подушку, волосы рассыпались по простыне пепельными прядями, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое. Одна рука лежала поверх одеяла. Серебряное кольцо ловило утренний свет тонкой полосой.       Миссис Снейп. Мысль до сих пор требовала внутренней проверки. Я ждал этого много лет. Сначала не понимал, чего жду. Потом понимал и считал ожидание бессмысленным. Потом получил её обратно — живую, упрямую, опасную для государственного порядка — и всё равно никак не мог привыкнуть к простой, чудовищно невероятной формулировке.       Я повернул голову на подушке и позволил себе смотреть дольше, чем требовало самое обычное утро супругов. Авелин спала сладко, беззащитно, поджав колено под одеялом, и будить её ради утренней сентиментальности было бы кощунством. Я и не стал.       В школе я однажды с трудом попросил у неё разрешение быть рядом. Составил фразу заранее, всё равно произнёс её нелепо, с пересохшим горлом и отвратительным ощущением, что сейчас разрушу единственное хорошее, до чего сумел дотянуться. Потом боялся лишний раз поцеловать её, потому что любое движение казалось возможной ошибкой. Авелин, конечно, тогда обращалась с моей осторожностью как с досадной технической задержкой.       Та неловкость давно принадлежала мальчику, чьи рукава были коротковаты, гордость — болезненно острой, а надежды — настолько тонкими, что их можно было спрятать между страницами учебника. Теперь я знал её тело лучше любого состава в медицинском справочнике. Знал, как напрягается шея, когда я касаюсь губами места под ухом. Как светлые волосы путаются между моими пальцами, если она уже не пытается держаться достойно. Как её ладони сначала ложатся мне на плечи с притворной осторожностью, а потом всё равно соскальзывают в волосы, сжимают, тянут ближе. Знал тёплую линию бедра под ладонью, изгиб талии, короткий сбой дыхания, когда она пытается сохранить остатки контроля и сама же выдаёт себя движением навстречу. Только покой от такого знания не наступал.       Я осторожно выбрался из-под одеяла. Авелин недовольно нахмурилась во сне, но не проснулась. Я задержался у кровати, поправил край простыни у её плеча и заставил себя отойти, пока утро не приобрело совсем иной характер.       Домашняя одежда лежала на стуле. Я надел рубашку, провёл пальцами по волосам, в зеркале увидел человека с заспанными глазами и кольцом на левой руке. По технике безопасности при работе с зельями на пальцах не должно быть ничего лишнего. Ни колец, ни перстней, ни браслетов, ни иных предметов, способных вступить в контакт с реагентом, зацепиться за край перчатки или сохранить на себе след ядовитой пыли. Придётся пренебречь.       Я спустился вниз, подавив зевок. В Фолстоне стояла тишина позднего утра, в которой слышно, как дом приходит в себя раньше хозяев: древесина едва заметно поскрипывала, за окном шуршали мокрые листья. На подоконнике в кухне сидела почтовая сова и смотрела с таким осуждением, какое обычно вырабатывается у существ, вынужденных ждать оплаты больше трёх минут. Когда я бросил ей кнат, она щёлкнула клювом, оставила «Пророк» на столе и исчезла в сером утре с видом достойного профессионала, пережившего очередное разочарование.       В гостиной и на кухне всё ещё стояли цветы. После свадьбы дом приобрёл вид лавки для людей, имеющих слабость к романтике и слабое представление о размерах нашего жилища. Белые розы от Нарциссы держались лучше прочих. Букет от Флитвика пытался петь при каждом сквозняке; я наложил на него заглушающие чары ещё в первый вечер. Композиция от Ксенофилиуса состояла из полевых цветов, пары неизвестных серебристых веток и, подозреваю, одного растения, способного менять положение в зависимости от настроения в комнате.       Часть букетов уже начала увядать. Лепестки опускались на стол, на подоконник, на край кресла. Надо будет перенести всё в теплицу. Авелин наверняка заявит, что даже свадебные цветы заслуживают второго шанса, если правильно подобрать почву, чары и достаточно упрямства.       На буфете стоял новый фарфоровый сервиз. Кейтлайн Малфой вручила его торжественно, явно предполагая, что отныне наш быт будет поднят на приемлемую высоту. Тонкие чашки, молочный фарфор, серебряная кайма, изящные ручки, на блюдцах. Я посмотрел на него и достал свою старую кружку с маленькой трещиной у ручки. К подобной роскоши следует привыкать постепенно. Желательно с дистанции.       Рядом с буфетом стояла корзина от Эйлин: несколько банок варенья, аккуратно завёрнутый хлеб, шерстяной плед и записка, где она сухо сообщала, что в доме молодой семьи должны быть нормальные одеяла, а не мои «вечные тёмные тряпки». От Абраксаса пришёл тяжёлый ящик вина и шахматная доска редкой работы. Прозрачный намёк на будущие поражения, оформленный с фамильным достоинством. Люциус прислал набор серебряных приборов, настолько вычурный, что им можно было дипломатично угрожать гостям. Нарцисса добавила к подарку вышитые салфетки и письмо с тёплыми, тщательно выверенными фразами.       Я поставил кофе, дождался первого горького запаха и раскрыл газету. Министерство занималось правосудием с новой силой. Судя по заголовкам, оно намеревалось наверстать упущенное за два десятилетия за ближайшие месяцы и при этом выглядеть нравственно обновлённым. Несколько фамилий Пожирателей смерти, задержания, комиссии, конфискации, громкие обещания реформ. На второй полосе обсуждали судьбу Азкабана. На третьей полосе обнаружилась заметка о свадьбе, и я остановился с чашкой у губ. Фотографии не было. Уже хорошо. Зато имелось интервью Горация Слизнорта.       Ну конечно. Он описывал церемонию с такой щедростью красок, словно мы венчались не в небольшой церкви, а минимум под сводами Вестминстера, в присутствии трёх министров, хора вейл и полного состава Клуба слизней. Он называл меня «выдающимся умом нашего времени», Авелин — «блистательной представительницей древнейшего рода и редчайшего таланта», а наш союз — «настоящей победой любви, верности и научного гения». Я на секунду прикрыл глаза.       Пригласить его было ошибкой. Сентиментальной, необдуманной, совершённой в момент слабости. Впервые я пожалел об этом ещё на церемонии, когда его поздравление перевалило за двадцать минут и начало угрожать санитарному состоянию присутствующих. Теперь сожаление получило печатное подтверждение.       И всё же злость не поднималась. Раздражение попыталось привычно шевельнуться, наткнулось на кольцо, на запах кофе, на Авелин наверху, на цветы в гостиной — и отступило с явным неудовольствием. Статус молодожёнов обладал странными побочными эффектами. Возможно, о них следовало предупреждать заранее.       Оставалось только убедить жену, что воскрешение мёртвых подружек любимого племянника — сомнительное занятие для медового месяца. Пока успехи были скромными.       Первые дни после свадьбы Авелин вела себя почти благоразумно, но быстро опомнилась. Фраза «Надо успеть, пока тело свежее» прозвучала за завтраком, между просьбой передать масло и жалобой на то, что Люциус снова пытается устроить маскарад.       Я уронил нож на тарелку. Авелин этого, кажется, не заметила. Или сделала вид. В тот же день из Мэнора в Фолстон прибыла внушительная часть литературы по некромантии, ритуальной анатомии, посмертной фиксации души и запрещённым практикам позднего Средневековья. Домовые эльфы складывали книги стопками в её комнате. Одна стопка шевелилась. Другая пахла формалином. Третью я запретил открывать без перчаток.       Однако самая неприятная часть заключалась в том, что мне тоже было интересно. Тёмные искусства тянули меня с самой юности — точностью, запретной логикой, способностью работать с тем, что приличная магия предпочитала обходить молчанием. Я слишком хорошо знал цену подобного интереса. Знал, куда он ведёт при недостатке ума, совести или тормозов. В нашем доме роль «тормоза» традиционно исполнял я, но с переменным успехом.       И больше всего меня обезоруживала не сама некромантия, а она за работой. Когда Реддл был жив, Авелин прятала научные поиски глубже страха. Писала тайно, думала тайно, строила схемы так, чтобы ни одна лишняя мысль не отразилась на лице. Теперь Шульте вернул ей дневники, и она разложила их на столе так, словно собирала себя заново. Пергаменты, блокноты, старые пометки, схемы, формулы, её резкий почерк, местами сорвавшийся от спешки. Авелин сидела среди всего этого в домашнем платье, с заколотыми наспех волосами и тем огнём в глазах, который я помнил с Хогвартса. Азарт. Голод мысли. Радость от того, что мир снова стал задачей, а не клеткой.       Зрелище было опаснее любой книги. Особенно теперь, когда я имел полное право подойти, коснуться губами её плеча и получить в ответ рассеянное: «Северус, подожди, я сейчас допишу мысль». После третьего такого «сейчас» я всерьёз задумался, не ревную ли к некромантии.       Сопротивляться следовало. Причин хватало: этических, юридических, медицинских, супружеских и тех, за которые Грюм без лишних разговоров приковал бы нас обоих к разным стенам в Азкабане. Авелин не останавливала ни одна. Мои возражения она записывала в отдельную графу рисков, затем подбирала к ним контраргументы и смотрела с видом исследователя, честно победившего предрассудки. По итогу, отвлекающий манёвр со свадьбой продержался даже меньше, чем я рассчитывал.       Я отпил кофе и снова посмотрел на лестницу. Судя по тишине наверху, она ещё спала, что давало Британии несколько дополнительных минут безопасности.       Стук в дверь прозвучал в тот миг, когда я дочитал до конца заметку Слизнорта и уже всерьёз решал, не заслуживает ли кофейная гуща на дне чашки гадательного толкования. Отложил газету, накинул домашнюю мантию и пошёл в прихожую. За дверью угадывалось шуршание, неловкое переступание с ноги на ногу и чьё-то сдавленное «ты держи ровнее». Прекрасно. Либо доставщик из Министерства с очередным письмом, либо бедствие юного возраста.       На пороге стояли Поттер, Грейнджер и Уизли. Со свадебной корзиной. Некоторые жизненные испытания не заканчивались даже после победы над Тёмным лордом.       — Здравствуйте, профессор! — Грейнджер выпрямилась с решимостью, знакомой мне по десяткам эссе, где она пыталась доказать очевидное на восьми футах пергамента. — Мы пришли поздравить вас со свадьбой.       Уизли переместил корзину в другую руку. Из-под белой салфетки выглядывала бутылка эльфийского вина, фрукты, сыр и что-то завёрнутое в пергамент. Судя по запаху, съедобное. Уже не худшее начало.       — Благодарю.       Я принял корзину. Вес у неё оказался внушительным, и Уизли отпустил ручку с таким облегчением, словно нёс не подарок, а полевой арсенал.       Однако после ни один из них не двинулся обратно к дорожке. Разумеется.       — Вы хотели сказать что-то ещё?       — А Авелин дома? — Поттер поправил очки, и его взгляд скользнул мимо меня в глубь дома. — Мы ещё хотели с ней поговорить.       Брови поднялись сами. Не миссис Снейп, не миссис Малфой-Снейп, если уж у Поттера вдруг случился приступ светского воспитания. Авелин. После суда он явно решил, что роль свидетеля автоматически выдаёт ему семейный пропуск.       Осознав глупость, Грейнджер достаточно метко ударила его локтем в бок. Уизли кашлянул в кулак, скрывая то ли смех, то ли сочувствие.       — То есть… — она бросила на Поттера предупреждающий взгляд и снова повернулась ко мне. — Перед слушанием миссис Снейп сказала Гарри, что расскажет нам свою историю. Мы решили прийти, когда у вас появится свободное время.       Я оглядел их с головы до ног. Свободное время. Через несколько дней после свадьбы. Без предупреждения. Поколение победителей оказалось удивительно самонадеянным.       — О визите обычно сообщают заранее. Или совершают его вечером.       Грейнджер покраснела первой. Поттер — следом. Уизли, к его чести, продержался дольше, но уши всё равно выдали семью.       — Так вы же ранняя пташка, профессор, — буркнул он, глянув на солнце над садом. — И уже обед.       — Я — да. Моя жена — не всегда, — фраза вышла без лишнего нажима и принесла неприличное удовлетворение. Пора бы уже привыкнуть называть её так при посторонних и не испытывать юношеского трепета.       — Мы понимаем, — Поттер опустил взгляд к ступеньке. — Тогда зайдём в другой раз…       Мою победу над чужой бестактностью перечеркнул голос Авелин, что донёсся из глубины дома.       — Северус! Ты в саду?       Лёгкие шаги зазвенели наверху. Я успел представить её ночную сорочку — короткую, неприлично тонкую и созданную, по всей видимости, для того, чтобы разрушать дисциплину, репутацию и остатки мужского самообладания. Вещь прекрасная в спальне и абсолютно недопустимая при подростках у двери.       — У нас гости, — поднял я голос, не оборачиваясь. — Мистер Поттер и компания.       Шаги на лестнице замерли. Пауза длилась не больше секунды, после чего наверху начался стремительный отступательный манёвр.       — Спасибо, что предупредил! Сейчас!       На пороге трое бывших студентов смотрели на меня с одинаково довольным выражением. Ни одного цензурного выражения в моей голове в этот момент не было.       — Ладно. Проходите.       Они вошли с осторожностью, удивительно не похожей на их обычную манеру оказываться в центре внимания. Грейнджер оглядывала прихожую с любопытством исследователя. Поттер задержал взгляд на лестнице, затем быстро отвёл глаза. Уизли принюхался в сторону кухни. Предсказуемо.       В гостиной они остановились у каминной полки. Авелин поставила туда две фотографии. На первой — мы в Хогвартсе, на второй — свадебный снимок. Она в белом, с цветами в волосах, смеётся, я держу её руку и старательно делаю вид, что не собираюсь рассмеяться следом. Поттер смотрел на школьную фотографию дольше прочих.       — Можете сесть на кухне.       Командный тон сработал. Грейнджер отступила первой, Поттер пошёл за ней, Уизли задержался взглядом на корзине в моих руках.       — Там сыр лучше в холод поставить.       — Ваше мнение по хранению молочных продуктов непременно будет учтено, мистер Уизли.       Он покраснел и скрылся на кухне. Наверху Авелин носилась по комнате. Шкаф хлопнул. Затем ещё раз. Что-то упало. Последовал короткий, возмущённый выдох и шорох ткани. Я разобрал корзину, поставил вино в буфет, сыр — на холод, фрукты — в миску. Рука сама потянулась к чайнику.       Через несколько минут Авелин сбежала вниз в домашнем платье и лицом ведьмы, застигнутой между желанием принять гостей и желанием узнать, почему мир не умеет присылать сову заранее.       — Ребята, привет! Я сейчас, ещё пять минут.       Она пронеслась мимо кухни и скрылась в ванной. Поттер проводил её взглядом. Грейнджер чуть улыбнулась, а Уизли сел ровнее, словно визит вдруг стал официальнее.       Я поставил чашки на стол и мысленно отметил, что с таким подходом Авелин будет трудно быть преподавателем. Надо бы аккуратно напомнить ей, что они уже не ровесники.       Когда она вернулась, волосы уже лежали аккуратнее, на лице появилась приветливость, за которой всё ещё пряталась утренняя растерянность.       — Как здорово, что вы пришли все вместе. Мы ведь толком не познакомились. С Гарри — да, а с вами нет.       Она протянула руку Грейнджер.       — Авелин Мал… — запнулась, моргнула и вдруг смутилась. — Авелин Снейп. Простите, старая фамилия прилипла.       Я отвернулся к чайнику, ибо благоразумие требовало скрыть лицо.       — Гермиона Грейнджер. — Та пожала ей руку с той серьёзностью, с какой обычно держала палочку на экзамене. — Мы хотели поздравить вас. И профессора.       — Спасибо. Северус, ты уже поставил чайник? У нас остались кексы? Если бы вы предупредили, я бы испекла пирог.       — Рон Уизли. — Он пожал ей руку и сразу уставился на неё с новым интересом. — Вы печёте? Сами?       — Да. Стыдно признаться, но когда мы с Северусом начали жить вместе, я совсем ничего не умела. Хотя и сейчас готовлю посредственно. А вот Северус вкусно готовит.       Три головы повернулись ко мне с таким видом, словно Авелин раскрыла тайну государственной важности.       — Удивительное открытие, — я снял чайник с плиты. — Профессора, оказывается, способны не умирать от голода между уроками.       Уизли открыл рот, передумал и взялся за черничный кекс. Авелин взмахнула рукой. Чашки, блюдца, ложки и тарелка со сладостями поднялись с буфета и мягко легли на стол, и Поттер не первым удержался:       — А как вы вообще колдуете без палочки?       Авелин бросила на меня быстрый взгляд. Я поставил чайник на подставку и не вмешался.       — Это следствие генетического заболевания. — Она села напротив него и обхватила чашку ладонями. — У меня на сердце астральная опухоль. Она сильно увеличивает магический потенциал, и такой поток трудно уместить в палочку.       Между её пальцами поднялся чёрный дым. Грейнджер наклонилась ближе, но вовремя остановилась. Уизли, напротив, отодвинулся на пару дюймов. Инстинкт самосохранения у него иногда всё же работал.       — Это похоже на обскурность, — продолжила Авелин, позволяя дыму свернуться кольцом и исчезнуть, — но не является паразитом.       — А это… опасно? — Уизли сглотнул. — Ну…       — Смотря для кого, — Авелин наградила меня строгим взглядом. Судя по нему, гостеприимному мужу следовало вести себя приличнее. Однако я себя гостеприимным никогда не считал.       — Для вас, миссис Снейп, — уточнил Уизли, на этот раз удивительно аккуратно.       — Раньше — да, — лицо Авелин смягчилось. — Это… смертельная болезнь. Но мы научились с ней жить, и сейчас всё хорошо. После комы сил много, поэтому я немного… энергичная.       Немного. Я сделал глоток кофе, чтобы не комментировать вслух.       — Это так интересно, — Грейнджер смотрела на неё с тем любопытством, перед которым сдавались библиотекари и большинство преподавателей. — Мистер Лавгуд говорил, что вы видите магические формулы. Поэтому создали столько заклинаний?       — Да. Хотя это не всегда преимущество. Любое явление можно разложить на формулы, найти связи, опорные точки, уязвимости. Но проблема в том, что часть связей ложная. Магия любит выглядеть понятной ровно до момента, когда решает взорваться в лицо экспериментатору.       Грейнджер медленно кивнула.       — Вот как…       Её глаза уже просили пергамент, чернила и три дня в библиотеке. Авелин, заметив этот взгляд, едва заметно улыбнулась. Опасная встреча пытливых умов состоялась. Британия пока держится.       — А как вы стали членом Ордена Феникса? — Поттер поставил чашку на стол. — И как смогли приблизиться к Реддлу настолько, что он считал вас своей правой рукой? Из-за силы?       Пальцы Авелин на чашке невольно напряглись. Опасная тема. Та, подробности которой им лучше не знать, чтобы сохранить лицо.       — Да… Но рассказ идёт в обратном порядке. Сначала он поставил меня возле себя, чтобы использовать силу. Позже я начала тренировать его ближний круг.       — Тренировать? — Уизли перестал жевать.       — Дуэлировать с ними. Они отрабатывали техники и проклятья на мне.       Холод неприятно прошёл под рёбрами. Когда-то я воспринимал это как признание её силы. Как место, заработанное страхом других и интересом Реддла. Даже гордился тем, что никто из них не мог сравниться с ней. Но на самом деле она была особо прочным манекеном, из которой он планировал выжить все соки. Вот и вся честь.       — Потом стало известно о Пророчестве, — Авелин говорила спокойно, но в этом было больше усталости, чем в любой истерике. — Я пришла к Дамблдору и попросила взять меня в Орден. А когда Реддл сообщил, что твоих родителей предали, я попросила Северуса предупредить их.       — А почему именно профессора? — Поттер посмотрел на меня. — Разве у вас с отцом не были… плохие отношения?       Авелин опустила взгляд. Пар коснулся её лица и растворился у щёк. Вот мы и добрались до категории «неловкие и неуместные вопросы».       — Мы с твоей матерью родом из одного города, — я резко поставил свою чашку на стол. Звук вышел громче, чем хотелось. — И дружили до старших курсов.       Поттер сжал пальцы на колене.       — А перестали, потому что вы… сказали ей те слова? Тогда, у озера?       Я вскинул брови. Значит, в тех воспоминаниях он видел обрывки. Достаточно для раны, недостаточно для картины. Впрочем, я сам специально удалил оттуда срыв Авелин и остаток дня, который я провёл в Больничном крыле.       — У озера? — она повернулась ко мне. — Когда я… напала на Сириуса?       Уизли тут же оживился.       — Про это мы тоже хотели спросить.       — Там особо нечего рассказывать. — Авелин поморщилась, словно перед ней поставили неприятное, но знакомое зелье. — Мне тогда нельзя было злиться, потому что болезнь реагировала на эмоции, особенно на гнев. Я вообще… плохо помню, как так получилось. Кроме, пожалуй, Мародёров в озере.       Уизли кашлянул. Грейнджер уставилась в чашку, явно пытаясь не проявить лишнего интереса к данному эпизоду её биографии.       Поттер же не отвёл взгляда от меня. Упрямство у него было от обоих родителей сразу. Несчастное сочетание.       — Я извинился перед вашей матерью за те слова, мистер Поттер. И нет, общение прекратилось не поэтому.       — А почему?       Вопрос был прямой, почти детский и тем неприятнее. Авелин вдруг взяла чашку двумя руками и заговорила раньше, чем я успел подобрать ответ.       — Ну, мы… начали встречаться, — она смутилась и опустила глаза, проведя большим пальцем по краю чашки, словно фарфор мог подсказать менее неловкую формулировку. — А я… немного ревнива. Нет, вы не подумайте, я никогда не запрещала им дружить…       Я вздохнул и неожиданно захотел улыбнуться. Она ревновала меня к Лили и к любой другой сокурснице, задержавшей взгляд дольше допустимого в её личном своде законов. Наслаждаться этим было нравственно сомнительно. Но я наслаждался до сих пор.       — У нас разошлись жизненные интересы, — я сложил руки на столе. — И да, я не испытываю положительных чувств к вашему отцу, мистер Поттер. Как и Лили относилась к Авелин с недоверием из-за её семьи. После школы дружба иногда заканчивается без единственной великой причины. Достаточно разных дорог.       — Понимаю, — Поттер кивнул. Вроде бы реально дошло. — Но вы всё равно пошли?       Следующий ответ нужно было подбирать с предельной аккуратностью.       — Да. Потому что Авелин меня попросила. И я не собираюсь делать вид, что сделал это охотно. Это было предательством Тёмного Лорда, и в тот вечер я… находился в крайне дурном расположении духа. — Горло неприятно стянуло. Я взял чашку, но пить не стал. — Однако мне жаль, что я не успел.       Поттер опустил голову. Грейнджер положила ладонь ему на предплечье. Уизли вдруг стал предельно занят кексом, хотя уже перестал его есть.       — В тот же вечер Беллатриса Лестрейндж пришла меня убить, — Авелин вдохнула и подняла глаза. — У нас всегда были отвратительные отношения, а к тому моменту у неё, видимо, накипело. Я применила экспериментальное заклятие. Спасла душу, сохранила тело, но ошиблась с сосудом. Я как-то не упоминала при Северусе, что дневников осталось несколько и что я разбросала их по разным местам.       Я медленно повернулся к ней.       — Я думал, Люциус сжёг их ещё в школе.       — Он сжигал их каждые несколько месяцев. Развлечение у него такое было. — она пожала плечом. — Может, оно и к лучшему. Если бы их было больше десяти, Мария бы меня вовек не отыскала.       Имя упало на стол тяжёлым предметом, и тишина изменилась сразу.       — А Драко как сейчас? — Поттер первым поднял взгляд.       Я посмотрел на него. Гарри Поттер спрашивал о самочувствии Драко Малфоя за нашим кухонным столом, после принесённой поздравительной корзины, в доме, где я пил кофе в домашней мантии рядом с женой. Дурная картина. После такой обычно увозят в Мунго и сажают на койку рядом с Локонсом.       — Он… скверно, — Авелин провела пальцем по ручке чашки. — Очень скверно. Но если я расскажу подробнее, он обидится. Малфои… предпочитают не показывать слабости посторонним.       — И он реально женится? — резко Уизли произнёс, не смягчив тона.       — Это дела их семьи, мистер Уизли.       — Понятно, — он поджал губы. — Но мог хотя бы…       Грейнджер не раздумывая пихнула его в бок.       — Мы понимаем.       Уизли бросил на неё недовольный взгляд, но замолчал. Редкое, но ценное достижение его воспитания.       — А какой… была Мария Адерли? — Авелин чуть повернула чашку на блюдце.       Трое переглянулись. Все сразу стали старше на несколько лет.       — Так сразу… и не объяснишь. — Поттер снял очки, протёр стекло краем рубашки, хотя на них не было ни пятна. Явно тянул себе время на ответ. — Она не была лёгкой… Нет, в общении с ней всегда было легко, но вот нрав…       — Крутой, — вставил Уизли, не сдержавшись. — И резкий. Она многое не договаривала. Как про отношения с Драко, например…       Грейнджер одарила его таким взглядом, что он снова взялся за кекс.       — Это мы уже обсудили.       — Я же не начинаю…       — Начинаешь.       Авелин наблюдала за ними с вниманием, от которого мне стало неспокойно. Она уже собирала из их реплик схему, а не образ покойной знакомой, что можно оставить в памяти и забыть лет через десять.       — Ей всегда казалось, что она справится сама. — Грейнджер повернулась к ней. — Она была доброй. Правда доброй. Не могла пройти мимо чужой беды, даже если после этого сама лежала без сознания…       Авелин замерла.       — Без сознания?       — Да, — Поттер надел очки обратно. — Такое случалось часто. Однажды она пролежала в Больничном крыле почти два месяца после того, как…       — После того, как вы отправили в неё режущее проклятие, мистер Поттер?       Признаю, не удержался. Но, справедливости ради, это мне пришлось собирать кровь Адерли и возвращать в тело, чтобы она не умерла. Имею право выпустить немного яда.       — Вашего авторства, профессор, — Поттер вскинул подбородок. Неисправимый нахал.       Воздух над столом стал тоньше. Самое время сказать им уходить…       — Сектумсемпру, что ли? — Авелин моргнула. — Подожди… ты читал учебник Северуса? Тот, по Зельеварению?       — Читал, — признался он, не сводя с меня взгляда. — Там были и ваши инициалы тоже.       Авелин посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула удивлённая насмешка судьбе, умеющей находить самые абсурдные маршруты.       — Забавно. Вот и дошло до потомков. — Она отставила чашку. — Ладно, сейчас не об этом. То есть… Мария периодически оказывалась в предсмертном состоянии? И её никак не могли разбудить?       — Да, — Грейнджер кивнула. — Но её жизненные показатели оставались стабильными. Может, поэтому мы до сих пор ждём, что это повторится.       — Понимаю.       Именно этого я и боялся. Авелин произнесла «понимаю» не как утешение, а как обычно произносила начало плана.       Я медленно поставил чашку на блюдце. Пора было закрывать визит, пока бывшие ученики не принесли ещё три факта, после которых моя жена отправится раскапывать пол-Лондона.       Грейнджер, к счастью, тоже почувствовала границу. Она выпрямилась, бросила взгляд на окно, затем на Поттера.       — Мы не хотели отнимать у вас весь день… Спасибо за чай. И за рассказ.       Тот встал вслед за ней.       — Да, спасибо. — Он помедлил. — За всё.       Последнее относилось не только к сегодняшнему разговору и, судя по его лицу, далось ему нелегко. Уизли поднялся третьим, взял недоеденный кекс в салфетку и тут же смутился.       — Можно?       — Конечно, — Авелин улыбнулась. — Берите ещё, они правда вкусные.       — Миссис Снейп… — У двери Грейнджер вдруг обернулась, — если вы когда-нибудь захотите рассказать подробнее о формулах… или о беспалочковой магии… я бы очень хотела послушать.       Авелин на секунду просияла. Затем, к счастью для всех участников, вспомнила о приличиях.       — С удовольствием. Только в следующий раз пришлите сову.       — Обязательно.       Поттер задержался последним. Взгляд у него был неловкий и слишком упрямый для моего порога.       — Профессор.       — Мистер Поттер.       Он всё-таки выдавил:       — Рад, что у вас всё… хорошо.       Ужасная фраза. Невозможная.       — Постарайтесь не нарушить это состояние новыми визитами без предупреждения.       Уизли фыркнул уже с дорожки, Грейнджер прикрыла лицо ладонью, а Поттер неожиданно улыбнулся. Потом они трансгрессировали у калитки — нестройно, с тремя хлопками вместо одного.       Я закрыл дверь, и в доме сразу стало тише. Авелин стояла у кухонного стола и смотрела на чашку Поттера. Затем перевела взгляд на меня. Серые глаза горели той самой решимостью, после которой разумные волшебники писали завещания.       — Северус…       — Нет.       — Ты ещё не знаешь, что я хочу предложить.       — Знаю. И ответ остаётся прежним.       Она подошла к столу, положила ладони на спинку стула и наклонилась вперёд.       — Сегодня ночью мы идём на кладбище. Кенсал-Грин. Я подобрала подходящий ритуал. Несколько ритуалов.       — Авелин, — я закатил глаза так, что практически увидел покойного деда-маггла. Он мне никогда не сочувствовал.       — Понимаю. Меня тоже беспокоят вопросы этики.       Ложь. Возможно, не полная. Вопросы этики действительно где-то её беспокоили. В глубокой теоретической области, куда не добирались практические решения.       — Но мы не сделаем ничего ужасного. Даже сердце единорога вырезать не будем…       — Спасибо, обнадёжила.       Она наградила меня строгим взглядом, но я не впечатлился. У неё уже давно не получается быть грозной, особенно в моём присутствии.       — Северус, тебе же самому интересно.       К несчастью, это был удар в уязвимое место.       — Допустим, — я скрестил руки на груди. — Но если бы всё решалось таким образом, мы могли бы воскресить даже Дамблдора. И во время войны это сняло бы значительную часть проблем.       — Да что бы он там снял… — Авелин поймала мой взгляд и тут же подняла ладонь. — Молчу… Нет, попробовать можно было бы. Но он, наверное, уже плохо выглядит. Плоть придётся восстанавливать заново, а это такой кропотливый процесс…       — Авелин.       Она вздохнула, остановив этот поток сознания.       — Да, понимаю.       Авелин понимала многое. Особенно хорошо — как произнести это так, чтобы разговор формально считался завершённым, а решение осталось прежним.       Она накрыла ладонью мои пальцы и посмотрела снизу вверх с той мягкой настойчивостью, из-за которой в юности я соглашался идти в Запретный лес на свидание, ловить её после очередной безумной тренировки и делать вид, что всё это имеет отношение к науке.       — Мы просто посмотрим.       — Прекрасное начало для уголовного дела.       — Без ритуала… Сначала.       — Сначала?       — Северус, я не полезу сразу в глубокую некромантию. Мне нужно оценить состояние тела, фон, сохранность магических каналов, следы внешнего вмешательства.       — А если там охранные чары?       — Снимем.       — Проклятия?       — Ты рядом.       Она произнесла это так буднично, что мне захотелось разозлиться сильнее или поцеловать её. Второй вариант был тактически слабым и окончательно подрывал переговорную позицию.       — Авелин.       — Я знаю.       — Нет, ты не знаешь. Ты считаешь, что если можешь разобрать опасность на формулы, то она станет вежливее.       — Иногда становится.       — А иногда кусает за руку.       — Поэтому я прошу тебя быть рядом.       И вот опять. Она точно знала, куда давить. И пользовалась этим с невероятным профессионализмом.       К полуночи я всё ещё считал затею скверной, незаконной и оскорбительной для всех норм приличия, включая те, к которым сам никогда не испытывал особого уважения. И всё же стоял у камина в дорожной мантии.       Авелин, разумеется, выглядела довольной. Настолько довольной, насколько может выглядеть ведьма, собравшая в сумку соль, свечи, мел, два трактата, перчатки, волшебный фонарь и неизвестное количество предметов, о назначении которых мне благоразумнее было не спрашивать.       — Ты уверена, что тебе нужен весь этот набор?       — Нет, — Она проверила застёжку сумки. — Поэтому взяла больше.       — Прекрасный научный подход.       — Скорее практичный.       — Скажи это мракоборцам, если нас поймают в склепе героини войны.       Авелин скосила на меня взгляд.       — Я скажу, что мы молодожёны и искали уединённое место для прогулки.       — На кладбище. Ночью. С трактатом по некромантии.       — А что? Романтика у всех разная. Да и Люпин уже вряд ли удивится.       Мне пришлось отвернуться к камину, чтобы она не заметила лишнего движения губ. Улыбаться перед таким предприятием было непедагогично и вообще оскорбительно по отношению к здравому смыслу.       Трансгрессия вывела нас к чугунной ограде Кенсал-Грин. Лондон оставался рядом. За кладбищенской стеной ещё жили отдалённые голоса, влажный блеск мостовой под фонарями. Здесь звук глох. Ночь оседала на камне, цеплялась за ветви, лежала между надгробиями серым холодом.       — Красиво тут, — Авелин осмотрелась с явным интересом.       — Великолепный выбор для медового месяца.       — Зато запомнится.       — У меня и без того прекрасная память.       Она пошла первой, легко лавируя между плитами и низкими оградами. Я двинулся следом, стараясь не думать, что жена ведёт меня к склепу мёртвой девушки с выражением исследователя перед редким лабораторным образцом.       Усыпальница Адерли стояла в стороне, под старыми деревьями. Камень потемнел от дождя, фамильный герб над дверью едва проступал в лунном свете. Авелин провела ладонью над замком. Чёрная дымка скользнула по металлу, вошла в щель, и механизм щёлкнул.       Внутри пахло пылью, сухими цветами и камнем, давно отрезанным от живого воздуха. Авелин зажгла несколько свечей, поставила фонарь в углубление в камне. Огоньки поднялись под свод, высветили стены, пол, гроб из красного дерева в центре.       Я задержался у входа. У стен стояло слишком много вещей для места, где должна была остаться одна память. Засохшие букеты в вазах, мягкие игрушки с лентами, открытки, письма, колдографии в серебряных и деревянных рамках. На одной Мария была ребёнком — с чемоданом на Кингс-Кросс. На другой — уже студентка, в мантии, с распущенными чёрными волосами и взглядом, от которого у меня в памяти неприятно ожил школьный кабинет.       — Северус…       Голос Авелин изменился, и я мгновенно дёрнул головой в её сторону. Она стояла у гроба, пальцы легли на крышку у самого края. Лицо напряглось, глаза быстро пробежали по дереву, по стыку, по остаткам чар.       — Гроб вскрывали.       — Что?       Я подошёл ближе. Крышка действительно была сдвинута. Незначительно, но достаточно для глаза, привыкшего к точности. На полировке остались слабые следы магического давления. Кто-то открывал гроб и вернул крышку обратно. Поспешно. Неровно. С чужой отчаянной рукой в каждом сбитом контуре.       Авелин медленно подняла на меня взгляд.       — Ты же не думаешь, что это…       — Думаю. Но вслух произносить не буду.       Имени не понадобилось. Оно и так встало между нами, тяжёлое и изломанное. Если он пришёл сюда — один, ночью, к гробу девушки, которую не смог удержать, — ругать его было бы легко. Осуждать труднее.       — Ладно, — Авелин провела рукой по лицу. — Потом.       Она подняла ладонь. Дымка легла под крышку, осторожно поддела дерево. Гроб открылся без скрипа. Крышка встала к стене.       На белом бархате лежала Мария Адерли. Белое платье. Чёрные волосы на подушке. Сложенные на груди руки. Палочка между пальцами. Лицо спокойное, гладкое, чужое.       Авелин наклонилась над телом. Движения стали осторожнее, взгляд — сосредоточеннее.       — Хорошо сохранилась. Следов разложения нет. Даже шрамы на предплечье не изменили цвет… странно.       Я заставил себя осмотреть тело без лишней брезгливости. Кожа, губы, пальцы, магический фон на груди и висках. Сильная фиксация. Многослойная. Дорогая.       — Консервирующие чары высокого уровня.       — Возможно. Но это нам это только на руку, — она сама поморщилась, едва произнесла это. — Да, прозвучало ужасно.       — Я в курсе.       Авелин бросила на меня короткий взгляд, но комментировать не стала. Осторожно раскрыла ладонь Марии, проверяя, как зажата палочка, и вдруг замерла.       — А это…       Из руки покойницы выкатился маленький чёрный камень, и я перехватил его раньше, чем он коснулся бархата. Холод ударил в пальцы. Магия у камня была старой, вязкой, с плотностью вещей, переживших слишком много чужих рук и чужих смертей. Трещина на поверхности ловила свечной свет.       — Это… Воскрешающий камень.       Авелин резко подняла голову.       — Один из Даров Смерти? Погоди…       Мы посмотрели на тело одновременно.       — Её уже пытались воскресить, — я первым озвучил эту неутешительную мысль.       Авелин медленно выдохнула. На лице мелькнула мрачная, совсем неуместная искра интереса.       — Вот видишь. Не мы одни такие умные.       — И ничего не вышло.       — А это уже прискорбно. Но интересно… — Она забрала камень, поднесла к огню свечи. — Какой концепт?       Я протянул руку, и она без спора вернула камень мне в ладонь. Уже прогресс.       — В упрощённом виде — призыв мёртвого. Души, тени, образа, отпечатка — трактаты спорят о терминах. Камень способен вернуть умершего к границе мира живых. Иногда — дать ему голос. Иногда — форму, достаточную для контакта… До настоящего воскрешения путь другой: нужен пригодный сосуд, удержанная или возвращённая душа, восстановленные каналы жизни и огромное количество магии. Чаще итогом становится уродливая пародия. Или ничего.       Авелин слушала жадно, без привычного перебивания, что только сильнее настораживало.       — Значит, реальное воскрешение всё же возможно?       — Теоретически. Практически — почти никогда. И каждый успешный случай, о котором я читал, сопровождался таким списком условий, что проще было бы уговорить смерть оформить письменное разрешение.       — Но не невозможно.       — Я специально не произносил эту фразу.       — Я услышала.       — В этом и проблема.       Она снова посмотрела на камень.       — Получается, если у того, кто пытался, ничего не вышло…       — Мы отметаем мысль, что это был Драко?       — Откуда бы он взял Воскрешающий камень? Насколько мне известно, он должен был быть у Гарри Поттера.       Точно. Дамблдор. Золотой снитч. Завещание. Последняя прогулка Поттера в лес. Старик умел оставлять после себя такие решения, что даже смерть не освобождала от желания спорить с его портретом.       — Поттер пытался воскресить Адерли, — я взглянул на камень ещё раз. — Но безуспешно.       — Да. Скорее всего он пытался призвать душу с того света. Но «тот свет» — удобное название для того, чего никто толком не понимает. Души не обязаны стоять там в очереди, ожидая, пока живые соизволят позвать. Часть уходит на перерождение. Часть, возможно, застревает. В одном трактате описывалось место наказания, откуда душа уже не возвращается в новый цикл.       — Ад?       — Если упрощать — да. — Авелин посмотрела на лицо Марии и вдруг усмехнулась без радости. — Радует, если он существует. Тогда Реддл сейчас должен мучиться.       — Все крестражи уничтожены. Вряд ли у него сохранилось достаточно души для посмертных страданий.       — Скорее всего. Но было бы приятно, — произнесла она спокойно, и я не стал оспаривать. В некоторых вопросах такт выглядел бы дурным вкусом.       Авелин вязала у меня камень и положила его обратно в ладонь Марии, но пальцы не отпустила.       — У нас два варианта. Душа ушла на перерождение. Либо… а вот это спорно.       — Что именно?       — Она могла вернуться в своё прошлое тело.       Я посмотрел на гроб, потом на Авелин.       — В своё прошлое тело.       — Да. Я не уверена, что такое возможно. И вывод слабый. Получается, камень не смог призвать даже её призрака. Или всё-таки призвал, мы не знаем. Но отсутствие отклика не всегда означает отсутствие души. Иногда оно означает, что душа не там, где её ищут.       — Тогда мы уходим домой?       Авелин наконец отпустила руку Марии, выпрямилась и посмотрела на меня так, что у меня заранее заболели виски.       — Нет, подожди. Есть другая идея.       Этого мне только не хватало.       Авелин осторожно сомкнула пальцы покойницы на камне магией, и от такой деликатности зрелище стало неприятнее.       — Я сначала восстановлю повреждения, — она говорила уже не со мной, а с телом, с формулой, с задачей. — Ничего радикального. Структурная коррекция. Без принудительного запуска жизненных процессов.       — Как утешительно.       Она даже не огрызнулась. Плохой признак. Чёрный дым поднялся от её ладоней тонкими лентами. В нём блеснули золотые искры, впились в ткань платья, в кожу у запястий, в шею, в виски. Свечи над нами дрогнули. В склепе стало холоднее.       Мне не понравилось. По коже на руках прошёл неприятный зуд. Я сжал палочку крепче, прислушиваясь к фону: ни некротического всплеска, ни попытки сопротивления, ни голодного тянущего импульса, характерного для тёмных ритуалов с плотью. Чары ложились слишком ровно для того, что Авелин называла «структурной коррекцией».       Плечо Марии под белой тканью едва заметно изменило положение. Сошла мертвенная жёсткость. Кожа у горла стала менее восковой. Шрамы на предплечье посветлели на краях. Она делала её тело… «свежее». И это слово хотелось выскоблить из головы.       — Достаточно, — я шагнул ближе. — Авелин.       Дым рассеялся не сразу. Её пальцы задержались над грудью Марии, вычерчивая последний знак. Потом она опустила руки и отступила на полшага.       — Да. Теперь лучше.       — Для кого?       Она подняла на меня взгляд. В глазах ещё горел азарт, но под ним уже проступала усталость.       — Для любого ритуала, где сосуд имеет значение.       — Прекрасно. Мы перешли от сомнительного к уголовно наказуемому.       — Северус…       — Так что за идея?       Авелин провела языком по губам. Медлила. Она всегда медлила перед теми признаниями, которые уже сама считала опасными.       — Она хуже предыдущей.       — Я заметил общую тенденцию.       — Если всё будет плохо, я исправлю.       — Ты говоришь о мёртвом теле, Воскрешающем камне и чужой душе. В твоём «исправлю» хотелось бы больше деталей.       Она обхватила себя за локоть, посмотрела на Марию. Свечи выхватили тонкую линию её профиля, пряди у щеки, тень под глазами.       — Наверное… я правда легче отношусь к таким вещам, чем должна. Просто я… видела свою смерть. Ту, из прошлой жизни. И она была ужасной. Потом Реддл из крестража. Белое пространство. Голоса. Зверь… — Она сглотнула и вдруг повернулась ко мне. Голос стал тише, без научной собранности. — Ты ведь… не считаешь меня сумасшедшей?       — Нет.       Слово ударилось о камень громче, чем я рассчитывал. Авелин вздрогнула. Свечи качнулись, отбросив по стенам резкие тени.       Я выдохнул сквозь зубы и убрал палочку в рукав, чтобы не стоять перед ней вооружённым в такой момент. Затем взял её руки. Холодные. Сухие. Пальцы дрожали еле заметно, но она тут же попыталась это спрятать, сжав мои ладони крепче. Проклятая привычка держаться.       Мне иногда казалось, что годы в замкнутом сознании всё же оставили в ней трещины. Не безумие, нет. Но странную оторванность от простых границ: живое, мёртвое, допустимое, невозможное. Она слишком долго существовала среди голосов, воспоминаний и одиночества, когда мир продолжал жить без неё. Теперь смерть для неё стала не стеной, а дверью с плохим замком.       И я не знал, как с этим бороться. С проклятиями — да. С ранами, откатами, истощением, чужой магией — тоже. С её взглядом в склепе, когда она спрашивала, не считаю ли я её сумасшедшей, — нет.       — Авелин, — я провёл большим пальцем по её костяшкам, заставляя смотреть на меня, а не на гроб. — Я просто боюсь за тебя. И понимаю, что ты хочешь облегчить Драко боль…       Она качнула головой.       — Дело не только в Драко.       — Тогда в чём?       — В долге. — Её пальцы сжались сильнее. — Эта девочка спасла мне жизнь. Нашла дневники. Вернула меня. Она принесла тебе противоядие. Если бы не Мария, ты бы сейчас не стоял здесь и не ругался на меня в семейном склепе Адерли. Я… я хочу дать ей шанс.       — А если ей это уже не нужно?       — Может быть. — Она посмотрела на тело Марии, и в лице появилась упрямая мягкость. — Но она заслужила, чтобы кто-то всё равно попытался. Не газетную статью, не портрет в рамке, не разговоры о героизме. Попытку.       Я повернулся к гробу. Да, она вернула мне Авелин. Вернула так, как не смог никто из живых, взрослых, опытных и уверенных в собственном уме. Влезла в чужую беду по собственной невозможной логике и довела дело до конца. Я не любил героев. В большинстве случаев они создавали больше проблем, чем решали. Но благодарность — вещь упрямая.       — Ладно, — я отпустил одну её руку и коснулся пальцами переносицы. — Попробуем. Один раз. При первом признаке отката — прекращаем.       Авелин поднялась на носки и поцеловала меня в щёку.       — Спасибо.       — Не благодари заранее. Я ещё успею пожалеть.       Она уже потянулась к сумке. Настроение у неё менялось с пугающей скоростью: минуту назад — уязвимость, сейчас — сосредоточенный восторг исследователя. Из сумки появился древний трактат в потёртой коже и маленький мешочек, перевязанный серой нитью.       Авелин открыла его на заложенной странице, пробежала глазами строки, потом осторожно вытащила из мешочка светлую прядь. Она наклонилась к Марии и взяла один длинный чёрный волос. Не резко, а аккуратно, с неожиданным почтением. Затем вернулась к трактату, положила обе пряди на раскрытую страницу.       — Есть теория судьбы. Некоторые души связаны не через клятву, род или магический договор. Через выбор. Через событие. Через… не знаю, как это назвать точнее без поэзии, а поэзия в ритуалах всегда отвратительна.       — Наконец-то здравая мысль.       — Такие души не могут долго находиться в разных мирах. Если связь настоящая, она тянет. Иногда — через жизнь. Иногда — через смерть.       — Это брачная магия?       — Нет, это более древние чары. И… немного неприятнее.       — Отлично.       Она начала переплетать чёрную прядь с белой. Медленно, напряжённо, словно каждое движение требовало расчёта. Затем заговорила.       Я не знал языка полностью. Улавливал корни — латинские, древнеанглийские, что-то кельтское в звуках, где смысл держался не на грамматике, а на намерении. Свечи задрожали. Пламя вытянулось вверх тонкими иглами. В воздухе запахло дождём, железом и свежесрезанной травой.       Пряди засветились. Сначала тускло, в глубине переплетения. Потом золотой свет побежал по волосам тонкими жилами. Чёрное и белое перестали быть отдельными цветами, сплавились в одну нить. Авелин побледнела. Дымка скользнула по её рукам, пошла выше, к локтям, но голос не сбился.       Я сделал шаг ближе, но она подняла ладонь, запрещая вмешиваться. Золотая нить поднялась в воздух. Изогнулась, натянулась между гробом и пустотой, затем резко вытянулась в тонкую струну. В склепе на миг стало так тихо, что я услышал, как где-то снаружи капля воды сорвалась с каменного карниза.       Нить вспыхнула. И исчезла. Но Мария Адерли не пошевелилась. Грудь не поднялась. Веки не дрогнули. Палочка осталась в сложенных руках, камень — между пальцами.       Облегчение пришло постыдно быстро. По крайней мере, в нашем брачном списке преступлений пока не появилось создание инфернала из национальной героини.       Авелин опустила руки и несколько секунд смотрела на тело.       — Возможно, это призовёт её душу.       — Что ты в итоге сделала?       Она молчала, а я ненавидел её молчание перед ответом. В нём обычно уже сидела катастрофа и аккуратно поправляла галстук.       — Авелин.       — Я переплела нити судьбы Драко и Марии.       Воздух в склепе стал теснее.       — Что?       Она повернулась ко мне. Лицо белое, губы сжаты. Виноватой она не выглядела. Хуже — осознавала цену и всё равно считала её допустимой.       — Я связала их души по линии их судеб.       — Ты связала душу Драко с мёртвой девочкой.       — Да, поэтому и сказала, что идея хуже.       У неё подогнулись колени, и я поймал её за талию, прежде чем она ударилась бы о гроб. Авелин вцепилась в моё плечо, вдохнула резко, сдавленно. На лбу выступила испарина.       — Прости… Это отнимает много сил.       — Какая неожиданность, — злость поднялась горячо, без привычной ледяной оболочки. — А если она не вернётся? Что тогда? Драко будет всю жизнь тянуться к мёртвой девушке, потому что ты решила проверить теорию судьбы на его душе?       — Тогда я разорву связь.       — Ценой твоего резерва?       Она отвела взгляд.       — Да.       — Авелин, — имя вышло жёстче, чем я мог бы его произнести. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Ты едва держишься на ногах после одного ритуала. А уже планируешь второй, если первый превратится в личную пытку для твоего племянника.       — Со мной всё хорошо…       — Прекрати.       Она замолчала. Пальцы на моём плече ослабли, потом снова сжались. Лицо стало таким усталым, что злость на миг потеряла опору.       — Не злись, — она подняла глаза. — Пожалуйста.       После такого невозможно злиться. Но и не невозможно не злиться. Я удерживал её за талию дольше необходимого, чувствуя, как она пытается выровнять дыхание.       — Закрываем гроб и уходим.       — Хорошо, — Авелин кивнула. Затем, конечно, подняла палец. — Но лучше не заколачивать. Вдруг подействует…       Я строго посмотрел на неё.       — Иногда мне кажется, что твоя шкала допустимого написана на мокром пергаменте.       — Там мелкий шрифт.       — И несколько вырванных страниц.       Она слабо улыбнулась.       — Вероятно.       Я взмахнул палочкой. Крышка красного дерева поднялась от стены и легла на место мягко, без скрипа. Я выровнял её точно по стыкам, восстановил нарушенный контур чар.       Когда мы вышли из склепа, дверь закрылась за спиной с глухим каменным звуком. Я вернул замок в исходное положение, наложил поверх ещё один слой — от любопытных, отчаявшихся и гениально безрассудных. На последней категории чары, к сожалению, работали хуже всего.       Ночной воздух оказался влажным и прохладным. После склепа он ощущался почти живым. Авелин вдохнула полной грудью, запрокинула голову к чёрному небу. Лунный свет лег на её лицо, убрал следы усталости на пару обманчивых секунд.       — Северус…       — Домой.       — А ты не знаешь, где похоронен Ричард?       Я закрыл глаза. Медовый месяц. Несколько дней после свадьбы. Кладбище в центре Лондона. Склеп, Воскрешающий камень, ритуал связи душ. Теперь ещё могила бывшего мракоборца. Надо было соглашаться на путешествие. В Италию. В Шотландию. В жерло действующего вулкана. Там, по крайней мере, меньше чужих усыпальниц.       — Скорее всего, здесь. Но его могилу мы трогать не будем.       — Конечно не будем. — Она возмутилась искренне, что было особенно оскорбительно. — Я просто хочу её найти.       — У тебя минуту назад подкашивались ноги.       — Уже прошли.       — Да ну?       — Мне правда лучше… И он должен быть неподалёку. У мракоборцев часто есть особые знаки на плитах. Маленькая звезда или щит.       Она уже пошла между могильными плитами. Я поднял взгляд к небу. Ни одна звезда не выразила мне сочувствия. Ни один призрак тоже.       — Авелин…       — Я быстро.       Эта фраза в её исполнении ещё ни разу не означала ничего хорошего. Я пошёл следом, держа палочку в руке. Трава была мокрой, подол мантии цеплял низкие ограды. Авелин двигалась удивительно уверенно для ведьмы, недавно вливавшей магию в мёртвое тело и связывавшей чужие судьбы. Иногда останавливалась, наклонялась к плите, проводила пальцами по выбитым именам.       — Северус! — Голос донёсся шёпотом, но в ночи прозвучал отчётливо. — Я нашла.       Слава Мерлину. Я подошёл к ней под низкими ветвями плакучей ивы. Ветви свисали почти до земли, закрывая могилу от дорожки зелёной тёмной завесой. Как Авелин разглядела знак в такой темноте — вопрос, не требующий ответа. Она разглядывала невозможное, наверное, с самого рождения.       Плита была простой. Серый камень, маленький знак мракоборцев над именем, несколько свежих цветов у основания. Кто-то приходил недавно.

Ричард Севериан Руфус Адерли


07.07.1960 — 20.01.1982

      Авелин опустилась на корточки. Мокрая трава коснулась края её мантии, но она не обратила внимания.       — Привет, Ричи.       Я остановился в паре шагов. Вмешиваться сюда не следовало. Даже мне хватило такта.       Авелин сложила руки на коленях, посмотрела на плиту и выдохнула.       — Прости, я вскрыла склеп твоей дочери. Да, ты бы при жизни, наверное, не сильно удивился. Но точно разозлился бы. Поэтому говорю сразу.       Я отвернулся, чтобы проверить дорожку за деревьями. И чтобы дать ей меньше свидетелей, чем уже имелось на кладбище.       — Я больше… не сержусь на тебя за те слова, — Авелин коснулась пальцами края плиты. — Про то, что я должна исчезнуть из вашей с Еленой жизни. Тогда мне было больно. Очень. Я думала, ты считаешь меня… грязной частью вашей истории. Опасной. Ненужной. — Она сглотнула и на миг опустила голову. — Сейчас понимаю. Ты защищал семью. Я бы на твоём месте, наверное, тоже не хотела видеть рядом с женой и ребёнком женщину, вхожую к Реддлу.       Ветер тронул ветви ивы. Несколько капель сорвались на камень.       — Но мне жаль, что я не смогла помочь Марии. Правда жаль. Я даже не знала, что должна была.       Я сжал палочку в пальцах. Она говорила с мёртвым отцом девушки, чей склеп мы только что вскрыли, и впервые за ночь не звучала ни исследователем, ни гением, ни ведьмой, способной спорить с законами смерти. Просто Авелин. Уставшая, виноватая, упрямая, бравшая на себя чужую боль быстрее, чем успевала заметить собственную. Этим она всегда и пугала меня сильнее любой тёмной магии.       — Я попробовала, — продолжила она. — Не знаю, получится ли. Если нет… я всё равно попытаюсь не навредить Драко. Обещаю.       Мёртвые, к счастью, не отвечали. В противном случае у Ричарда Адерли наверняка нашлось бы несколько замечаний к нашей ночной деятельности.       Авелин ещё немного посидела у плиты. Потом поднялась, и я сразу подал ей руку. Она вложила пальцы в мои без возражений. Второй тревожный признак за ночь.       — Теперь домой, — я притянул её ближе, проверяя взглядом лицо. — Без дополнительных могил, ритуалов, озарений и внезапных идей.       — А если идея будет маленькая?       — Авелин.       — Всё, молчу.       Она прислонилась плечом к моей руке. Усталость всё же догнала её: шаг стал медленнее, дыхание глубже. Я мог бы отчитать её ещё раз. Должен был. Но кладбищенская дорожка и плита Ричарда за спиной не располагали к победоносным нравоучениям.       Мы трансгрессировали из-за старой усыпальницы, где нас не мог заметить ни случайный сторож, ни запоздалый посетитель. Мирный дом после склепа выглядел почти неприлично живым. Авелин сняла мантию в прихожей и сразу ухватилась стену. Я оказался рядом прежде, чем она успела изобразить бодрость.       — В спальню.       — Я могу сама…       — Не порти статистику послушания. Сегодня она у тебя неожиданно хорошая.       Она фыркнула, но позволила отвести себя наверх. Пока Авелин переодевалась, я принёс воду, настой для восстановления магического резерва и тёплый плед Эйлин. Спорить сил у неё уже не осталось. Она выпила настой с недовольной гримасой, забралась под одеяло и устроилась на боку, подложив ладонь под щёку.       — Ты очень злишься?       Я поставил пустой стакан на тумбу.       — Да.       Она опустила взгляд, пытаясь подобрать слова. Колени под одеялом подогнулись в защитной позе.              — Но… не уйдёшь?       Я лёг поверх одеяла, не раздеваясь, и притянул её к себе осторожно, чтобы не задеть истощённый резерв лишним движением. Она сразу спрятала лицо у меня под подбородком.       — Глупый вопрос.       Авелин выдохнула мне в шею. Через несколько минут дыхание стало ровнее.       Утром я проверил её резерв. Потом ещё раз — ближе к полудню, когда Авелин попыталась убедить меня, что лёгкая слабость после ночного ритуала является «обычной ценой исследовательской инициативы». После второго осмотра она сделала вид, что обиделась, после третьего обозвала меня домашним надзирателем, после четвёртого потребовала чай с мёдом и одеяло. Это был прогресс. В прежние годы она бы сбежала в лабораторию или оранжерею.       Первые сутки Авелин держалась спокойно. Даже подозрительно ровно. Разложила записи, сверила формулы, внесла поправки, перечитала две главы из трактата о посмертной связи душ и заявила, что выводы делать рано. На вторые сутки стала чаще смотреть в окно. На третьи — перестала делать вид, что ждёт не совы из Мэнора. Совы не было. Никакой паники, никаких сообщений о внезапном пробуждении мёртвой девушки, никаких обвинений в наш адрес.       С одной стороны, это следовало считать удачей. С другой — я видел взволнованное лицо Авелин каждый раз, когда в кухонное окно стучала ветка.       Через несколько дней она снова увязла в споре с Люциусом о бале. Формально — в споре. На деле это был обмен проклятиями в бархатных перчатках через камин. Люциус настаивал, что приём необходим: род Малфой обязан показать устойчивость, благодарность союзникам, открытое возвращение сестры в свет и прочие вещи, от которых у Авелин начинал дёргаться левый глаз.       — Я только вышла замуж, Люциус. Это не повод собирать половину магической Британии, чтобы они обсудили моё лицо, возраст, мужа и длину шлейфа.       — Именно повод, — голос брата из камина звучал ровно, но пламя вокруг его головы вспыхивало резче обычного. — Ты вышла замуж за Северуса Снейпа. После суда. После того, как весь Уилтшир обсуждает, почему новый глава рода Малфой внезапно сложила полномочия и переехала в Фолстон.       — Не внезапно. Я давно мечтала переложить семейный ад обратно на тебя.       — Трогательно, — он саркастично улыбнулся. — Но бал состоится.       — Без маскарада.       — С маскарадом.       — Люциус.       — Авелин.       Я стоял у стола, размалывая корень асфоделя, и чувствовал, что ступка в моих руках становится лишним свидетелем семейной дипломатии.       — Маскарад после войны выглядит дурным вкусом, — она скрестила руки на груди. — Особенно в доме, где половина гостей раньше носила маски по совершенно иной причине.       На этот раз Люциус замолчал. В пламени его лицо осталось безупречным, но пальцы сжались на подлокотнике кресла. Значит, попала точно.       — Тем важнее изменить смысл, — произнёс он наконец. — Пусть зал увидит маски без страха. И тебя — рядом с мужем, по своей воле и без чужой руки на плече.       Авелин отвернулась первой. Неприятно, когда Люциус Малфой тоже оказывается прав. В доме это всегда производило тяжёлое впечатление.       — Ненавижу, когда ты говоришь разумно.       — Я стараюсь делать это дозированно.       Камин погас через десять минут. Авелин проиграла спор, но добилась ограничения списка гостей, запрета на любые речи дольше пяти минут и права наложить на Слизнорта заглушающие чары при первых признаках ораторского вдохновения. Я счёл условия гуманными.       Ритуал оставался без результата. Драко, насколько можно было судить со стороны, принял помолвку с Гринграсс. Или изобразил принятие так умело, что даже Нарцисса перестала смотреть на него с открытой тревогой. Гринграссы приезжали в Мэнор несколько раз. Визиты были вежливыми, выверенными, пропитанными особым ароматом чистокровных переговоров, где цветы на столе говорят больше, чем участники беседы.       Однажды Авелин застыла у окна галереи. Я нашёл её там после разговора с Абраксасом о старых долгах Лестрейнджей. Разговор был коротким, неприятным и полезным; идеальное сочетание для Малфой-мэнора.       Авелин стояла у стекла, пальцы лежали на раме. За окном сад тонул в вечернем золоте. Между клумбами шли Драко и Астория Гринграсс. У девушки был светлый зонтик, тонкая шея и походка той, кому с детства объясняли, как должна ходить приличная невеста. Драко держался рядом, безупречно одетый, безупречно прямой, безупречно отсутствующий. Его взгляд уходил куда угодно: к дорожке, к кустам роз, к фонтану, к облакам. Лишь бы не к ней.       Астория тоже не сияла от счастья. Она держала зонтик обеими руками и смотрела перед собой с усталой покорностью.       — Испытываю неприятное чувство дежавю, — Авелин сжала край пальцы.       Я подошёл ближе.       — По поводу?       — Мы с Регулусом так же гуляли по саду, когда были помолвлены. Матушка с Вальбургой не могли нарадоваться этой картине, — сказала она с лёгкой горечью, уже не новой, выученной наизусть.       Перед глазами возникла сцена, которой я не видел: Авелин в чужом саду или в этом самом, рядом с Регулусом Блэком, оба юные, оба слишком хорошо обученные держать спину, пока взрослые распределяют будущее по фамилиям и приданому. Его тёмная голова рядом с её пепельной. Руки, не касающиеся друг друга. Взгляды старших, довольные до тошноты.       Глупость. Я взрослый маг, женат на ней, сплю рядом с ней, знаю её смех по утрам и запах её кожи после ванны. Регулус мёртв, и я тоже тихо скорбел по нему. Их помолвка давно стала одной из тех аристократических неудач, о которых говорят в прошедшем времени. И всё равно внутри осталась тонкая заноза. Видимо, ревность не подчинялась ни возрасту, ни опыту, ни логике.       — Это уже история, Авелин.       Она посмотрела на сад. Драко как раз остановился у куста белых роз, Астория склонилась к цветку с выражением вежливого интереса. Он не заметил.       — Да. Но история любит ходить кругами.       — Твой брат пытается удержать то, что ещё можно удержать.       — Знаю.       — Астория не виновата.       — Тоже знаю, — она ответила резко, потом сразу прикрыла глаза и выдохнула. — Прости. Я не злюсь на неё. Просто… смотрю и вспоминаю, как удобно взрослым называть чужую тоску благоразумием.       Я коснулся её плеча, и она накрыла мою руку своей, не отрывая взгляда от сада. Драко тем временем что-то произнёс. Астория кивнула. Оба продолжили путь с минами, достойными похоронного марша, оформленного в пастельных тонах.       — Утешает одно, — Авелин чуть склонила голову. — Они хотя бы одинаково несчастны. Значит, есть шанс не возненавидеть друг друга. Или возненавидеть, но не сразу.       — Так себе основа для брака.       — В чистокровных семьях работали и с меньшим.       Я хмыкнул, и она наконец повернулась ко мне. В лице всё ещё оставалась досада, но глаза стали мягче.       Подготовка к балу тем временем шла полным ходом. Мэнор ожил неприятно быстро. Домовые эльфы носились по коридорам с цветами, свечами, серебром, списками, коробками, лентами и ещё десятком предметов, без которых, судя по панике Кейтлайн, древний род Малфой рисковал рухнуть в бездну общественного позора. Люциус ходил по дому с видом полководца перед сражением. Нарцисса вносила правки мягче, но куда эффективнее. Абраксас наблюдал за всем с опасным спокойствием и время от времени произносил одну фразу, после которой три эльфа меняли половину сервировки.       Авелин держалась до момента, когда Кейтлайн занялась её платьем. После этого сопротивление стало бесполезным.       — Не бежевый, а шампань, — Кейтлайн поправила ткань у плеча дочери в день бала с таким видом, словно от оттенка зависела политическая стабильность Европы. — И не спорь. Белый после свадьбы будет выглядеть нарочито, зелёный — слишком вызывающе, чёрный — траурно, серебро у Нарциссы.       Авелин стояла перед зеркалом в своей комнате поместья и смотрела на отражение с выражением ведьмы, мысленно составляющей список запрещённых цветов.       — Мне нравится чёрный.       — Я знаю, дорогая. В этом и проблема. Вы с мужем не можете быть в одном и том же.       Я вошёл как раз в тот момент, когда Кейтлайн отступила на шаг и удовлетворённо кивнула. Платье было светлым, тёплого бежевого оттенка, с кружевом на корсете и мелким бисером на лифе. Ткань ложилась мягко, подчёркивала талию, открывала шею и плечи. Волосы Авелин подняли выше, оставив несколько свободных прядей у лица. Она держала в руке шпильку и хмурилась на отражение, явно решая, можно ли считать наряд чрезмерным поводом для побега.       Опыт должен был выработать устойчивость. Свадебное платье, утро после свадьбы, домашние платья, ночные сорочки, случайные взгляды через зеркало — всего этого хватило бы любому разумному супругу, чтобы перестать замирать каждый раз, когда жена оказывается красивее допустимого. Опыт, как выяснилось, был переоценён.       — Ну как? — Авелин заметила меня в зеркале. — Перебор, да?       Кейтлайн повернулась ко мне с лицом, в котором материнская нежность опасно соседствовала с готовностью уничтожить неверный ответ.       — Нет.       Голос выдержал. Уже победа. Кейтлайн осталась довольна. Авелин — не поверила.       — Северус, это похоже на ответ человека, которому хочется жить.       — В этом доме это ценное качество.       Кейтлайн улыбнулась так, что стало ясно, что выход зятя из комнаты живым пока допускается.       — Я оставлю вас. Только, ради Мерлина, не помните платье.       Когда дверь закрылась, Авелин тут же повернулась ко мне.       — Правда не перебор?       Я подошёл ближе, убрал с её плеча тонкую прядь и наклонился к открытой шее. Кожа была тёплой, пахла пудрой, лавандой и её обычной, едва пряной магией с оттенком гвоздики. Я коснулся губами места под ухом, и она задержала дыхание.       — Тебе очень идёт.       — Ладно, — Авелин опустила глаза, поправляя локон без всякой на то необходимости. — Тогда я перетерплю этот вечер. Но только ради тебя.       — Очень великодушно с твоей стороны.       — Я вообще великодушная женщина.       — Особенно при вскрытии чужих склепов, — прошептал я едва слышно.       Она ткнула меня шпилькой в рукав.       — Не порть романтический момент.       На туалетном столике лежали маски. Её — тонкая, светлая, с серебряной вышивкой у края. Моя — чёрная, строгая, без лишних украшений. Я взял её маску и встал у неё за спиной.       Она чуть подняла подбородок, и я приложил маску к её лицу, завёл ленты назад, завязал их на затылке. Пальцы скользнули под причёской, задели тёплую кожу, где начинается шея. Авелин в зеркале смотрела на меня с таким видом, словно прекрасно знала, что делает этот вечер менее мучительным и куда опаснее.       — Не мистер Ворон, конечно, — она взяла чёрную маску со столика и повернулась ко мне. — Но в этот раз все в зале будут знать, кто ты такой.       Я наклонился, позволяя ей завязать ленты. Её пальцы работали аккуратно, медленнее нужного. Узел лёг у затылка. Авелин не сразу убрала руки.       — И кто же я на сегодня?       — Северус Снейп. Мой муж. Герой войны, бывший директор Хогвартса, Мастер зелий, самый мрачный мужчина на этом балу и единственный, кого я имею намерение терпеть дольше пятнадцати минут подряд.       — Завидный список титулов.       — Я могу продолжить.       — Не здесь.       Она улыбнулась, довольная собой, и провела ладонью по лацкану моей мантии, убирая воображаемую пылинку.       Странно. Двадцать два года назад я пришёл на бал Малфоев в чужом костюме и старался занимать как можно меньше места. Колонны казались надёжнее гостей. Мраморный пол отражал всё, что я тогда хотел скрыть: неловкость, бедность, жажду оказаться рядом с Авелин и стыд за эту жажду.       Через два года я снова пытался войти в этот мир. Уже не мальчишкой у стены, а тем, кто считал, что право стоять рядом с ней можно заслужить: знаниями, силой, Меткой на руке, дурным выбором, сделанным с видом осознанного решения. Теперь большая часть гостей пришла, чтобы посмотреть на нас как на супружескую пару.       Да, Малфой-мэнор не стал добрее. Мрамор не потеплел, портреты не утратили высокомерия, чистокровные семьи не перестали считать чужую жизнь поводом для обсуждения за бокалом вина. Но Авелин стояла рядом и носила мою фамилию. Этого оказалось достаточно, чтобы мне впервые не хотеть слиться с колоннами.       Мы вышли в зал под гул голосов, музыки и дорогих духов. Люстры горели сотнями свечей, мраморный пол отражал свет, серебро на столах сверкало так старательно, что его наверняка полировали до состояния религиозного поклонения. У тёмных колонн стояли цветочные композиции — белые розы, тёмная зелень, тонкие золотые ветви, в которых мерцали зачарованные огни. На стенах висели маски: декоративные, старинные, некоторые явно фамильные.       Гости обернулись почти мгновенно. Шорох прошёл по залу мягкой волной: веера, бокалы, мантии, приглушённые голоса. Раньше такой звук означал для меня оценку. Взвешивание. Насмешку, спрятанную под вежливостью. Сейчас он означал то же самое, но Авелин держала руку на моём локте, и это меняло пропорции мира.       Люциус заметил нас первым. Стоял у лестницы рядом с Нарциссой, в чёрной маске с тонким серебром у висков. Выглядел безукоризненно, надменно и утомлённо, что для него, вероятно, считалось праздничным видом. Его взгляд скользнул по Авелин, по мне, по нашим соединённым рукам, и он едва заметно кивнул.       Абраксас и Кейтлайн стояли чуть дальше. Кейтлайн держалась с торжественным сиянием, какое у неё появлялось всякий раз, когда мир на пару минут соглашался соответствовать её представлениям о приличии. Абраксас смотрел спокойнее, но пальцы на трости выдавали напряжение. Он привык оценивать зал как поле. В этот вечер поле оценивало его дочь.       Дальше нас настиг Слизнорт. Гораций выплыл из толпы в бордовой мантии, с бокалом в руке и лицом волшебника, готового благословить весь зал воспоминанием о собственном присутствии на историческом событии.       — Северус, дорогой мой мальчик! Авелин! Какая радость, какое истинное удовольствие видеть вас здесь! Я до сих пор под впечатлением от церемонии. Такая трогательная, такая изящная… Я ведь многим говорил, что это редкий союз ума, силы и преданности! Редкий! А как ты держался у алтаря, Северус, просто безупречно. Хотя, признаюсь, я заметил, что ты волновался…       — Вы ошиблись.       — Конечно, конечно, — Слизнорт просиял ещё шире. — Совершенно ледяное спокойствие. Я именно это и имел в виду.       Авелин слегка опустила голову. Плечи у неё дрогнули. Смех она удержала ценой немалых усилий.       — Профессор, спасибо, что пришли тогда. Нам было приятно.       Ошибка. Он воспринял это как разрешение продолжить.       — Моя дорогая, я был глубоко польщён приглашением. Глубоко! В наше время так важно помнить о связях, о преемственности, о чувствах, прошедших через испытания. Я, между прочим, в интервью «Пророку» особо подчеркнул…       — Мы читали, — мой голос слегка срезал его полёт. — Впечатляющая работа с прилагательными.       Слизнорт удовлетворённо покивал, не распознав сарказма.       — Благодарю, благодарю. Журналистка, правда, сократила лучшую часть про ваши школьные успехи. Такая жалость.       — Трагедия национального масштаба.       Авелин сжала мой локоть. Предупреждение или просьба не довести старика до слёз умиления — определить было трудно.       Слизнорта сменили другие. Ведьма из древней семьи, имени которой я не запомнил и не стремился, спросила, вернусь ли я в Хогвартс к началу года. Волшебник с массивным перстнем поинтересовался, почему директором оставили МакГонагалл, если Министерство признало мои заслуги. Ещё один решил обсудить реформу школьной дисциплины и выразил надежду, что «снисходительность к ученикам» не войдёт в моду.       — Хогвартсу сейчас нужен директор, пользующийся доверием учеников и родителей, — я взял бокал с подноса, но пить не стал. — Профессор МакГонагалл соответствует этому требованию лучше меня.       — Но вы же защитили школу изнутри…       — Именно поэтому часть школы до сих пор предпочла бы видеть меня на безопасном расстоянии от директорского кабинета.       Собеседник после такого замолчал. Но вопросы к Авелин оказались хуже. Сначала — о здоровье. Потом — о возвращении. Затем, с тщательно скрытым любопытством, о молодости. О магии. О том, правда ли она колдует без палочки. О том, правда ли её сила связана с обскуром. О том, каково это — очнуться после стольких лет.       С каждым новым вопросом пальцы Авелин на моём локте становились твёрже. Она отвечала вежливо. Даже легко. Улыбалась, наклоняла голову, благодарила за участие, превращала опасные темы в гладкие фразы, по которым взгляд не мог зацепиться. Но я чувствовал её напряжение через ткань мантии: в запястье, в плечах, в том, как она перестала свободно дышать.       — Миссис Снейп, должно быть, вам странно видеть мир таким изменившимся?       Авелин не успела ответить. Я накрыл её руку своей.       — Меньше, чем миру — видеть Авелин прежней.       Гости вокруг засмеялись, приняв это за комплимент. Авелин повернула голову ко мне. Под маской блеснули глаза. Благодарность. Усталость. Щепотка раздражения из-за необходимости быть спасаемой именно так.       — Северус, — её голос едва коснулся моего слуха.       — Что?       — Ты сейчас был обаятелен. Мне тревожно.       — Постараюсь не превращать это в привычку.       Музыка сменилась. Скрипка взяла мягкую фразу, затем к ней присоединились виолончель и флейта. Разговоры в зале осели, гости начали расходиться к краям мраморной площадки. Первый танец вечера. Люциус, конечно, сделал всё театрально: не объявление, а пауза, не приглашение, а возможность залу самому понять, кому сейчас полагается выйти в центр.       Я повернулся к Авелин и протянул руку.       — Вы позволите пригласить вас на танец, миссис Снейп?       Она застыла на долю вдоха. Потом улыбка под маской стала игривой и откровенно довольной. Авелин получала удовольствие от этого обращения. От того, что это звучало вслух, в этом зале, перед всеми, кто раньше мог бы назвать нас ошибкой, безумием, мезальянсом, угрозой порядку.       — Конечно, мистер Снейп.       Она подняла свободную руку. Маски сорвались с наших лиц лёгким вихрем и улетели в сторону. Люциус поймал их безупречно. Даже бровью не повёл. Нарцисса рядом прикрыла улыбку бокалом.       Авелин вложила ладонь в мою, и мы вышли на мрамор. Первый шаг дался телу хуже, чем памяти. Последний раз я танцевал давно — на Святочном балу, когда готовил студентов, делал вид, что не замечаю их паники. Тогда я исправлял положение рук, считал ритм, удерживал лицо преподавателя, которому глубоко безразлично, кто кому наступил на ногу.       Пальцы Авелин легли на моё плечо. Моя рука — на её талию. Мы начали движение. Мрамор под ногами отражал свет люстр. Зал отступил. Гости остались по краям, превратились в цвет, шорох, серебро бокалов.       — Ты волнуешься? — её голос лёгко скользнул между нами.       — Нет. Просто давно не практиковался.       — Хорошо. А то я хотела снова сказать тебе смотреть не на пол, а на меня.       Я хмыкнул.       — Я и так смотрю только на тебя, Авелин.       Румянец поднялся у неё по щекам быстро, почти юно. В этом зале, после всего пережитого, она вдруг стала похожа на ту девочку, что когда-то повернулась ко мне в танце и улыбнулась так, будто я не был ни чужим, ни неловким, ни лишним.       — Северус, — она отвела взгляд к моему плечу, но улыбка выдала её полностью, — нечестно смущать меня на глазах у толпы. Я могу не сдержаться.       — Сбежишь со мной из бального зала? Я готов оказать содействие.       Она поджала губы, пытаясь удержать серьёзный вид. Попытка провалилась. Смех блеснул в глазах, дрогнул в дыхании, сделал её шаг легче.       Я повёл её в поворот. Она пошла за мной без сопротивления, с той доверчивостью тела, которую невозможно изобразить. В юности мне хватило бы этого, чтобы забыть счёт. Теперь тоже хватило. Пришлось собрать себя заново.       — Когда мы танцевали здесь в первый раз, — я сам удивился, что произнёс это вслух, — я думал, что ты похожа на нимфу.       Авелин удивлённо моргнула.       — А… почему не сказал?       — Я бы сгорел от стыда.       Она рассмеялась тише прежнего, приблизившись ко мне.       — Точно. А я бы упала в обморок. Или решила, что на радостях начались слуховые галлюцинации.       — Тебе так хотелось со мной танцевать?       — Конечно, — Ответ пришёл без игры. Прямой, тёплый, от него в груди стало тесно. — Я была так счастлива в тот вечер, что последующая пощёчина от матушки не испортила мне настроение окончательно. Больше переживала о том, что ты подумал о поцелуе на балконе.       Моя ладонь на её талии замерла на миг. Она почувствовала и чуть наклонила голову.       — Сейчас это сложно назвать поцелуем.       — Да. Но мне правда было страшно.       Мы сделали ещё один круг. Взгляд Авелин не уходил в сторону к гостям. В нём был тот самый старый балкон: ночной воздух, её смелость на грани паники, мои руки на тарелке, и сердце, работавшее так неровно, что любая медицинская комиссия признала бы меня непригодным к светской жизни.       — Если тебе до сих пор интересно, я был потрясён. Не спал всю ночь и думал об этом. И следующую тоже.       — Настолько переборщила?       — Безусловно. Потом я списал всё на твою импульсивность… Хотя в глубине души хотел, чтобы ты сделала это ещё раз.       Глаза Авелин заблестели. Ну вот, опять. Слёзы у неё теперь появлялись быстрее. Иногда из-за горя. Иногда из-за счастья. Иногда из-за того, что в памяти всплывал кусок жизни, где мы были юными, глупыми и ещё не знали, насколько дорого нам обойдётся право дойти до этого танца.       — Могу поцеловать сейчас, если хочешь, — она улыбнулась сквозь этот блеск.       — Потерплю до возвращения в комнату. Или до дома.       — Смотри сам. — Её пальцы на моём плече чуть сжались. — Я тут перечитывала романы Пандоры…       — Нет.       — Там была очень пикантная сцена в библиотеке…       — Авелин.       — И в саду.       — Мы в гостях у твоего брата.       — За портьерой тоже была.       — Люциус наверняка расставил чары на портьеры.       — Оранжерея, — она произнесла это с невинным видом, не имевшим к невинности никакого отношения. — Локаций на выбор много.       Я выдохнул медленно. Вальс требовал осанки. Авелин требовала самообладания. Оба требования вступили в конфликт с реальностью.       — Я… подумаю над твоим предложением.       Она сделала па с таким довольным видом, что на секунду мне стало жаль весь зал: никто из них не знал, какую угрозу общественному порядку сейчас наблюдает в бежевом платье.       — Благодарю.       Невозможная женщина. Музыка пошла к завершению. Я повёл её в последний поворот, мягче, чем требовала фигура. Авелин приблизилась на полшага, и на краткий миг между нами осталось лишь дыхание. Хотелось наклониться и нарушить все планы Люциуса относительно торжественности вечера. Я удержался, хоть и с трудом.       Когда последние ноты погасли, я поднял её руку и коснулся губами костяшек. Тёплая кожа. Серебро кольца. Едва заметная дрожь пальцев. Авелин посмотрела на меня с опасным удовольствием.       — Это намерение или демонстрация близости?       — И то, и другое.       Она осталась довольна, как и зал. Вокруг нас поднялись аплодисменты — сдержанные, светские, но достаточно громкие, чтобы Люциус у колонны выглядел так, словно лично организовал победу цивилизации над хаосом. Возможно, в его представлении так и было.       После нас на мрамор вышли нынешние хозяева дома. Они танцевали красиво, хладнокровно, без единого лишнего движения. Нарцисса улыбалась мягко. Люциус держал её так бережно, что это заметили бы даже те, кто считал его неспособным на чувства. Авелин смотрела на них с внезапной нежностью.       Затем на смену Люциусу вышел Драко. Зал чуть изменился. Шорохи стали тише, взгляды — острее. Он был одет с безукоризненной точностью: тёмная мантия, серебряная вышивка, волосы убраны назад. На лице — спокойствие, отточенное хуже любого проклятия. Глаза пустые.       Нарцисса что-то произнесла, когда он взял её руку. Наверное, пыталась подбодрить. Может, просила держаться. Он кивнул. Не ей — самому факту необходимости двигаться. Я почувствовал, как Авелин рядом напряглась.       — Не вмешивайся, — моя ладонь легла ей на спину.       — Я стою.       — Вот и стой.       Она метнула в меня взгляд, но осталась на месте. Драко закончил танец с матерью без единой ошибки. Поклонился. Нарцисса коснулась пальцами его щеки и отошла к Люциусу.       Музыка сменилась, приглашая следующую пару. Драко повернулся к краю зала. Астория Гринграсс стояла около отца, в светлом платье и тонкой маске, держа веер обеими руками. Бледная. Собранная. Испуганная так прикрыто, что это можно было принять за благовоспитанность.       Драко протянул руку, предлагая ей выйти самой. Высшая степень малфоевского высокомерия. Или последняя попытка удержать контроль, когда внутри уже нечего удерживать. В ответ Астория дрогнула и быстро прикрыла неудовольствие на лице веером.       И в этот миг из толпы вылетела девушка в зелёном платье. Она двигалась слишком быстро для светского зала. Чёрные волосы ударили по плечам, выбившись из пучка, массивная серебристая маска закрывала пол-лица. Пальцы вцепились в руку Драко раньше, чем кто-либо успел вмешаться.       Он застыл. Зал тоже. Девушка резко потянула Драко на мрамор. Он пошёл. Не осознанно — ноги подчинились раньше, чем разум. Первый шаг вышел сбитым. Второй — точнее. На третьем он уже держал её за талию. Музыканты, по счастью или по профессиональной глупости, начали играть с небольшим запозданием.       Авелин медленно повернулась ко мне. С её лица исчез цвет.       — Северус… ты видишь её руку?              Я присмотрелся внимательнее. Сначала — перчатки. Вернее, их отсутствие. Узкое запястье. Белая кожа. На оголённом предплечье были шрамы от режущего проклятия — тонкие, неровные, знакомые по телу в гробу. Затем в глаза бросился подбородок, приподнятый с самодовольной дерзостью даже под маской.       Мария Адерли вела Драко Малфоя в вальсе. Она не выглядела призраком, а он смотрел на неё так, словно мир исчез за границей её плеча. Слёзы шли по его лицу уже открыто, без малфоевского стыда и без поспешной попытки стереть их ладонью. Он не моргал. Наверное, боялся, что она исчезнет между вдохом и следующим шагом.       Я прикрыл рот рукой, чтобы не выругаться в полный голос посреди зала.       — Вижу.       Авелин сияла. Не улыбалась даже — сияла целиком: глазами, лицом, руками, дыханием. Усталость, страх, вина, сомнения — всё смело прочь. Передо мной стояла ведьма, которая только что получила доказательство, что невозможное поддалось её формуле.       — Получилось, — её шёпот дрогнул. — Она вернулась к нему.       На мраморе Мария повернула голову. На секунду мне показалось, что она смотрит прямо на нас, когда кто-то в толпе вскрикнул:       — Призрак!       Драко словно очнулся. Я увидел, как его пальцы сжались на её руке, и она резко повернула голову к нему. Он шагнул ближе, обхватил её за талию, и хлопок трансгрессии разорвал музыку. В центре мраморной площадки остался пустой круг света.       Музыканты сбились первыми. Скрипка вскрикнула фальшиво и оборвалась. Следом разбился бокал. У дальней колонны кто-то ахнул, рядом с Асторией Гринграсс поднялся испуганный женский голос, несколько гостей попятились, задевая друг друга мантиями. Слово «призрак» полетело по залу уже десятком шёпотов, нарастая до паники.       Люциус побледнел так, что стал похож на собственный фамильный портрет, написанный в особенно неудачный день. Нарцисса схватила его за рукав. Абраксас резко опёрся на трость, вглядываясь в пустое место на мраморе. Кейтлайн прижала ладонь к груди, но взгляд её метнулся не к гостям — к Авелин.       Авелин осталась на месте. Её пальцы в моей руке дрожали от нетерпения найти свой самый удачный в жизни эксперимент и задать вопросы. Мне же пришлось признать очевидное — моя жена страшная ведьма. К несчастью для Британии — ещё и гениальная.