Позорище

      Сириус Блэк выбрался из Азкабана не ради свободы. Свобода звучала красиво. Её легко было бы представить как ветер в лицо, как первый вдох без ледяного присутствия дементоров, как землю под лапами, пахнущую дождём, камнем и живыми людьми. Но в ту ночь, когда море осталось позади, а кожа всё ещё помнила холод решётки, Сириус думал о крысе.       О жалкой серой твари на фотографии, зажатой в руках рыжего мальчишки. О пальце, найденном на улице. О собственном смехе среди развороченного камня и криков магглов. О Питере Петтигрю, прожившем двенадцать лет там, где Сириусу все эти годы оставалось гнить за чужое предательство. И о Гарри. Он был рядом с крысой. Спал в одном доме с человеком, продавшим Джеймса и Лили.       Сириус должен был идти к нему сразу. Найти. Предупредить. Убить Питера. Порядок действий выглядел простым и почти утешительным, если не думать, что после Азкабана любая простота отдаёт безумием. Сириус шёл, прятался, ел украденное, спал где придётся и повторял про себя одно и то же: Гарри. Питер. Гарри. Питер.       А потом свернул к Мейда-Вэйл. Разумеется, он не собирался ни с кем встречаться. Глупость какая. В его положении встречаться можно было разве что с мракоборцами, дементорами и собственной смертью, если та наконец проявит приличие и подойдёт без лишней театральности.       Он просто хотел узнать, здорова ли Елена. Одним глазом. Издалека. После стольких лет человек имел право посмотреть, жива ли его старая подруга. Сириус уверенно повторил это себе три раза, пока пробирался дворами, пахнущими мусорными баками, мокрым кирпичом и маггловским бензином.       Салон Ламберте стоял на углу, как и раньше, только вывеска стала новее. Стекло витрины блестело после утреннего дождя. За ним манекены носили платья, за которые, вероятно, можно было купить половину того барака, где он недавно прятался. Шёлк, кружева, жемчужные пуговицы, тонкие перчатки, линии талии, продуманные так тщательно, что Сириус невольно усмехнулся.       Он устроился у стены напротив, в облике чёрного пса. Прижался боком к холодному камню, положил морду на лапы и сделал вид, что просто бездомная собака ищет сухое место. Магглы бросали на него редкие взгляды. Один ребёнок попытался подойти, но женщина рядом одёрнула его за руку. Сириус благодарно отвернулся. Сейчас меньше всего на свете ему хотелось, чтобы кто-нибудь решил его погладить.       К дому Елены он идти не решился. Там была её жизнь. Дочь. Память о Ричарде. Вероятно, хорошие шторы, слишком дорогая посуда и домовой эльф, который узнал бы в грязном псе что-нибудь лишнее. Салон казался безопаснее. Снаружи можно было посмотреть и уйти. Только уйти оказалось сложнее, чем он рассчитывал.       Маггловская машина остановилась у тротуара рывком, едва не задев колесом бордюр. Сириус поднял голову. Дверца открылась, и Елена Адерли вышла на улицу так, словно весь Лондон был её примерочной, а погода — недостаточно воспитанной служанкой. Высокие каблуки цокнули по мокрому асфальту. Тёмно-синий костюм подчёркивал точёную фигуру, волосы цвета тёплого золота были собраны в высокий хвост, а на губах играла та самая довольная улыбка, от которой в школе мальчишки начинали путаться в собственных ногах.       Сириус замер. Двенадцать лет должны были что-то сделать с ней. Погасить. Оставить след на лице, в походке, в плечах. Он боялся увидеть вдову Ричарда Адерли, женщину с потухшими глазами и трауром, въевшимся в кожу крепче духов.       Но из машины вышла Елена Ламберте. Да, фамилия сменилась. На пальце было кольцо. Лицо стало взрослее, взгляд — острее, а красота уже не девичьей, а уверенной до наглости. Но гибель Ричарда не сломала её. Статус вдовы не превратил Уитту в тень.       Она распахнула багажник и достала свёртки тканей. Почти сразу из салона выскочили три одинаковые девушки — рыжеватые, суетливые, с такими похожими лицами, что Сириус сначала решил, будто Азкабан окончательно повредил ему зрение. Девушки защебетали, забрали ткани, одна чуть не споткнулась о край тротуара, другая получила от Елены короткий строгий взгляд и тут же выпрямилась.       Елена сказала что-то — Сириус не расслышал. Девушки засмеялись и исчезли внутри. Она осталась на улице ещё на несколько секунд. Поправила хвост, глянула на криво припаркованную машину, прекрасно видя проблему и не собираясь её признавать, а потом подняла лицо к вывеске салона. Довольная собой.       Сириус не мог перестать смотреть. Он почти встал. Лапы сами напряглись. Стоило перебежать улицу, завернуть за угол, вернуться человеком, пусть на минуту, пусть из тени.       «Уитта». Она бы ахнула. Или ударила его сумкой. Или начала кричать. Скорее всего, всё сразу. Потом потащила бы внутрь, заперла дверь, отчитала за грязь, запах, идиотизм и двенадцать лет молчания. А потом…       Он увидел своё отражение в нижнем стекле витрины. Огромный чёрный пёс с мутной свалявшейся шерстью. А если стать человеком — будет хуже. Худой, заросший, грязный, вонючий. Волосы спутаны. Одежда висит. Руки дрожат от голода, усталости и ярости. Лицо, вероятно, такое, что приличные люди зовут не друзей, а мракоборцев.       Это уже не тот Сириус Блэк, которого Елена знала. Не мальчишка с мотоциклом под её окном. Не красивый чистокровный идиот, которому когда-то обещали её руку, пока они оба строили планы, как разрушить чужие ожидания.       Теперь он был беглым преступником, питающимся украденной едой, спящим в подворотнях и живущим только потому, что одна крыса на газетной фотографии совершила ошибку. И ей лучше его больше не знать.       Елена вошла в салон. Колокольчик над дверью дрогнул тонким звоном. Сириус ещё долго лежал у стены, глядя на закрытую дверь. Потом поднялся и ушёл.

***

      Жизнь Елены Адерли была тщательно замаскированным адом. Снаружи всё выглядело почти безупречно. Салон процветал. Клиентки спорили за удобные часы примерок, помощницы бегали по лестницам с рулонами ткани, совы приносили заказы, а в кабинете пахло духами, бумагой, мелом для выкроек и дорогим чаем. Елена умела держать лицо. Умела улыбаться так, чтобы люди не задавали лишних вопросов. Умела подбирать женщине платье под фигуру, характер, тайное желание и семейную интригу.       С собой это не работало. После смерти Ричарда в доме на Мейда-Вэйл остались его фотографии, фамилия Адерли и дочь, до которой Елена не могла достучаться. Мария смотрела на мать так, словно та была одной из причин, по которым мир устроен неправильно. Впрочем, под эту категорию у Марии попадали почти все: одноклассники, соседи-магглы, домовой эльф Вест, мебель, погода, слишком сладкий чай и сам район Мейда-Вэйл, который она называла грязным и неподходящим для нормальной волшебницы. Елена однажды попыталась объяснить, что «нормальная волшебница» может жить где угодно, если у неё есть приличные шторы, исправный камин и немного вкуса. Мария ответила, что у них нет ни приличного дома, ни нормальной семьи.       Больше всего Мария ненавидела двоих людей: Драко Малфоя и собственную мать. Первого она боялась и оттого ненавидела неровно, вспышками, с детским ужасом под злостью. Елену терроризировала с куда большим постоянством.       Она портила эскизы. Жгла платья, сшитые специально для неё. Резала дорогую ткань портновскими ножницами, которые взяла без спроса. Могла вылить чернила на готовый корсаж и смотреть, как пятно расползается по белому атласу, с таким мрачным удовлетворением, что Елена иногда пугалась больше не за ткань, а за дочь. Веста Мария доводила особенно жестоко. Эльф терпел, потому что был привязан к дому Адерли и к хозяйке, хотя Елена не раз замечала синяки на его тонких руках, когда возвращалась из салона позже обычного.       — Мари, нельзя так.       — Он домовой эльф.       — Но он же живой…       — А папа?       После таких ответов Елена не находила в себе ни правильного гнева, ни родительской строгости. Только вину, поднимавшуюся к горлу.       Мария обвиняла её в том, что у неё нет отца. Иногда прямо. Чаще — через каждую испорченную вещь, каждый отказ от объятий, каждое холодное «миссис Адерли», произнесённое особенно ядовито. Она говорила, что если у Елены появится другой мужчина, это осквернит память Ричарда.       Елена принимала эти слова как приговор, вынесенный слишком маленьким судьёй. Она считала это своим крестом. За Ричарда. За Летицию. За Сириуса. За флакон, переданный в Хогсмиде, и за красивую ложь, из которой родилась Мария Констанция Адерли. Пусть дочь ненавидит её. У Марии хотя бы есть на это причина.       Когда в «Пророке» появилась новость о побеге Сириуса Блэка, Елена впервые за долгое время почувствовала, как внутри что-то поднимается. Не радость. Та была бы неприличной. Почти преступной, учитывая заголовки, фотографии и все те слова, которыми газеты снова облепили его имя.       Но она не поверила им и раньше. Не поверила в день суда. Не поверила за годы прошений, отказов, разговоров с юристами, холодных министерских формулировок. Не поверила даже тогда, когда весь мир решил, что Сириус Блэк — предатель и убийца. А теперь он сбежал.       Елена стояла у кухонного стола с газетой в руках и чувствовала, как сердце бьётся непозволительно быстро. Он придёт, подумала она. Ему некуда больше идти. Вернее, есть. Конечно, есть. У Сириуса всегда имелась бездарная способность находить самые опасные варианты и считать их лучшими. Но он должен знать, что к ней можно прийти. Всегда можно было.       Она ждала день. Потом второй. Потом неделю. Каждый хлопок двери в салоне заставлял её поднимать голову. Каждый шорох камина дома — замирать. Она велела Весту сообщать о любых странных собаках рядом с домом, потом сама же смутилась и сказала, что это из-за Марии и Шермана, их лабрадора, который может заиграться с сородичем и убежать.       Сириус не пришёл. Тогда Елена поехала на площадь Гриммо. Глупость. Конечно, глупость. Стоять перед домом, который не открывался ей уже много лет, и ждать, что из темноты вдруг выйдет человек, за которым охотится всё Министерство. Дом выглядел мёртвым. Запертым. Неприметным до оскорбления. Никакого Сириуса. Никаких следов. Только холодный ветер, старые окна и ощущение, что прошлое снова посмеялось над ней.       После этого она решила найти Римуса Люпина. Узнав, что он преподаёт в Хогвартсе, Елена приехала туда под предлогом разговора о Марии. Предлог был слабым, но у матерей есть удивительное право являться куда угодно, если речь о ребёнке. Римус встретил её с мягкой усталостью, которая в школе казалась признаком мудрости, а теперь вызывала желание встряхнуть его за плечи.       — Ты знаешь, где он?       Римус долго молчал. Елена видела, как он подбирает слова, и это разозлило сильнее ответа.       — Не лезь в это дело, Елена.       Никакого «он жив». Никакого «я не знаю». Даже вранья из милосердия он ей не дал. Елена вышла из кабинета с прямой спиной и так сильно сжала перчатки, что на коже ладоней остались следы швов.       А через год, когда Мари пошла на четвёртый курс, начали происходить странные вещи. Сначала дочь ответила на письмо. Елена перечитала короткие строки столько раз, что Вест начал поглядывать на неё с опасливым сочувствием. Она решила, что это злая шутка. Мария могла. У неё хватило бы фантазии написать ласково, дать надежду, а потом высмеять.       Потом Мария позволила обнять себя, когда Елена бросила все заказы и взялась делать форму для чемпионов Турнира, чтобы приехать в школу. Неловко, быстро, с напряжёнными плечами, но позволила.       И Мари надела пиджак, который Елена сшила специально для неё. Не выбросила. Не разрезала. Не оставила в сундуке под учебниками. Надела. И убрала волосы с лица.       Елена смотрела на неё и не узнавала. Перед ней стояла всё та же дочь — резкая, упрямая, готовая защищаться от мира зубами, — но в ней вдруг появилось что-то живое, открытое, почти яркое. У неё появились друзья. Гарри Поттер. Гермиона Грейнджер. Рон Уизли. Странная девочка Полумна Лавгуд.       А затем «Пророк» написал о Марии как о роковой женщине. Елена сначала пришла в ужас. Потом прочла статью ещё раз и рассмеялась так громко, что Вест выронил серебряный поднос. Её Мари. Роковая женщина. С ума сойти. Она вырезала статью, хотя сделала вид, что исключительно ради будущего судебного иска к Рите Скитер. Потом спрятала её в ящик стола, где уже лежали письма дочери.       Возможно, у Марии начался переходный возраст. Или наконец закончился. В любом случае Елена решила: нужно стараться. Сильнее, умнее, лучше. И постараться не испортить это новое, невозможное тепло.       Если Мари впервые за много лет тянулась к ней, Елена должна была стать достойной этого. Должна была стать мамой, которая дочери наконец нужна. И если очень повезёт — мамой, которую Мария однажды сможет полюбить по-настоящему.

***

      Сириус Блэк с трудом привыкал к жизни отшельника. Впрочем, слово «привыкал» звучало щедро. На самом деле он терпел. Горы у Хогсмида были лучше лондонских подворотен и заброшенных бараков. Там хотя бы воздух не пах мочой, дешёвым алкоголем и чужим страхом. Там можно было спрятаться среди камней, выбираться ближе к деревне, ловить обрывки разговоров, читать выброшенные газеты и не шарахаться от каждого полицейского-маггла.       Иногда он находил еду. Иногда нет. После Азкабана голод был почти старым знакомым. Сириус относился к нему без уважения, но и без особого удивления. Главное — держаться рядом с Гарри. Держаться рядом с Хогвартсом. Следить за новостями. Не сорваться раньше времени.       Последние статьи о Турнире Трёх Волшебников его иногда веселили. В основном своей идиотской торжественностью. Магический мир обладал редким даром устраивать смертельно опасные мероприятия для детей, обвешивать их лентами, кубками и красивыми речами, а потом делать вид, что это называется традицией.       Гарри, разумеется, снова оказался в центре бедствия. Сириус переживал за него так сильно, что временами злость на Питера отходила в сторону. Ненадолго. Крыса всё ещё жила, дышала и где-то пряталась. Но Гарри был живым мальчишкой, втянутым в турнир, окружённым взрослыми, которые опять что-то недоговаривали, а это требовало внимания.       Затем Гарри привёл к нему новую подругу. Точнее, сначала эта новая подруга подслушала их разговор через камин. Сириус уже собирался рявкнуть, но девчонка оказалась не просто очередной бедой. Мария Адерли смотрела на него с той смесью любопытства и нахальства, в которой слишком легко угадывалось что-то знакомое. Не лицо. Нет. Лицо у неё было Ричарда: чёрные волосы, зелёные глаза — хотя глаза могли быть и от матери, тонкие черты. Но упрямство, резкость, готовность стоять там, где взрослые велели не стоять, — это точно было от Елены.       Когда Сириус понял, чья она дочь, в груди стало легче. Глупо, конечно. Елена не могла передать ему привет через собственного ребёнка. Мария не была знаком из прошлого, посланным судьбой для поддержки беглого преступника. Но рядом с Гарри оказалась дочь Уитты, и Сириус позволил себе несколько секунд почти спокойного дыхания.       Потом Мария сказала, что Елена его ищет. И спокойствие тут же пошло к чёрту. Сириус слушал её и чувствовал, как внутри сталкиваются две совершенно несовместимые вещи. Ужас. И трепет.

***

      После встречи с Марией Адерли Сириус надеялся, что девочка не приведёт за собой Елену. Надежда прожила недолго.       На площади Гриммо и без того хватало шума. Дом набился гостями, детьми, Орденом, чужими тревогами и старой пылью, а Мария в этот момент доказывала взрослым, почему их с Гарри нужно посвятить в дела. Голос у неё был резкий, уверенный, наглый до невозможности. Сириус слушал, уткнувшись взглядом в стол, и ловил в этой дерзости знакомый нерв. Ламберте. Чистая Ламберте.       Потом все повернули головы куда-то за его спину. Ему хватило одного вдоха. Воздух изменился раньше, чем прозвучал голос. Елена вошла с Грюмом и сразу сцепилась с дочерью за побег из дома. Сириус получил несколько драгоценных секунд отсрочки. Пока мать и дочь собачились, он осторожно отодвинул стул, поднялся и двинулся к двери на полусогнутых ногах. Уйти сейчас было бы трусостью. Зато редкой здравой мыслью.       Гарри проводил его взглядом. Мария тоже. Сириус мысленно пожелал обоим подавиться семейной наблюдательностью. Елена обернулась.       — Сириус…       Он выпрямился с трудом. Спина отозвалась болью, колено неприятно щёлкнуло, но перед Еленой Ламберте даже развалина семьи Блэк обязана была держаться прилично.       — Здравствуй… Елена.       Взгляд сам ушёл в сторону. Слишком много в ней было прежнего: посадка головы, золотистые волосы, гневный блеск глаз, привычка занимать пространство так, словно комната сама должна подстроиться под её настроение.       — К-к тебе у меня тоже есть претензии! Ты прекрасно знал, что я могу тебе помочь, но всё равно прятался не пойми где! Ни одной весточки! А ведь знал, как я переживала!..       Знал. Потому и не пришёл.       — Мы потом с тобой это обсудим. Если вы закончили, то давайте вернёмся к делу…       Он сел обратно, сжав край стола пальцами. Получилось грубее, чем хотелось. Зато голос не сорвался.       — Зашибенно… — Мария плюхнулась на стул, и спор вернулся к прежнему безумию.       Сириус больше не пытался уйти. Бесполезно. Елена сидела в той же комнате, пахла холодной улицей, дорогими духами и чем-то из прошлой жизни, где мосты ещё не были сожжены. Дом рядом с ней перестал казаться мёртвым. Он шумел, ругался, скрипел, возмущался, но жил.       Мать и дочь не сходились ни в чём. Елена давила заботой, Мария огрызалась свободой. Обе держали подбородок упрямо, обе ранили точнее, чем собирались. Сириус усмехнулся в стакан, поймав себя на странной нежности к этой семейной перепалке. Елена вредничала прямо, как в школе.       Римус под столом наступил ему на ногу, и Блэк медленно повернул голову. Лунатик смотрел в сторону с видом святого мученика, вынужденного терпеть идиотов ради высокой цели. Сириус наступил ему в ответ. Аккуратно. Почти ласково.       Грюм оборвал спор без изящества, зато эффективно. Дальше говорили уже по делу, хотя Молли ещё долго бросала тревожные взгляды на Гарри, а Елена — на дочь. Сириус старался следить за разговором, но взгляд возвращался к пальцам Елены на бокале, к тонкой складке между бровями, к волосам у виска. Юношеская слабость. Отвратительно. И очень живо.       Когда шум начал расходиться по дому, Елена не дала ему исчезнуть. Одного взгляда хватило, чтобы он без возражений пошёл с ней в комнату Ордена на первом этаже.       Дверь закрылась. Голоса за стеной отдалились. Остались старый стол, низкий диван, пара кресел, запах пыли, бумаги и холодного камина.       Елена несколько секунд молчала. Сириус выдержал меньше.       — Ты стала неплохой матерью. И твоя дочка… прямо как ты в её возрасте.       — Я не смела перечить своей матери, — Она подняла на него глаза. — Ты… прекрасно это знаешь.       Знал. Розетта Ламберте умела делать из дочери украшение для гостиной. Ровная спина, гладкие волосы, правильные фразы, ленты, улыбка по расписанию. Сириус в школе ненавидел это почти так же сильно, как гобелен в собственном доме. Но показывать этого не хотел.       — Да? Насколько я помню, она хотела, чтобы мы поженились. Но наши с тобой планы шли в разрез с этим желанием.       Пальцы Елены дрогнули на столе.       — Мы совершили тогда ошибку.       — Это была твоя ошибка.       Лицо у неё стало бледнее. Сириус тут же захотел забрать фразу обратно и тут же не позволил себе этого. Слишком поздно. И слишком многое между ними давно сказано криво.       — Ты мне помог.       — Странно обвинять человека, который сидел в Азкабане, ещё в чём-то!       Елена отвернулась к столу. Плечи выпрямились. Знакомый жест: если больно, сделай вид, что готовишься к бою. А он не хотел бороться, но организм уже инстинктивно кусал даже протянутую руку.       — Меня мучает совесть. Ричард мёртв, а Летиция…       — Я знаю, — отрезал Блэк. — Главное, что на твоей дочери это никак не отразилось.       Фраза легла плохо. Сириус понял это по её взгляду.       — Это сейчас. Раньше она была другая… как не живая совсем. Я старалась сделать для неё всё, а она только злилась. А когда упала в колодец из-за Драко Малфоя, меня оставила в покое.       — Елена…       — Я делала вид, что ничего не замечаю! — Она сорвалась на крик. — Она ненавидела меня! Это всё из-за того приворота! Лучше бы я тогда просто сбежала из дома, как ты!       Сириус замолчал. Его побег тогда казался подвигом лишь со стороны. У него был Джеймс. Семья Поттеров, мотоцикл, громкий смех, бравада, куда можно спрятать страх. Елена оставалась среди материи, швов, чужих ожиданий и фамилий, где любое движение проверяли на пригодность к будущему браку.       Она выбрала, как им тогда казалось, легкий путь. Он помог.       — Мой эгоизм сломал четыре жизни! — По её красивым щекам потекли слёзы. — Я хотела всё исправить. Поняла, что ошиблась! Но… было уже поздно. Тебя уже посадили. Я хотела дать противоядие и признаться, но он погиб. Я встретилась с Летицией, она угрожала мне и Марии, но потом, после смерти Ричарда, она повесилась от горя и её нашли спустя несколько дней.       Сердце Сириуса опять дрогнуло. Одна просьба шестнадцатилетней девочки, один флакон, один самоуверенный идиот, решивший, что помогает ей выбрать свободу.       Он шагнул ближе и обнял её раньше, чем успел себя остановить. Елена напряглась в его руках, но не оттолкнула. Пальцы вцепились в ткань его убогой рубашки. Слишком крепко. Почти больно. Сириус прижал её осторожнее, чем умел, и опустил подбородок к её волосам.       — Не следовало мне тогда доставать его для тебя. Прости, Уитта.       Она шевельнулась, уткнувшись лбом ему в плечо.       — Не называй меня так! Отбрось эти свои детские шутки! — Должно было получиться зло, но не вышло. — Нам… нам с тобой уже по тридцать пять!       — Я думал, тебе нравилось.       Конечно, не нравилось. Она ненавидела помолвку, материнские планы, его наглость и всё, что связывало их без спроса. А потом это прозвище осталось жить там, где не выдержали обещания взрослых.       — Ненавидела всем сердцем… Но тебе это прощалось.       Он не нашёл, чем ответить. Елена отстранилась первой. Быстро, неловко, с краской на щеках. Взгляд ушёл в сторону, к пыльной полке с папками.       — Прости, я… стала сентиментальной. И просто… рада тебя снова видеть.       Сириус мог сказать что-нибудь нормальное. Простое. Честное. Рот, разумеется, выбрал совсем другое.       — Ничего страшного. Я, право, чуть отвык от женщин, падающих в мои объятия.       Мерлин, Блэк. Какие женщины? Окстись, ты сбежал из Азкабана. Елена посмотрела на него. Пауза вытянулась так мучительно, что он уже успел мысленно согласиться на дуэль с Грюмом вместо продолжения этого разговора. Потом она рассмеялась.       — Дурак.       Сириус принял это как помилование. Она взяла плащ и направилась к двери. Он успел первым, открыл перед ней и вышел следом в коридор. Холодный воздух с лестницы ударил по лицу. Где-то наверху хлопнула дверь, затем раздались приглушённые голоса детей.       — Если переживаешь за Марию, может вступишь в Орден?       — Я не боец, я модельер, — Елена усмехнулась, поправляя воротник. — Она умеет гораздо больше, чем я сейчас. Я для неё лишь обуза… сам слышал.       — Она такого не говорила, — Сириус нахмурился. — Просто… скажи честно, она же была права, да? Мы знакомы с самого детства и я как никто знаю, когда ты просто играешь на чужих нервах…       Елена резко закрыла ему рот рукой. Тёплая ладонь. Запах кожи и духов. Сириус замер с таким глупым видом, что ему самому стало стыдно.       — Ладно, ты прав! Ей никогда не нужна была «мама»! Она никогда не отвечала на мои письма, никогда не носила мои вещи… Да, я перестаралась! Но так приятно чувствовать себя в кои то веки нужной… особенно собственной дочери.       Он осторожно отвёл её руку и отпустил, хотя пальцы сами просили задержать запястье дольше.       — Ты себя накручиваешь, — Сириус коснулся её лба между бровями. — Смотри, морщины появятся. Уитта.       — Решил довести меня сегодня? — Она недовольно скрипнула зубами.       — Ни в коем случае, — он поспешно убрал руку. — Не останешься?       Горло стянуло. Вопрос вышел раньше мысли. Наверху не было свободных комнат. В доме спали дети, Артур с Молли, кто-то из Ордена мог пройти мимо в любую секунду. Сириус уже прикидывал, где ляжет сам: диван, кресло, пол, хоть проклятый чулан, если понадобится…       — Грюм и Кинсли ждут на улице, сказали, что доставят меня до дома… на Кингсли, если честно, у меня надежды гораздо больше. Грозный Глаз такой дотошный… я думала, что мы летели в Европу!       Сириус рассмеялся. Первый раз за вечер без усилия.       — Да, что-то подобное я уже слышал.       Они прошли дальше по коридору. У двери Елена замедлила шаг, провела пальцами по застёжке плаща и взглянула на него уже без прежней защиты.       — Я не прощаюсь, Сириус. В этот раз уж точно и… берегите мою дочь.       Он кивнул.       — Спокойной ночи, Елена, — старая дверь закрылась, издав противный скрип. — Сколько бы лет не прошло, ты всё та же Уитта.       Сириус остался в коридоре один. На рукаве ещё держался запах её духов. В доме снова скрипели стены, шептались трубы, где-то наверху кто-то крался по лестнице с излишней осторожностью. Он провёл ладонью по лицу и выдохнул сквозь зубы. Проклятая Уитта.       До самого сентября дом был полон. Площадь Гриммо терпела присутствие чужих как древняя аристократка, вынужденная принять в гостиной табор. По коридорам таскали коробки, в шкафах пищали докси, Молли командовала уборкой, близнецы находили подозрительно много поводов оказаться там, где их не просили, Гарри ходил по дому с мрачным любопытством, а Мария умудрялась спорить даже с портретами.       Сириусу это нравилось. Он никому бы не признался. Даже под Сывороткой правды нашёл бы пару достойных оскорблений в адрес собственного дома и закончился бы на этом. Но шум делал стены менее мёртвыми. Чужие голоса забивали материнский визг за портьерой. Детский топот стирал с лестницы память о давних шагах Регулуса. Кухня пахла едой, а не сыростью.       Елена не приходила, но прислала Веста. Домовой эльф появился однажды утром, сжал уши тонкими пальцами и поклонился так низко, что едва не стукнулся лбом о пол.       — Хозяйка Елена велела помогать, сэр. Если сэр позволит.       Сириус позволил. Спорить с эльфом Елены показалось опаснее, чем с самим Грюмом. Вест оказался тихим, покладистым, пугающе исполнительным и вздрагивал всякий раз, когда портрет Вальбурги начинал орать. Кикимер возненавидел его с первого взгляда. Значит, выбор был верным.       Сириус старался не думать о стуке каблуков. Получалось скверно. Иногда в коридоре раздавался резкий звук, и он поднимал голову раньше, чем успевал одёрнуть себя. Это была Тонкс, уронившая поднос. Или Молли, сердито шагающая к детям. Или Грюм, проверяющий половицы на предмет засады.       Он начинал злиться на себя ещё до того, как разочарование успевало оформиться. Отвлекали собрания Ордена. Отвлекали плохо. Особенно с тех пор, как на них стал появляться Снейп.       Северус входил в дом чёрной тенью, бледный, собранный, с лицом, способным испортить даже хороший виски. Сириус каждый раз чувствовал, как внутри поднимается старая школьная злость — густая, привычная, отчасти уютная. На Снейпа легко было злиться. Он сам напрашивался: каждым взглядом, каждым движением, каждым своим проклятым молчанием.       Сириус знал об Авелин Малфой. Пропала. Объявлена мёртвой. Очередная чистокровная трагедия, упакованная в фамильное молчание. Но он смотрел на Снейпа и не видел горя. Ни пустых глаз, ни ярости, в которой можно утонуть. Он сидел на собраниях так, словно потерял не женщину, а неудобную переменную в формуле.       Значит, не любил. Значит, использовал. Влюблённая дура с фамилией Малфой, доступ к кругам, куда полукровке из трущоб иначе не пройти, удобная защита от чужого презрения. Сириус знал таких мужчин. Дом Блэков плодил их портретами. От этой мысли Снейп становился ещё противнее.       Однажды Римус перехватил его взгляд и едва заметно качнул головой. Сириус отвернулся. Пусть Лунатик оставит свою жалость при себе. Её и так в доме накопилось с избытком.       Елена пришла перед самым отъездом детей в Хогвартс. Сириус услышал её каблуки ещё в коридоре и выпрямился у стола так резко, что Молли бросила на него подозрительный взгляд. Пришлось взять кружку и сделать вид, что он просто потянулся за чаем. Кружка оказалась пустой. Великолепно, Блэк.       В кухне висело алое полотно с крупной надписью: ПОЗДРАВЛЯЕМ НОВЫХ СТАРОСТ — РОНА И ГЕРМИОНУ! Буквы получились немного кривыми, зато Молли смотрела на них с такой гордостью, словно лично вышила семейный герб на знамени победившей армии. Рон смущался, Гермиона пыталась выглядеть скромно и не справлялась, близнецы уже обсуждали, можно ли использовать старост для контрабанды, а Джинни наливала сливочное пиво с видом младшей сестры, решившей не дать торжеству стать приличным.       Семейство Адерли вошло в кухню, и Сириус уставился в тарелку. Не помогло. Елена села за стол, поправила рукав, улыбнулась Молли, кивнула Римусу. На ней был светлый костюм, волосы собраны выше, чем в прошлый раз, а в ушах блестели серьги с маленькими камнями. Выглядела она так, словно сама придумала праздник, кухню, алое полотно и всех присутствующих. Сириус сунул в рот кусок пирога, чтобы не улыбнуться.       — А я вот никогда не была старостой, — весело сказала Тонкс, глядя на полотно. — Декан моего факультета сказал, что у меня нет кое-каких необходимых качеств.       — Каких именно? — поинтересовалась Джинни.       — Тех, какие нужны, чтобы самой хорошо себя вести, — пояснила Тонкс, и младшая Уизли рассмеялась.       — Я тоже никогда не была старостой, — добавила Елена, садясь за стол.       Сириус поднял голову. Слишком хороший шанс, чтобы его упустить.       — Да кто бы тебя ею сделал? За тебя даже домашнюю работу делали поклоннички со старших курсов, куда тебе в старосты? Смех да и только!       Уитта блеснула глазами. Вот она. Та самая.       — Ой, а чья бы корова мычала! Сам-то лишний раз даже на уроках не появлялся. А потом ещё на пару с Джеймсом сидел наказанный.       — А ты прикрывала, — вставил Блэк.       — Да… — В её улыбке что-то дрогнуло. — Да, было дело.       Сириус тут же пожалел, что полез туда. Память о школе с Еленой всегда приходила свинцово. В одном кармане — смех, записки, побеги, дурацкие споры. В другом — Ричард, Амортенция, ложь. Стоило потянуть за одну нитку, и к пальцам липло всё сразу.       — Паинькой у нас был Люпин и ходил со значком, — он подхватил первое, что могло вернуть разговор в безопасную глупость.       Римус улыбнулся так мягко, что захотелось толкнуть его локтем.       — Дамблдор, видимо, надеялся, что я смогу хорошо повлиять на моих закадычных дружков. Вряд ли нужно добавлять, что я потерпел в этом полный провал.       — Абсолютно, — Сириус довольно усмехнулся.       — А вот Ричард Адерли был старостой своего факультета, — как бы невзначай добавил Люпин.       Сириусу на миг перехватило дыхание. Зачем, Лунатик? Он повернул взгляд на Елену. Краска ушла с её лица так быстро, что даже помидорные волосы Тонкс рядом стали выглядеть вызывающе яркими. Елена опустила глаза к тарелке. Пальцы легли на край бокала и замерли.       Мария незаинтересованно ковырнула вилкой горшочек с мясом.       — Ну, в семье не без урода. Меня-то уж точно старостой после всех этих выходок никто бы не сделал.       — Ты п-просто очень энергичная. — Елена провела рукой по волосам дочери. Движение вышло ласковым и неуверенным, словно она заранее ждала, что Мария отстранится. Та не отстранилась. — Не бери в голову. Я и без титула старосты тобой горжусь.       Сириус отвёл взгляд. В этом коротком прикосновении оказалось больше боли, чем во всех семейных портретах дома Блэков. Елена говорила с дочерью бережно, осторожно, будто держала в руках тонкое стекло.       Рон тем временем покраснел от гордости и попытался спрятаться в кружке. Близнецы дружно подхватили тему про «уродов в семье», на что Молли пригрозила им тряпкой.       Сириус слушал смех и смотрел на Елену краем глаза. Она быстро вернула лицо под контроль. Снова улыбалась, отвечала Тонкс, благодарила Молли за пирог, подправляла Марии волосы, пока та делала вид, что не замечает.       Но бледность ушла не до конца. Ричард Адерли всё ещё сидел за столом между ними. Даже мёртвый.       На следующий день дети уехали в Хогвартс. Грюм разрешил Сириусу обернуться псом и проводить их. Эта милость была выдана так, словно речь шла не о человеке, а о взрывчатом предмете, временно допущенном к свежему воздуху. Блэк не спорил. Ехать в машине Елены, стоять на платформе в собачьей шкуре, видеть Гарри у поезда, слышать гомон школьников и не быть загнанным обратно в дом сразу — уже подарок.       Гарри оглянулся перед посадкой. Мария махнула Елене рукой; Уитта ответила с улыбкой, но пальцы у неё дрожали на ручке сумки. Рон пытался выглядеть важным из-за значка. Гермиона действительно выглядела важной. Близнецы, судя по лицам, уже придумали три способа испортить старостам жизнь.       Поезд ушёл. Платформа опустела. И вместе с ней опустел дом. Молли вернулась в Нору вместе с Артуром. Римус, Грюм и Тонкс уходили на дежурства, Кингсли пропадал в Министерстве. Собрания стали реже. Кикимер шипел из-за углов. Клювокрыл скучал наверху, портрет матери орал при любом удобном поводе.       Площадь Гриммо снова стала ненавистной. Сириус выдержал два дня. На третий начал разговаривать с Клювокрылом дольше, чем с живыми. На четвёртый почти ответил портрету матери всерьёз, после чего решил, что положение тревожное.       На пятый в дверь постучали. Не грохнули кулаком, как Грюм. Не вошли без спроса, как Молли. Не прокрались, как Римус. Сириус застыл посреди коридора. Потом выругался себе под нос, пригладил волосы, понял, что это жалкая попытка, и всё равно открыл.       Елена стояла на пороге с пакетами продуктов, свёртками ткани и видом женщины, пришедшей не в гости, а исправлять чью-то запущенную жизнь.       — Мари попросила меня навещать тебя почаще. Говорит, ты тут скучаешь.       — Она преувеличивает.       На самом деле преуменьшает, но Уитте об этом знать не обязательно.       Елена прошла внутрь без приглашения, как делала это в школе, когда считала приглашение лишней формальностью. Вест возник из-за её спины и тут же подхватил часть пакетов. Сириус хотел возмутиться, но увидел в свёртке бутылку вина и решил проявить мудрость.       — Ну, я всё равно буду приходить. Ты голодный? Да, кухарки из меня не вышло, но Вест приготовил пасту с гребешками.       — С чем?       Елена приподняла бровь.       — Морепродукты, Сириус. Или ты совсем забыл вкус деликатесов?       — Были причины отвыкнуть.       Она смерила его взглядом от воротника до стоптанных ботинок. Без жалости, что важно. Жалость он бы не вынес.       — Ну вот, значит вспомнишь. Я принесла хамон, устрицы, кальмаров…       — Я предпочитаю мясо, Уитта.       — Отлично. Тогда оценишь мраморную говядину. В следующий раз принесу ещё стейков.       Сириус закрыл дверь и пошёл следом.       С этого вечера она начала приходить почти каждый день, если не было собраний Ордена и срочных дел в салоне. Появлялась с пакетами, бумагами, вином, новостями, иногда с Шерманом, что за плохое поведения из лабрадора превращали в шпица, или Вестом за спиной. Дом перестал умирать по вечерам. В нём снова звенела посуда, шелестели пакеты, пахло едой и духами.       Елена рассказывала о салоне. О тройняшках-помощницах и их старшей сестре из Италии. О клиентках, готовых устроить дуэль из-за оттенка шёлка. О пробках на дорогах. О том, что одна баронесса требовала платье «простое», а потом принесла список пожеланий на четыре фута пергамента.       О неприятном она говорила меньше. Но иногда фразы проскальзывали. Они сидели в комнате Ордена, на столе стояли остатки ужина и два бокала вина. Сириус лениво крутил ножку бокала пальцами, Елена перебирала образцы ткани.       — Мама вернулась во Францию, когда Мари стала чуть старше и мне стало легче о ней заботиться самой. Хотя Вест всё равно взял на себя все дела по дому. Его из дома Адерли прислали… Мари много болела в детстве, а я вечно на работе, вот и…       Она оборвала фразу и сделала вид, что увлеклась тканью. Сириус не стал добивать вопросом.       Затем началась пытка. Уитта решила, что он не может ходить в балахонах и старых костюмах Ориона. Сириус с этим, в целом, согласился бы. Старые костюмы пахли нафталином, родовым проклятием и плохими решениями. Но согласие закончилось в тот миг, когда она достала сантиметровую ленту и он инстинктивно попятился назад.       — Это не медицинская процедура, Сириус.       — Если ты профессионал, то сделаешь на глаз.       — Не придумывай. И подними руки.       Он поднял. Сражаться с Волан-де-Мортом, дементорами и Министерством, пожалуй, было проще. Елена стояла перед ним деловая, сосредоточенная, с карандашом за ухом и лентой в руках. Ни смущения. Ни дрогнувшего дыхания. Никакой милости к заключённому.       Лента прошла по плечам. Потом по груди. Сириус уставился в стену за её спиной и считал трещины на штукатурке. Их было семь. Нет, восемь. Девятая уходила за портрет мрачного дядки, наверняка тоже Блэка и наверняка тоже мерзавца. Надо выбросить.       Елена записала цифры. Лента легла на талию, и Сириус сжал зубы. Уитта пахла цветочными духами, мелом для ткани и красным вином, выпитым за ужином. Волосы у виска выбились из причёски, и ему вдруг захотелось убрать прядь пальцами. Абсурд. Опасный, бесстыдный, совершенно неуместный абсурд.       Она присела, чтобы снять мерку по бедру. Сириус закрыл глаза.       — Ты похудел. Раньше твои мерки были другими… Хотя плечи вроде стали шире, — она подняла на него глаза. — И рост, кажется.       — Ты помнишь… мои мерки?       Елена повела плечом и снова взглянула в записи.       — Отчасти. Обычно я занималась твоими костюмами. Мама говорила, что как будущая жена, я должна одевать тебя сама.       Фраза ударила легче, чем могла бы. Может, из-за её делового тона. Может, из-за того, что «будущая жена» в её устах прозвучала не клеткой, а старой нелепостью, пережившей слишком много смертей.       Она снова посмотрела на него снизу вверх.       — И правда выше.       — Просто твои каблуки стали ниже. Сними их и очень удивишься.       Елена прищурилась, потом села на край дивана и легко сняла красные туфли. Поставила их рядом, выпрямилась и оказалась лбом у его подбородка.       Сириус опустил взгляд. Уитта всегда была высокой. Выше многих девчонок, выше некоторых мальчишек, достаточно высокой, чтобы входить в зал с видом королевы, даже если мать велела молчать. Но без каблуков рядом с ним она стала вдруг ближе, чем до этого.       — Ну… допустим, — она изучила его лицо внимательнее. — Не пойму, идёт тебе эта борода или нет. Ты похож… на испанца.       Сириус провёл ладонью по лицу.       — На горячего, я надеюсь?       — Да так…       Пальцы Елены коснулись его подбородка. Дыхание перехватило мгновенно. Неприлично быстро. Сириус даже не успел подготовить насмешку, чтобы прикрыться.       Она повернула его лицо к свету, внимательно сощурилась и большим пальцем провела у края усов. Совершенно деловито. Профессионально. И смертельно.       — Надо подровнять. Особенно усы. Тогда может и получится «горячий испанец». Хотя если убрать, будешь выглядеть лет на пять моложе.       Она отошла на шаг, и он смог вдохнуть.       — Ну и вес мы тебе вернём. Не волнуйся, Сириус. Я быстро приведу тебя в порядок.       И ушла к столу записывать мерки. Сириус остался стоять с поднятыми руками, хотя команда давно потеряла силу.       Потом медленно опустил их и посмотрел на Елену. Она уже склонилась над пергаментом, делала наброски, что-то считала, зачёркивала, снова выводила линии. Лицо стало спокойным, сосредоточенным. Её мир вернулся в ткань, форму, плечевой шов, длину рукава.       Сириус прикоснулся к подбородку там, где секунду назад были её пальцы. Уитта собиралась привести его в порядок. Бедная женщина. Она ещё не знала, насколько безнадёжный материал взяла в работу.       Однако своё обещание Елена исполняла исправно. Холодильник, много лет знавший в основном пустоту, старые банки и презрение Кикимера к живым, теперь был набит едой. На полках лежало мясо, завёрнутое в плотную бумагу, коробки с пирожными, сыры, соусы, фрукты, бутылки с непроизносимыми французскими названиями. Сириус поначалу ворчал, что дом превращается в лавку деликатесов, но ворчал уже с набитым ртом.       Ещё Елена приносила эскизы. Раскладывала их на столе в комнате Ордена, прижимала края бокалами, чтобы бумагу не заворачивало, и деловым тоном объясняла, почему старый фасон Ориона Блэка годится разве что для похорон вкуса. Сириус слушал, вытянув ноги, и делал вид, что вся эта затея его раздражает.       На самом деле раздражало то, что Елена вписывалась в его вечера до странного легко. Она садилась за стол, доставала карандаш, спрашивала, будет ли он пить красное или белое, ругалась на Кикимера, если тот бормотал гадости под нос, и дом переставал давить. Не становился приятным, упаси Мерлин. До этого площади Гриммо не хватало пары пожаров и нового фундамента. Но рядом с ней здесь хотя бы можно было дышать.       Сначала Сириус пытался убедить её не приходить. Компания ему не нужна. Еда тоже. Новые костюмы — тем более. Он прекрасно живёт, а если кому-то кажется иначе, этот кто-то может отправиться к чёрту с пакетом гребешков. Елена каждый раз смотрела на него поверх бокала. И приходила снова.       Он начал ждать. Утром говорил себе, что вечером у неё наверняка дела в салоне. Днём ловил шаги в коридоре. К ужину брился аккуратнее, чем требовалось беглому преступнику, оправданному лишь в узком кругу людей с сомнительным инстинктом самосохранения. Одежду выбирал так, чтобы цвета хотя бы не дрались между собой. Несколько раз открыл шкаф Ориона, поморщился и закрыл обратно.       Парфюм он искал отдельно. Обыскал ящики в ванной, письменный стол, старый комод, даже залез в комнату Регулуса. Там нашлась пыль, школьная безделушка, пара книг и флакон с такой мрачной жидкостью, что Сириус осторожно понюхал, закашлялся и поставил обратно. Запах напоминал болото, похороны и семейные традиции. Регулус, видимо, в юности тоже переживал не лучшие времена.       Вечером Елена пришла в зелёном платье под строгим тёмным жакетом, с вином и рулоном тёмной шерсти. Сириус уставился на ткань, потом на неё, потом на свои рукава и понял, что всё равно старался зря: она за секунду увидела и неровный воротник, и плохо убранную прядь у виска. Но ничего не сказала.       Потом пришло письмо от Гарри. Аккуратное, слишком короткое для мальчишки, вокруг которого опять начинало сгущаться что-то неприятное. Амбридж. Школа. Запрет на магию. Тревога между строк.       Сидеть спокойно стало невозможно. Елена сидела за столом и дорисовывала воротник к новому пальто. Карандаш двигался резче обычного. Она делала вид, что не следит за ним, но каждый раз, когда Сириус поднимался к камину, стучала грифелем по бумаге.       К третьему разу раздражение стало слышно в каждом штрихе. К пятому Сириус уже весь был в саже. К седьмому Елена отложила карандаш, налила себе вина и взглянула на него так, что любой разумный мужчина сел бы на место.       Сириус снова полез к камину. Разумность, по мнению многих, никогда не входила в список его сильных сторон.       Пламя лизнуло лицо жаром. В гостиной Гриффиндора было темно, но ещё не пусто. Где-то шевелились тени, потрескивали угли, слышался приглушённый шёпот.       Потом появился Гарри и подошёл к камину, склонив голову набок.       — Эй, Гарри, — Рон неуверенно окликнул его, — ты почему там?       — Потому что увидел в огне голову Сириуса, — отрезал он, продолжая всматриваться в пламя.       — Голову Сириуса? — повторила Гермиона. — Как в тот раз, когда он захотел поговорить с тобой на Турнире Трех Волшебников? Но не сейчас же — это было бы слишком…       Её глаза расширились.       — Сириус?!       Блэк выдохнул с облегчением. Наконец-то.       — Я уж подумал, вы уйдете спать раньше, чем остальные разойдутся. Каждый час заглядывал.       Гарри улыбнулся. От этого у Сириуса внутри немного отпустило.       — Каждый час залезал в камин?       — На несколько секунд — проверить, чисто ли на горизонте.       За спиной в комнате Ордена раздался смешок. Сириус напрягся. Поздно.       — Каждый час? Да ты шутишь! Ты подрывался к этому чёртовому камину каждые двадцать минут! А потом ещё жалуешься на пепел в волосах!..       Он повернулся к ней затылком, чувствуя, как сажа осыпается на воротник.       — Елена, пожалуйста, дай мне поговорить!       В камине стало подозрительно оживлённо.       — Мама?! — воскликнула Мария, наклоняясь к огню. — Ты чего там делаешь?!       Сириус прикрыл глаза. Прекрасно. Скрытность умерла, не дожив до приличного возраста.       — На данный момент, действует мне на нервы…       Гарри, проклятый наблюдательный мальчишка, не удержался:       — А кроме «данного момента»?       Сириус дёрнулся и едва не въехал подбородком в край камина. За спиной Елена издала звук, подозрительно похожий на довольное фырканье.       — Так, у нас нет на это времени! Я здесь по поводу твоего письма…       Гермиона смотрела строго даже через огонь.       — Сам написал, а нам — ни слова.       — Забыл, — Гарри виновато почесал шею. — Не смотри на меня так. Никаких секретов из письма нельзя было извлечь, верно, Сириус?       — Да, очень хорошо составлено. Однако поторопимся, а то, чего доброго, помешают. Ты сказал, что тебя тревожит Амбридж, что она делает? Учит вас убивать полукровок?       — Она не разрешает нам использовать магию и применила жестокое наказание к Марии!       Сириус даже не успел среагировать. Елена оказалась рядом мгновенно. Её рука вцепилась ему в плечо, затем голова Сириуса резко ушла назад, и в пламя ворвалось её лицо — встревоженное и злое.       — Какое наказание?! Эта розовая мымра тебе что-то сделала?!       Мария, судя по голосу, попыталась уйти от ответа.       — «Задолбала» считается?       Елена вспыхнула.       — Что в школе, что в Министерстве… эта крыса в розовом совсем уже с катушек слетела?! Я, что ли, виновата, что она пополнела и шов на её платье разошёлся?! Лучше не подходите к ней! Всю плешь проест, она же ненасытная! Всё, что ей нужно, это власть! Говорят, в молодости она подбивала клинья ко всем видным волшебникам Министерства, но у них хватило ума её послать…       По ту сторону огня кто-то давился смехом. Сириус поймал Елену за талию и без церемоний отодвинул от камина. Она возмутилась, но он уже вернулся в пламя сам.       — Так, всё. По нашим сведениям, Фадж не хочет, чтобы вас обучали борьбе.       — Борьбе? — переспросил Рон. — Он что, думает, мы здесь собираем армию магов?       — Именно так он и думает. Что Дамблдор собирает армию, чтобы захватить Министерство. Фадж всё больше превращается в параноика. Того и гляди, Дамблдора арестуют по какому-нибудь сфабрикованному обвинению.       Гарри нахмурился.       — Не знаешь, в завтрашнем «Ежедневном пророке» будет что-нибудь о Дамблдоре? Брат Рона Перси пишет, что да.       — Не знаю. В выходные никого из Ордена не видел — заняты. Мы тут одни с Кикимером…       За спиной раздался обиженный голос:       — А я что, цветок в горшке?! Вот, дождёшься и я приходить не буду! Будешь с Кикимером вино пить, посмотрим, как ты запоёшь!       — Святой Мерлин… — Сириус потёр переносицу, чувствуя на пальцах сажу. — Ладно, ладно, прости! Только сядь и не кричи, пожалуйста!       Елена, конечно, не села. Она прошла по комнате, судя по стуку каблуков, села на подлокотник кресла, потом всё же поднялась снова. Сириус не видел, но прекрасно представлял: скрещённые руки, прищур, бокал на столе, недовольный изгиб губ.       В камине Гарри смотрел уже с тем выражением, какое Сириус ненавидел у Джеймса: мальчишеское понимание, наглость и желание спросить лишнее.       Сириус придал лицу суровость. Бесполезно. В комнате за его спиной Елена фыркнула громче.       И тут на лестнице послышались шаги. Все четверо в гриффиндорской гостиной резко обернулись. Сириус тоже вскинул голову. Время кончилось.       Он выпрямился насколько позволял камин и прошипел, не оборачиваясь к Елене:       — Ну, вот что ты натворила?! Ладно, бывайте! И не вляпывайтесь ни во что!       Пламя схлопнулось. Сириус отпрянул от камина, выругался сквозь зубы и провёл ладонью по волосам. На пальцах осталась сажа. Прекрасно. Официальный представитель Ордена Феникса, угрожающий детям политическим крахом Министерства, выглядел так, словно только что проиграл дуэль каминной решётке.       Елена сидела на стуле с потёртой обивкой, закинув ногу на ногу, с бокалом в руке. Вторая половина бутылки стояла рядом. Вернее, уже не совсем стояла в прежнем объёме.       — Зачем ты влезла?! — Сириус резко повернулся к ней. — Я же разговаривал с Гарри по важному делу! Это важно для Ордена!       Елена медленно подняла на него глаза. Светло-зелёные, блестящие, опасные. В таком состоянии она в школе обычно придумывала скандал, из-за которого он потом должен был неделями просить прощение, хотя и не был виноват.       — И что? Там вообще-то и моя дочь тоже! И вообще… — Она рывком поднялась на ноги. Каблук скользнул по полу, но Елена удержала равновесие с возмутительным достоинством. — Если я тебе так мешаю, то я… я поеду домой! И больше не буду приходить!       У Сириуса неприятно сжалось горло.       — Куда ты поедешь? Ты же пьяна!       — Не пьяна!       Она уже шла в коридор. Плащ висел на крючке у двери, перчатки лежали на тумбе. Елена потянулась к ним так решительно, что у него внутри всё оборвалось.       — И вообще, у меня машина заколдованная! Она может ехать сама, если ты не знал!       Сириус оказался рядом раньше, чем успел решить, что делает, и обхватил её за талию со спины. Движение вышло резким, испуганным, без единой достойной мысли. Никакого плана. Никакой бравады. Он увидел, как она берёт плащ, и на миг поверил, что дверь сейчас закроется, каблуки стихнут на крыльце, а дом снова останется с Кикимером, пылью и его идиотской гордостью.       — Сириус… — Елена замерла. Её ладонь легла на его руки. — Ты чего?       — Не уходи, Уитта. Пожалуйста. — Он уткнулся лицом в её плечо. Золотистые волосы щекотали щёку. — Мне здесь одному… тошно.       Она перестала тянуться к плащу, и ещё секунду он слышал лишь её дыхание. Елена повернулась в его руках, не высвобождаясь, и положила ладони ему на грудь.       — Только… поэтому?       Тёплые пальцы легли поверх рубашки. Сириус внезапно забыл, как дышать нормально, без идиотского подъёма грудной клетки под её руками. Елена смотрела прямо, без своей обычной насмешливой защиты. Перед ним снова была девочка с лентой в волосах, которую он когда-то звал Уиттой, и вместе с тем уже взрослая женщина, способная выбить из него остатки здравого смысла одним взглядом.       — Нет, — Во рту пересохло. Пришлось сглотнуть. — Не только.       Он вспомнил, что в юности был решительным. Возможно, это врала память. Возможно, вино. Возможно, её сладкие духи, каблуки и руки на его груди.       Сириус притянул её ближе и поцеловал. Елена имела полное право оттолкнуть его. Ударить. Сказать, что он сошёл с ума, что больше не переступит порог этого дома без нужды, что ему стоило держать руки при себе.       Но её пальцы сжали его рубашку. Ответ на поцелуй вышел сначала неровным, с коротким вдохом между губами, а затем стал глубже. Сириус потерял нить происходящего где-то между её ладонью на шее и ногтями, впившимися ему в плечи. Рука скользнула с талии на бедро. Елена подалась ближе, и весь коридор, камин, Гарри, Амбридж, Фадж, война — всё ушло куда-то за плотную завесу её дыхания.       Поцелуй распался на голодные движения. Сириус уже не мог понять, кто из них начал терять голову первым. Да и какая теперь разница.       Он подхватил её за бедро в разрезе у платья. Елена опёрлась на его плечи и подпрыгнула, обхватив его ногами. Каблуки стукнулись друг о друга, один соскочил и грохнулся на пол, второй, кажется, остался на её ноге. Сириус не посмотрел вниз. Лишь крепче сжал её бёдра, удерживая на себе.       Коридор, впрочем, оказался местом не самым удобным. Он попятился обратно в комнату Ордена. Там где-то был диван. Наверное. Должен быть. Он ведь сидел на нём не раз. Или это было кресло? Мерлин с ним, с диваном.       Елена рассмеялась прямо ему в губы.       — Осторожно, Сириус. Не урони меня.       Голос у неё стал ниже, мягче, с ленивой хрипотцой. От этого ноги едва не отказали окончательно.       — Если продолжишь отвлекать, — он перехватил её удобнее, — шансы заметно вырастут.       Она снова поцеловала его, и он чудом не врезался боком в стол. Диван нашёлся. Сириус опустился на него, Уитта оказалась сверху, колени по обе стороны от его бёдер, волосы выбились из причёски и упали на плечи. Её лицо было совсем близко: влажные губы, сбившееся дыхание, румянец, глаза темнее обычного.       Реальность вернулась рывком. Уитта. Сейчас. Вот прямо здесь?.. Нет, подождите.       Он взял её за плечи и упёрся лбом ей в ключицу. Формально — чуть ниже, у декольте, но эту вольность он решил оставить без комментариев. И без лишнего движения, пока ещё мог отвечать за себя.       — Уитта, подожди…       Елена замерла, и пальцы у него в волосах ослабли.       — Что-то не так? Ты… не хочешь?       Сириус глубоко вдохнул. Руки сами спустились с её плеч на талию. Он притянул её ближе, обжигая дыханием её кожу.       — Нет, я… хочу. Очевидно, что хочу, но… а если ты потом… пожалеешь?       Сказать это вслух оказалось противнее, чем крикнуть на всю площадь Гриммо о своих страхах. Если они сейчас перейдут черту, а утром Елена протрезвеет, вспомнит Ричарда, Марию, свою нормальную жизнь и решит, что это ошибка? Если снова придёт только ради дочери и начнёт избегать его взгляда? Если перестанет приходить совсем?       Когда-то он убедил себя, что не нуждается в её любви. Ложь получилась жалкой даже по его меркам. Она была нужна ему тогда, в школе. Нужна была в ночь после суда, когда её голос прорвался сквозь толпу. Нужна была в Азкабане, где память выживала обрывками, а её образ держался упрямее многих счастливых воспоминаний.       Елена хмыкнула над его ухом.       — Ты настолько не уверен в своих… способностях, Сириус?       Он вскинул голову.       — Я уверен в своих «способностях», Уитта. Да, я… не был с женщиной много лет, но это не значит…       — А я не была с мужчиной. И что будем делать?       Он моргнул. Елена сидела у него на коленях и спокойно сообщала вещи, от которых у него рушилась вся картина мира.       — За тобой… больше не ухлёстывают поклонники?       — Ухлёстывают. Иногда. Один вот подарил машину. Хотя я быстро продала её и купила модель покруче.       В другое время он оценил бы этот поступок громче. Сейчас мешал вопрос, застрявший под рёбрами.       — Ты… не сошлась ни с кем из-за Ричарда?       Елена опустила взгляд. Настрой сменился мгновенно. Её пальцы разгладили складку на его рубашке, хотя складка тут же вернулась обратно.       — Не совсем… Раньше Мари говорила, что если у меня будет другой мужчина, я оскорблю его память.       Сириус нахмурился. Мария могла быть резкой. Несправедливой. Елена сама рассказывала, какой злой была дочь до всех этих перемен. Но такое — ребёнок не должен говорить матери. И мать не должна хранить это в себе годами, словно заслуженный приговор.       — А… сейчас?       Елена смутилась почти по-девичьи. Заправила прядь за ухо, и Сириус едва не рассмеялся от узнавания. Тот же жест. То же бегство в красивую небрежность. Только теперь она сидела у него на коленях, и мир стал куда безумнее.       — Ну она… уже взрослая и… ты ей вроде нравишься. И… она же сама попросила меня приходить к тебе чаще… Хотя, видимо, уже забыла об этом.       Смятение неприятно кольнуло. Только из-за этого? Мария разрешила, значит, можно? Дочь попросила приходить, значит, Елена решила проверить, как далеко имеет право зайти. Вино, одиночество, поздний вечер, старые чувства — всё вдруг смешалось в дурную, обидную кашу. Сириус услышал свой голос раньше, чем успел остановиться:       — Ты хочешь заняться со мной сексом из-за того, что твоя дочь может быть не против? Или потому что пьяна?       Елена резко подняла глаза. Вот теперь точно уйдёт.       — Сириус… ты дурак совсем?       Лучше бы ударила.       — А… А сам ты? Ты… ты хочешь переспать со мной, потому что у тебя давно не было женщин? Так, что ли?       — Что?.. Конечно, нет. Что за ерунду ты городишь, Уитта…       — Ерунду? А, то есть мои чувства для тебя ерунда!..       Сириус уже готовил очередную порцию извинений, как остановился. Чувства. Елена Ламберте сказала «мои чувства» и теперь смотрела так, словно готова либо расплакаться, либо укусить. Второй вариант казался привычнее, первый — страшнее.       — И какие у тебя ко мне чувства?       Она покраснела ещё сильнее. Да, целоваться ей явно легче.       — Н… Нормальные.       — Это как?       Его руки на её талии сжались крепче, просто чтобы она не убежала.       — Это… такие же, как у тебя.       Сириус хмыкнул. Сердце билось в горле, но хмыкнуть он всё равно сумел. Какая-то жалкая, но победа.       — О, ты не знаешь моих чувств к тебе, Уитта.       Елена смотрела растерянно, без прежней бравады.       — Нет? Разве… я тебе не нравлюсь?       Какое слабое слово. Бледное, тесное, смешное. Так говорят о костюме, о вине, о погоде в день прогулки. Не о женщине, чьё имя пережило Азкабан, гниль дома Блэков и все его попытки убедить себя, что прошлое давно умерло. Но пока — так. Пусть будет так.       Он завалился на бок, увлекая её за собой. Елена пискнула и упала головой ему на предплечье. Сириус не убрал рук с её талии.       — Нравишься, — он притянул её ближе. — И сегодня ты спишь здесь, со мной.       — Здесь? Но… мне нужно завтра в салон и…       — Успеешь. И вообще это твой салон. Вот и решай сама, когда начинается твой рабочий день.       Она усмехнулась ему в плечо.       — Видно, что ты так ни дня и не проработал.       — Потом как-нибудь обсудим моё трудоустройство.       Он поцеловал её в лоб.       — Спи, Уитта.       Елена оглядела диван. Узкий, старый, с продавленной спинкой и сомнительной семейной историей. Под стать дому.       — Здесь вообще-то тесно…       — Тем лучше. Держись за меня, чтобы не упасть.       Она устроилась рядом, прижавшись к его груди, и обняла его так, словно это было естественно. Словно они не потратили полжизни на чужие браки, тюрьмы, смерти и гордость.       Сириус лежал с открытыми глазами, одной рукой удерживая Елену за талию. Вторая затекала под её головой, но двигаться он не собирался. Она дышала ровно, щекотала его шею волосами и иногда чуть сжимала пальцы на его рубашке.       Впервые за долгое время тело не ждало удара. Но мысли ещё бродили. Он думал, не храпит ли во сне. Потом — не проснётся ли она с больной головой и ужасом на лице. Потом — где валяются её туфли и не найдёт ли их утром Кикимер с ехидным докладом на весь дом.       Елена сонно шевельнулась и засопела у него на плече. Сириус закрыл глаза. На этот раз сон пришёл без рывка, холода и привычной тьмы за спиной.       Утром их разбудил сдержанный кашель у двери. Сириус кое-как разлепил веки. Шею ломило так, словно ночью он спал не на диване, а в позе фамильного герба, изображающего родовое упрямство на фоне ортопедического ужаса. Правая рука онемела до плеча. На груди дремала Елена, уткнувшись щекой в его рубашку. Волосы рассыпались по нему тёплой золотистой тяжестью, босая ступня упиралась в край дивана, туфель нигде не было видно.       У двери стоял Римус. Руки скрещены на груди. Брови подняты. На лице то самое выражение, за которое в школе хотелось запустить в него подушкой.       Блэк медленно приподнял голову. Елена сонно зашевелилась, опираясь ладонями ему на грудь.       — Сириус, сколько времени?.. В горле ещё так сухо…       Римус выдержал паузу.       — Пол-двенадцатого.       Елена распахнула глаза.       — Сколько?!       Она подорвалась так резко, что едва не съехала с дивана на пол. Сириус успел придержать её за талию, но Уитта уже высвободилась, подняла с пола одну туфлю, не нашла вторую, бросила поиски и на носках метнулась в коридор, на ходу собирая волосы.       — Здравствуй, Римус!       Люнатик проводил её взглядом.       — И тебе не хворать.       Сириус приподнялся на локте. Рубашка помялась, волосы падали на лицо, на щеке наверняка отпечаталась складка диванной обивки. Достоинство, если оно и присутствовало в комнате, лежало где-то под столом.       — Что? — шёпотом выдохнул он и развёл руками.       — Сейчас, — Люпин поднял палец, продолжая смотреть в коридор. — Плащ, Елена. Да, на крючке.       — Спасибо, Римус! У меня сегодня встреча с издательством…       В коридоре зашуршала ткань, что-то упало, Елена тихо выругалась, потом, судя по звуку, нашла вторую туфлю и пыталась попасть в неё на ходу.       — Всё, всем пока. Сириус, разморозь мясо! И съешь сегодня… И суп доешь! Слышишь?       Он провёл ладонью по лицу.       — Слышу!       — Всё, хорошо. Тогда пока!       Дверь хлопнула так громко, что портрет под тканью возмущённо зашипел. Римус медленно повернулся. Сириус сел, поправил рубашку, нашёл на полу шпильку и спрятал её под подушку с видом преступника, убирающего улику.       — Ну что?!       — Да так… Я думал, у тебя это уже прошло.       — Прошло что?       — Первая любовь.       Сириус отвернулся к потёртой обивке дивана. Спина отозвалась неприятным уколом, но поворачиваться к Римусу сейчас было куда неприятнее.       — Отвали, Лунатик. И чтоб ты знал… ничего не было.       — Какое разочарование. — Римус прошёл к столу, поднял пустую бутылку, посмотрел на неё, затем на Сириуса. Брови взлетели выше. — А тебя не смущает, что у неё дочь?       — Я с ней вообще-то знаком, если ты забыл. И… что с того? Она уже взрослая.       — Сириус, ты в розыске…       Блэк вскочил с дивана. Чересчур быстро для шеи, спины и всего организма, но ярость оказалась удобной опорой.       — И что теперь?! Что ты прикажешь мне делать?! Гнить в этих заплесневелых стенах?! А Уитта… Уитта… она вообще была моей невестой! Мне обещали её с самого детства и…       — Ты сам себя слышишь? Какая к чёрту невеста? Она уже вдова. — Лунитик устало потёр переносицу. В его голосе не было насмешки. И это раздражало сильнее. — Сириус, просто признайся хотя бы самому себе, что до сих пор её любишь.       Комната Ордена вдруг стала тесной. На столе остались два бокала. На диване — смятая подушка, тёплая там, где они недавно лежали. У камина чернела сажа после вечерней авантюры. В коридоре ещё держался её запах — сладкие духи и вино.       Сириус сжал пальцы. Конечно, мать его, он любил Елену. Любил её в шестнадцать, когда делал вид, что помолвка — смешная семейная пакость, а не повод следить за каждым её движением в коридоре. Любил, когда достал для неё тот проклятый флакон и улыбнулся, пока внутри рвалось на части. Любил, когда её голос прорвался к нему после суда. Любил в Азкабане, хотя там любовь выживала уродливо: клочками, звуками, ощущением её ладони на рукаве. И теперь любил тоже.       С каждым её приходом — сильнее. С каждым вечерним бокалом вина, с каждым пакетом еды, с каждым эскизом, с каждым раздражённым «Сириус, не сутулься» эта любовь затягивалась на горле крепче.       Можно было целоваться в коридоре. Спать на узком диване, притворяясь, что это случайность, алкоголь и взаимная слабость. А дальше? Что дальше?       Как Уитте жить с ним? С беглецом. С мужчиной без будущего за пределами нескольких комнат, где даже портрет матери считал его позором фамилии. В доме, пропахшем плесенью, проклятиями и умершей роднёй. Во время войны, где завтра могло не наступить без всякой трагической красоты.       — Это… не твоя забота, Римус.       Люпин долго смотрел на него.       — Если понадобится друг, а не свидетель твоего саморазрушения, я в соседней комнате.       — Проваливай.       — Уже.       Римус ушёл без хлопка двери. Сириус опустился обратно на диван и нащупал под подушкой шпильку. Маленькая, тёплая от руки, с золотистым волоском, зацепившимся за металл. Проклятье. Красивое, невозможное, златовласое, но проклятье.

***

      Елена Адерли точно сошла с ума. Иначе объяснить это было невозможно. В её возрасте приличные вдовы не влюбляются в друзей детства. Не просыпаются у них на диване. Не бегут босиком мимо Римуса Люпина, забыв, где оставили плащ. Не целуются в коридорах штаба Ордена Феникса после половины бутылки вина и ссоры у камина.       И уж точно не думают весь путь до салона о том, как хорошо Сириус Блэк целуется.       Елена вышла из машины, хлопнула дверцей сильнее нужного и едва не прошла мимо входа. Колокольчик над дверью звякнул жалобно, когда она влетела внутрь.       — Рина, Лина, Нина! Вы закончили с теми итальянскими тканями?! У нас сегодня вечером ещё примерка у одной знатной леди, нужно подготовить лучшие свадебные платья…       Тройняшки застыли возле прилавка. Три пары глаз медленно прошлись по её волосам, помятому платью, отсутствию привычной идеальной помады и туфлям, надетым явно наспех. Елена машинально поправила воротник.       — Что?! И где Элма?       Рина улыбнулась первой. Очень опасно.       — Миссис Адерли… Разве вы не были в этом вчера?       Елена посмотрела вниз. Помятый жакет. След на рукаве. Великолепно.       — Да, и что с того?       Нина хихикнула, прикрыв рот ладонью.       — Но вы не носите одну и ту же одежду два дня подряд…       Лина всплеснула руками.       — У вас появился мужчина!       Тройняшки запищали и схватились за руки, как хор маленьких сирен, почуявших кораблекрушение чужой репутации.       — Это для него вы взяли самые дорогие костюмы!       — Кто он? Он же безумно богат, да?       — И красив! Он должен быть красив!       Елена открыла рот, чтобы уничтожить их одним безупречным замечанием. Вместо этого в голове возник Сириус у камина: растрёпанные волосы, сажа на щеке, руки на её талии, голос у плеча. Потом Сириус на диване с этим своим невозможным «нравишься». Чёртов «горячий испанец»…       — Ну, судя по его меркам… он точно ничего.       Тройняшки захихикали с удвоенной силой. Елена почувствовала, как краснеет до корней волос. Позор. Полный, чудовищный, безнадёжный позор.       — Так! — голос взлетел выше обычного. — Я плачу вам не за это! А ну быстро за работу, иначе я сдам вас Элме! Живо!       Тройняшки дружно охнули и бросились к рулонам ткани с преувеличенным усердием. Их шёпот всё равно догнал Елену у винтовой лестницы.       — Красивый, я вам зуб даю…       — А богатый ли? Он подарит ей вторую машину?       — Ну, по меркам точно огромный. Метр девяносто, не меньше…       — Нина!       — Молчу!       Елена поднялась в кабинет, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Нужно переодеться. Срочно. Костюм в шкафу. Нет, платье. Или лучше другой костюм, чтобы вечером Сириус не решил, что она наряжалась специально. Если она вообще пойдёт вечером. Сегодня уж точно не пойдёт.       Она прошла к зеркалу и замерла. Волосы растрёпаны. На шее лёгкий след от его щетины. Губы припухли. На лице то самое выражение, какое она много лет видела у клиенток, пришедших за платьем для любовной глупости: испуг, восторг и желание немедленно соврать самой себе.       Никакого Сириуса Блэка. Сегодня — никакого… А завтра?       Елена сняла жакет и бросила его на кресло. Как ей теперь приходить на площадь Гриммо? Делать вид, что ничего не было? Сидеть напротив, обсуждать дела, пока память о его руках будет ходить по коже? Или начать разговор первой? О чём? «Сириус, дорогой, вчера я чуть не забыла у тебя туфли и часть здравого смысла»?       Мерлин… Она действительно набросилась на него, как дурная девица из тех романов, над которыми смеялась в шестнадцать. Но он не был против. Совсем не был против.       Елена прикусила ноготь указательного пальца и тут же отдёрнула руку. Нельзя. Вечером примерка, ногти должны выглядеть безупречно.       В памяти всплыло, как он удерживал её на себе. Широкие ладони, горячее дыхание, колючая борода у губ. Ужасные татуировки на руках, которые она ещё не успела рассмотреть толком. Худоба после Азкабана, которую они с Вестом скоро победят. Неровные волосы. Эта нелепая, раздражающая, до боли знакомая улыбка.       Как он может быть таким сексуальным даже после тюрьмы? Или влюблённость действительно портит зрение.       Если честно, он всегда был хорош собой. Невыносимо. Высокий, широкоплечий, сероглазый, с чёрными волосами и той чистокровной породой в лице, за которую Блэки наверняка себя обожали. В школе это бесило Елену сильнее, чем следовало. Сириус был красив и знал это. Ходил с видом королевского скандала, получившего ноги, фамилию и мотоцикл.       Она улыбнулась, потому что всегда любила всё красивое и теперь это самое «красивое» смотрело на неё так, что щеки начинали пылать.       Но взгляд упал на фотографию на столе. Ричард смотрел с рамки без укоризны. Он вообще умел смотреть без укоризны, чем порой причинял куда больше боли, чем чужая злость. Молодой, красивый, правильный. Муж, которого она получила ложью. Отец дочери, до которой годами не могла достучаться.       Улыбка исчезла. Елена подошла к столу и взяла рамку в руки.       — Прости… — выдохнула она.       Фотография, конечно, не ответила. Ричард только чуть повернул голову, застывший в вечном свадебном дне, где она улыбалась рядом в белом платье и думала, что победила судьбу. Какая мерзкая шутка.       Как женщина вроде неё может думать о будущем? Да ещё с другим мужчиной. После той истории с Амортенцией, где она искала свободу, а нашла чужую гибель. После Марии, чьё детство стало расплатой за чужую подростковую самоуверенность.       Елена поставила рамку обратно. Аккуратно, по линейке, как ставила всё, что боялась задеть. А Мария? Вдруг дочь не поймёт. Вдруг её нынешняя мягкость — хрупкая передышка, а не прощение. Вдруг Сириус для неё сейчас хорош лишь потому, что стоит на расстоянии: смешной, интересный, связанный с Гарри и Орденом. Одно дело — просить мать навещать его чаще. Другое — узнать, что мать целовала его так, словно мира вокруг нет.       Елена опустилась в кресло и потёрла переносицу. Два взрослых мага. Война на пороге. Министерство сходит с ума. А она сидит в кабинете и боится собственного сердца, как первокурсница перед первым балом.       Нужно было работать. Платья сами себя не сошьют. Ткани не разложатся. Элма, вернувшись, сразу поймёт всё по лицу, если Елена не возьмёт себя в руки.       Она поднялась, открыла шкаф и выбрала тёмно-бордовое платье. Потом замерла с ним в руках. Слишком красивое. Положила обратно. Вытащила строгий серый костюм. Скучный. Вернула на место. Взяла платье снова.       — Никакого Сириуса Блэка, — прошептала она.       Платье осталось у неё в руках. Приходить так часто было не обязательно. Он бы явно не умер без её компании. Но не прийти она не могла.       На выходных Орден собирался редко. Елена знала это наверняка, потому что сверяла расписание с Грюмом, уточняла, кто и когда будет на площади Гриммо, и каждый раз проходила отдельный круг унижения под названием «получить разрешение».       Грозный Глаз заставлял её парковать «маггловскую тарахтелку» за три квартала от дома. Тарахтелка. Елена в первый раз едва не напомнила ему, сколько стоит эта «тарахтелка», но вовремя вспомнила, что спор с Аластором Грюмом редко заканчивается победой разума. После парковки приходилось идти дворами, где воняло сыростью, кошками, тухлым мусором и чужой бедностью. Каблуки стучали по кривым плитам, подол пальто цеплял мокрую кирпичную пыль, а где-то за спиной мерещился Грюм с вечным «постоянная бдительность».       Она всё равно приходила. Сначала из упрямства. Потом привыкла. Удивительное дело: всё, связанное с Сириусом Блэком, слишком быстро входило в привычку. Его дом. Его ужасная лестница. Его вечное упрямство. Сажа в волосах. Старые диваны. Кикимер, от взгляда которого хотелось вымыть руки. Даже эти тёмные дворы стали частью дороги к нему.       С того вечера прошло три дня. Елена старалась не принаряжаться. Честно старалась. Платье она отвергла. Это выглядело бы подозрительно. Брюки тоже отвергла, потому что в них она приходила на прошлой неделе, а Сириус мог решить, что она нарочно решила быть практичной. В итоге выбор пал на костюм. Совершенно деловой, строгий, приличный. Если не считать юбки чуть выше колен.       И пиджака, сидевшего так, что даже Элма одобрила бы посадку с хищным блеском в глазах. С бельём вышло хуже. Елена простояла перед ящиком дольше, чем требовало приличие, и выбрала комплект тонкого сливочного кружева. Потом закрыла ящик, открыла обратно, положила комплект на место, взяла другой, чёрный, посмотрела на себя в зеркало, вернула чёрный и снова достала сливочный.       Ничего это не значило. Женщина имеет право на красивое бельё даже в дни, когда собирается обсудить с мужчиной исключительно продукты, пальто и поведение Амбридж.       К площади Гриммо она пришла собранная, сухая, с хорошей помадой и полным намерением вести себя разумно. Сириус испортил всё через пять минут.       Он открыл ей дверь, пропустил внутрь, взял пакеты и сразу отошёл на шаг. Смотрел куда угодно, кроме её лица. На лестницу. На старый шкаф. На собственный рукав. В комнате Ордена поставил принесённые вещи на стол и принялся говорить о Клювокрыле так подробно, словно гиппогриф внезапно стал центром его личной вселенной.       Елена сняла перчатки. Сириус продолжал рассказывать, что Клювокрыл сегодня плохо ел. Она расстегнула пиджак. Он добавил, что, вероятно, ей лучше уйти пораньше, потому что животное надо проверить, а потом, возможно, явится Римус.       Елена положила перчатки на стол ровно. Он всё ещё не смотрел на неё. Вот значит как. Передумал. Или та ночь на диване, поцелуй, руки на её коже, его голос у её груди — всё это для него оказалось очередной школьной глупостью. Вспомнил былые навыки, развлёкся, а теперь прячется за якобы больным гиппогрифом. Внутри закипал злой, горячий стыд.       — Сириус, что-то не так?       Он дёрнул плечом.       — Всё так.       Слишком быстро. Елена медленно вдохнула. Помада, вероятно, уже не спасала выражение лица.       — Ты… ты меня за идиотку принимаешь? Или за одну из тех дурных девиц, что не давали тебе прохода в школе? Которых ты мог менять, как перчатки, а потом делать вид, что ничего не было?       Фраза вышла сбивчивой. Ужасно. Ни остроты, ни достоинства. Чистая обида, да ещё и с дрожащим голосом.       Сириус удивлённо моргнул. Это окончательно вывело её из себя.       — Уитта, ты опять начинаешь говорить ерунду…       — А как мне тебя понимать?! Сначала ты… ты такой, а потом вдруг — вот такой! Как меня тут и нет совсем! Как будто ты… сам пожалел, что поцеловал меня.       — Я не пожалел.       Елена подняла глаза.       — А что тогда?       Сириус отвернулся к камину. В свете углей лицо стало резче, старше. Он провёл ладонью по небритой щеке, хотя сегодня как раз побрился аккуратнее обычного. Елена заметила это ещё у двери. И возненавидела себя за то, что заметила.       — Мне… нечего тебе дать. Я в розыске и даже не могу выйти из этого чертового дома. Это даже хуже, чем быть с беглецом… А твоя жалость мне не нужна.       Жалость. Елена едва не рассмеялась.       — Жалость? Ты так это видишь?       Она подошла ближе. Злость не ушла, но под ней уже дрожало что-то гораздо хуже. Он снова решил за неё, что ей будет лучше без него. Мужчины в её жизни обладали редким талантом делать глупости из лучших побуждений.       — И что же тебе нужно, Сириус Блэк? Скажи прямо, чтобы я тебя поняла.       Он поднял глаза. Серые. Усталые. Без бравады, без обычной вызывающей улыбки. И Елене вдруг стало стыдно за свой тон.       — Твоя любовь, Уитта.       Воздух в комнате Ордена стал гуще. Елена почувствовала, как жар поднимается к щекам. Хотелось отвернуться, поправить рукав, найти бокал, сказать что-нибудь язвительное. Всё, лишь бы не стоять перед ним с этим беспомощным биением сердца.       После Ричарда она решила, что права на любовь у неё больше нет. Так проще. Честнее. Безопаснее. Она любила Ричарда — или ту версию Ричарда, которую создали зелье, надежда и её страх перед матерью. Его мягкий голос. Заботу. То, как он держал Марию на руках. Его нежность, даже если в основании этой нежности лежала ложь. Елена так и не нашла в себе сил признаться ему, но не только из-за дочери, а и из-за себя тоже. Потому что боялась увидеть, как любовь исчезает из его глаз.       С Сириусом было иначе. Он не врал. Не прятался за шуткой, хотя умел. Не делал вид, что всё легко. Он стоял перед ней в заплесневелом доме, где его держали обстоятельства, война и чужое недоверие, и просил не страсти, а любви. Её любви.       От этого хотелось плакать, смеяться и ударить его за то, что выбрал такой момент, такой дом и такое лицо. Елена подошла совсем близко и положила ладонь ему на грудь. Сердце под рубашкой билось быстро. Он накрыл её руку своей. Чёртов Блэк и его невозможная нежность.       — С любовью… у меня всегда было сложно, Сириус. Но я правда… не могу не думать о тебе и… хотела бы видеть тебя чаще. Но из-за Мари и Ричарда я чувствую себя предательницей и всё равно… прихожу к тебе.       Он поднёс её руку к губам, и дыхание коснулось костяшек. Елена сжала пальцы, чтобы не выдать, как она дрогнула.       — Тогда мы можем… скрывать свои отношения от Марии, Гарри и Ордена. Пока всё… не станет проще.       — С моей эмоциональностью? — Она хмыкнула. Наивный хитрец. — Думаешь, у нас получится?       — Ну… мы можем хотя бы попытаться.       Попытаться. Сириус Блэк, в юности считавший планом любую мысль длиннее двух минут, предлагал попытаться быть осторожными. Чудеса да и только.       Елена посмотрела на него, потом на его руку поверх своей. На татуировки, уходившие под рукава. Чёрные линии на коже раньше казались ей грубыми, следами жизни, куда ей нельзя заглядывать. Теперь хотелось провести по ним пальцами и узнать, где кончается краска, а где начинается шрам.       Лёгкое касание по запястью, затем выше, к расстёгнутой пуговице на рукаве. Сириус не двинулся, но дыхание у него сбилось.       — Уитта…       — Что?       — Если ты передумаешь…       Елена подняла взгляд.       — Ещё одно благородное предупреждение — и я решу, что ты меня боишься.       Он выдохнул, почти рассмеялся и притянул её к себе. Поцелуй вышел другим, потому что они оба знали, что делают. Елена чувствовала это в его осторожности, в паузах между движениями, в том, как он ждал её ответа, прежде чем углубить поцелуй. Эта осторожность злила и трогала до слабости в коленях.       Она сама расстегнула его воротник. Сириус замер, глядя на её пальцы так, словно она держала не пуговицу, а фитиль.       — Дыши, — Елена коснулась губами его подбородка. — Ты пугаешь меня своим благородством, Блэк.       — Я редко его использую… Не привык.       Она улыбнулась ему в кожу.       — Тогда не начинай.       Рубашка легла на спинку кресла. На груди и руках открылись татуировки, старые шрамы, резкие линии ключиц. Елена провела ладонью по его плечу и впервые ощутила всю правду этих лет не через газеты, слухи или собственную вину, а под пальцами.       — Не надо… смотреть так, — Сириус перехватил её запястье.       — Как? — Она подняла на него глаза.       — Будто тебе больно.       Елена хотела возразить, но он был прав. Она наклонилась и поцеловала тёмную линию у него на груди. Затем шрам выше. Затем кожу у основания шеи. Сириус резко втянул воздух и снова притянул её к себе.       Пиджак Елены упал рядом с его рубашкой. Юбка задралась, когда он усадил её на край стола, и Сириус внезапно увидел сливочное кружево под тонкой тканью блузки. Его лицо изменилось так стремительно, что Елена ощутила редкое торжество.       — Ты… ты всё-таки собиралась меня соблазнять.       — Я собиралась вести себя достойно.       — В этом?       Она провела кончиком ногтя по крупным тату от его груди до пупка.       — Достойно можно выглядеть по-разному.       Сириус издал низкий смешок и поцеловал её так, что дальнейшие объяснения потеряли практическую ценность. Они добрались до его комнаты откровенно кое-как. Одна лампа едва горела, бросая мягкий свет на старую мебель, тёмное дерево, книги, сложенные не там, где следовало. Елена успела подумать, что комната ужасна, и тут же — что ей всё равно. Сириус смотрел на неё так, словно боялся моргнуть и обнаружить пустоту.       Она сама расстегнула блузку окончательно, не отказав в себе в удовольствии немного помедлить. Его взгляд прошёл по кружеву, по коже, по её плечам — и стал почти мальчишески ошеломлённым. Елена рассмеялась бы, но смех застрял, когда он коснулся её талии. Его губы нашли место под ухом, и она вцепилась в его плечи, забыв половину заранее придуманных страхов.       Сириус всё ещё спрашивал без слов: можно ли дальше, можно ли коснуться, можно ли снять, можно ли не останавливаться. Елена каждый раз отвечала движением.       Мыслей стало меньше. Остались его руки. Её горячее дыхание. Грубая ткань простыни под спиной, которую она поклялась поменять на шёлк. Чёрные волосы, падающие ей на плечо. Неровный смешок, оборвавшийся на поцелуе. Старая боль, уступающая место живому телу, горячему, желанному, принадлежащее ей одной.

***

      Сириус проснулся один. Сначала он не понял, что именно не так. Комната была серой от утреннего света, простыня сбилась, на подушке рядом осталась вмятина. Её блузки не было на кресле. Юбки тоже. Светлое кружево исчезло, оставив после себя память, от которой тело отозвалось горячим, болезненно живым рывком.       Елена ушла. Он сел слишком резко. Голова отозвалась тупой болью, но паника оказалась быстрее. Ушла. Пожалела. Проснулась, увидела его комнату, всю эту пыльную руину, вспомнила Ричарда, Марию и решила, что одной ночи достаточно для безумия.       Сириус вскочил, запутался в простыне, выругался и принялся искать брюки. Снизу донёсся грохот. Потом женский голос:       — Мерлин, да сколько можно прилипать?!       Он замер с одной штаниной в руке. Уитта. Сириус натянул брюки, схватил рубашку и спустился на кухню босиком.       На плите шипела сковорода. На столе стояла тарелка с панкейками. Часть выглядела прилично. Один был подгоревшим по краю, второй получился странной формы, третий напоминал карту страны, куда лучше не ехать без вооружённого сопровождения.       Елена стояла у плиты в юбке и блузке, наброшенной поверх белья. Волосы собрала кое-как, на щеке остался след сна, губы без помады выглядели непривычно мягко. Она держала лопатку с видом военачальника, проигрывающего битву тесту.       Сириус остановился у двери. Уитта обернулась. И всё поняла по его лицу.       — Я не ушла.       Он не ответил. Она переложила очередной панкейк на тарелку. Тот сложился пополам.       — То есть уйду… В салон. У меня работа. Но сбегать на утро я не собираюсь.       Сириус хмыкнул и подошёл ближе. Какая трогательная и неуместная прямота.       — Ты готовишь? Сама?       — Вот только не издевайся.       — Я ещё не начинал.       Она бросила в него взгляд через плечо.       — Да, как Молли я готовить не умею, но я старалась, правда.       Это попало точнее любого признания. Сириус взял один панкейк пальцами и откусил. Елена напряглась.       — Ну?       Он прожевал с самым серьёзным видом.       — Съедобно.       — Как щедро, — она обижено сощурилась.       — После Азкабана — деликатес.       Елена стукнула его лопаткой по плечу.       — Идиот.       Он перехватил её руку и поцеловал пальцы, сжимающие деревянную ручку.       — Очень хороший завтрак, Уитта.       Она покраснела и отвернулась к плите.       — Тогда ешь. И не стой босиком на холодном полу.       — Уже командуешь?       — Привыкай. Это профдеформация.       Сириус сел за стол и съел всё, включая подгоревший край. Елена несколько раз повторила, что ей нужно уходить, но всё равно задержалась: поправила застегнула ему пуговицы, нашла его ботинки, заварила чай и поцеловала его у двери так быстро, что это могло сойти за галлюцинацию.       Могло бы, если бы губы не горели ещё минуту после её ухода.       Когда дверь закрылась, Сириус вернулся на кухню, взял ещё панкейк, хотя уже был сыт, и сел за стол с видом победителя, пережившего осаду.       Минут через десять появился Римус. Он остановился на пороге, посмотрел на тарелку, на сковороду, на муку на столешнице, затем на Сириуса.       — Откуда такой завтрак?       Блэк с молча налил себе чай. С жасмином. Он даже не знал, что это есть у него в шкафу. Римус приподнял бровь.       — Понятно.       — Ничего тебе не понятно.       Люпин сел напротив, взял самый ровный панкейк и откусил.       — Как раз впервые за долгое время всё предельно понятно.       Сириус хотел возмутиться, но передумал. В доме ещё держался её смех, а где-то в коридоре, вероятно, Кикимер уже ненавидел это утро всей древней душой. Пусть Лунатик думает что хочет. Сегодня Сириусу было почти всё равно.       Скрывать отношения они пытались почти добросовестно. Елена не целовала его в коридоре, если где-то рядом гремела Тонкс. Сириус убирал руку с её талии, едва слышал шаги на лестнице.       Помогало плохо. Римусу действительно всё было понятно. Грюм не задавал вопросов, но заставлял Елену парковать машину ещё дальше. Тонкс однажды увидела её выходящей из комнаты Ордена в его рубашке под плащом и так резко сменила цвет волос, что Сириус решил: тайные отношения официально умерли. Елена приняла это с достоинством.       — Я говорила, с моей эмоциональностью у нас ничего не выйдет.       — Мы ещё держимся.       — Сириус, нас раскусила женщина, которая спотыкается о собственные ботинки.       — Значит, круг посвящённых пока узкий. Прорвёмся.       Она рассмеялась, и он решил считать это победой.

***

      С того вечера прошло чуть меньше трёх лет. За это время случилось слишком многое, чтобы уложить жизнь в аккуратную цепочку дат. Артура Уизли ранили, Пожиратели сбежали из Азкабана, и Елена снова начала искать в газетах имя Гектора Ламберте, хотя каждый раз говорила себе, что не хочет ничего о нём знать. Ей отвечали, что он погиб. Она не верила. Бояться мёртвого отца было глупо, но Гектор всегда умел оставаться страшным даже там, где его не было.       Потом был Отдел Тайн. Мария едва не умерла в Арке смерти, и Елена впервые поняла, что война больше не где-то рядом с их жизнью. Она стоит у больничной кровати её дочери, смотрит бледным лицом Мари и дышит в затылок. После этого Елена вступила в Орден.       Но самый страшный день наступил позже. Мари узнала про Ричарда. Про приворот. Про ложь, из которой началась их семья. Елена ждала крика. Ненависти. Того самого взгляда, которым дочь когда-то резала больнее любого ножа. Она даже заранее знала, что примет всё. Выстоит. Не оправдается.       Мария сказала, что не держит зла. И Елена, пережившая похороны и собственный дом, впервые за много лет не знала, куда деть руки и как стоять ровно.       Потом Мари нашла прощальное письмо Ричарда. Он знал. О привороте, об обмане, о том, что их любовь начиналась не так, как он верил. Сначала злился. Потом понял, что чувства остались настоящими. Не потому, что зелье так решило. Потому что годы, дочь, забота, привычка просыпаться рядом и выбирать друг друга снова сделали своё дело. Он просил Елену жить.       После этого ей стало легче дышать. Она больше не вздрагивала каждый раз, когда свадебный снимок на столе оживал и Ричард смотрел на неё своим спокойным, мягким взглядом. Впервые этот взгляд не казался приговором. Скорее прощанием, которое опоздало на много лет, но всё же нашло дорогу.       С Сириусом рядом стало проще. Даже когда он сделал ей предложение — несуразное, эмоциональное и дурное по всем канонам приличных предложений. Он вспыхнул после перепалки с Римусом, позвал её своим невозможным «Уитта», встал перед ней на колено, хотя бок после стычки с Пожирателями ещё болел, и выпалил, что её ему когда-то обещали. Потом, когда дети ушли, сам понял, какую глупость сказал, побледнел, начал исправляться, запутался ещё сильнее и выглядел так растерянно, что Елена расплакалась раньше, чем успела ответить.       Она была счастлива. Глупо, страшно, почти неприлично счастлива. Даже смерть Дамблдора не смогла стереть это ощущение. Даже побег Мари с Гарри, Гермионой и Роном, чтобы спасать мир, не превратил его в пустоту. Елена боялась за дочь так, что иногда не могла держать чашку, но всё равно жила. Работала для Ордена, передавала сведения, спорила с Грюмом и каждую ночь возвращалась на площадь Гриммо, где Сириус ждал её с таким видом, словно весь день ругался с домом только ради того, чтобы к вечеру снова услышать её каблуки.       Она даже смогла выслушать отца. Гектор появился на её пороге безоружным. Упал на колени и попросил хотя бы дать ему возможность говорить. Елена дала. Потом кричала так, что Вест плакал в соседней комнате. Называла его эгоистом, трусом, тщеславным чудовищем. Говорила, что ей нужен был отец, а не признание светского мира за его заслуги, оказавшиеся тщательно поставленным спектаклем.       Гектор слушал. Елена не простила его в тот день. Но не прогнала. И войну она пережила с высоко поднятой головой.       А потом Мария умерла. И всё, что Елена успела собрать по кусочкам за эти годы, рассыпалось так легко, словно никакой работы и не было.       Два месяца после похорон прошли как один страшный, вязкий сон. Елена держалась на успокоительных настоях, чужих руках и последних словах дочери о том, что невесты плачут только от счастья. Эта фраза стала для неё пыткой. Потому что Елена плакала постоянно. Утром, когда Вест приносил чай. Днём, когда кто-то осторожно произносил её имя. Ночью, когда дом наконец замолкал, а в тишине становилось слышно всё, что она потеряла.       Портрет Марии повесили в коридоре на площади Гриммо вместо Вальбурги. Она смеялась, шутила, иногда строила Рону рожи, когда тот приходил с Гермионой. Пыталась быть бодрой ради всех. Особенно ради матери.       — Мамочка, не плачь, пожалуйста, мне грустно, когда ты плачешь…       Елена стояла перед портретом в чёрном платье, с пальцами, сцепленными так крепко, что побелели костяшки.       — Прости, Мари… Я правда стараюсь…       Мария прижала ладонь к нарисованному стеклу рамы. Светлые зелёные глаза блестели.       — Я знаю. Я горжусь тобой, мамочка.       Елена кивнула, но слёзы всё равно потекли по лицу. Сириус и Гектор смотрели на это с одинаково тяжёлым сердцем. Один потерял внучку и постепенно терял дочь, которую только успел вернуть. Другой терял любимую женщину уже не из-за юношеской гордости. Теперь он говорил все простые вещи вовремя, держал её за руку, целовал волосы, повторял, что любит. Но Елена слышала через толщу горя.       Позже они сидели в гостиной на первом этаже. Когда-то здесь проходили собрания Ордена, лежали карты, списки дежурств, шифрованные записки и чашки с остывшим чаем и кофе. Теперь комнату попытались сделать обычной: убрали лишние бумаги, сменили шторы, поставили мягкий плед на спинку дивана. Вышло почти уютно.       Елена сидела у Сириуса на коленях, щекой у его шеи. Чёрное платье делало её тоньше, строже и тише. Женщина, которая любила красный, больше не видела в нём смысла. Как и в работе. Салон был закрыт. Временно, говорила она всем. Сириус не спорил, хотя в это «временно» уже никто не верил. Она не хотела думать дальше одного дня.       Сириус гладил её по волосам. Медленно, осторожно, снова и снова. Говорил одни и те же вещи, потому что новых не осталось, а старые всё ещё были правдой.       — Сириус…       Губы Елены едва шевельнулись у его кожи.       — Да, Уитта?       — Нам нельзя жениться.       Он ответил мгновенно:       — Я не согласен.       Она прикрыла глаза.       — Сириус…       — Уитта, я не собираюсь вести тебя под венец сейчас. И ни на чём не настаиваю. Но я от тебя не откажусь.       Её пальцы сжались на его рубашке.       — Но я… приношу одни несчастья. Сначала Ричард, потом Мари… Все, кто мне дорог, умирают…       Сириус прижал её крепче. На миг в лице мелькнуло то самое выражение, которое он обычно прятал за шуткой: болезненное, злое и ужасно испуганное.       — Уитта, ты дорога мне с самого детства. Как видишь, я прекрасно себя чувствую. И бросать тебя не собираюсь.       Слёзы снова потекли по её щекам. Сириус не просил её перестать, держа за плечи. В этом он за последние месяцы стал почти хорош: не чинить, не спорить с горем, не доказывать ему, что оно неправо. Только быть рядом, пока оно проходит через неё очередной волной.       В дверь постучали ближе к вечеру. Сириус поднял голову первым. Елена даже не шевельнулась, только пальцы на его рубашке ослабли. После похорон каждый стук звучал как чужое требование: выйти, говорить, держаться, жить дальше.       В гостиную заглянул Римус. На руках у него сидел Тедди, серьёзный до невозможности, с ярко-синими волосами и кулаком во рту. За спиной Римуса показалась Тонкс, взъерошенная, усталая, но с той упрямой бодростью, которую она, кажется, решила носить вместо брони.       — Мы ненадолго, — Римус остановился у двери. — Дора сказала, что Тедди должен навестить крёстную бабушку.       — Я сказала, что Тедди надо показать приличным людям, пока он не решил, что его семья состоит из одного оборотня, одной мракоборки и кучи взрослых с лицами похоронного бюро.       Елена возмущённо подняла голову от плеча Сириуса. Отлично. Значит, сработало.       — Я не бабушка.       — Будешь тётей, — Тонкс прошла внутрь и забрала сына у Римуса. — Или прекрасной леди, которая умеет держать ребёнка лучше моего мужа.       — Я умею держать ребёнка, — возмутился Люпин.       — Милый, ты держишь его так, словно он хрустальный философский трактат.       Тедди вынул кулак изо рта и радостно икнул. Елена смотрела на него несколько секунд, не решаясь протянуть руки. Маленький. Тёплый. С круглой щекой, смешным носом и волосами, мигнувшими из синего в сиреневый, когда Тонкс наклонилась к дивану.       — Хочешь? — мягко предложила она.       Елена кивнула. Сириус помог ей сесть ровнее. Тонкс осторожно передала малыша, и Елена приняла его так бережно, словно боялась причинить боль одним дыханием. Тедди устроился у неё на руках, посмотрел снизу вверх, нахмурился с важностью старого министра и схватил её за палец.       Елена вдруг выдохнула. Сириус почувствовал это сразу. Но в её теле на миг ушло то жесткое оцепенение, с которым она жила последние недели. Плечи опустились. Лицо стало мягче. Большой палец осторожно погладил крошечную ладонь.       — Он такой… тёплый, — прошептала Елена.       Тонкс села в кресло напротив.       — Иногда ещё мокрый, громкий и абсолютно уверен, что мир обязан вставать по первому требованию. В общем, характером пошёл в лучших родственников.       — В тебя, — Римус устроился на подлокотнике её кресла.       — В тебя тоже. Просто твои требования к миру выглядят как страдальческое молчание у окна.       Сириус усмехнулся. Елена посмотрела на малыша. Тедди сосредоточенно пытался поймать пальцами тонкую пуговицу на её платье. Она осторожно отвела его руку.       — Маленький разбойник.       Впервые за день её голос прозвучал почти живым. Сириус сидел рядом и боялся двинуться. Любое спокойствие теперь казалось вещью хрупкой, украденной у беды на несколько минут. Но Тедди сопел, Тонкс рассказывала какую-то нелепость про то, как он сменил цвет волос на ядовито-зелёный во время визита Кингсли, Римус поправлял плед на коленях жены, и гостиная на первом этаже на короткое время стала именно гостиной, а не местом, где выжившие учились не разваливаться на части.       Елена вдруг подняла взгляд.       — А как прошла свадьба Авелин и Северуса?       Тонкс замолчала. Римус тоже чуть изменился в лице. Все они знали, почему Елена не пришла. Приглашение лежало у неё на столике несколько дней. Красивый пергамент, аккуратный почерк Авелин, от которого у Елены каждый раз дрожали пальцы. Она тогда сказала, что не имеет права являться на чужой праздник в таком виде. Сириус не стал спорить. Ни один человек в доме не стал.       — На самом деле очень трогательно, — Тонкс первой вернула голосу лёгкость. — Я впервые в жизни увидела, как Снейп улыбается. Он даже как будто моложе стал лет так на семь…       Блэк едко хмыкнул.       — Молодая жена иногда бодрит мужчину.       Римус посмотрел на него строго.       — Что? — Сириус поднял брови. — Это медицинский факт.       — Это глупость.       — Ой, не начинай.       Елена едва заметно улыбнулась. Сириус поймал эту улыбку и ради неё был готов выдержать хоть десять взглядов Лунатика.       — Да, милое и скромное торжество. Очень тёплое. — Римус повернулся к Елене. — Люциус только своими причитаниями портил нам вынужденную службу. Стоял с таким видом, словно лично отдавал сестру в лапы дракона, хотя дракон, по-моему, больше боялся самой невесты.       — Северус боялся? — Елена подняла брови.       — Ну, не боялся, — Римус хмыкнул. — Скажем так, держался так, словно готов выдержать любой суд, кроме семейного восторга Малфоев. И слёз Авелин.       Сириус фыркнул.       — Это я бы посмотрел.       — Ты бы испортил церемонию.       — Я бы украсил церемонию.       — Вот именно, — сухо заметил Римус. — Поэтому пригласили только Елену.       Тонкс улыбнулась.       — А ещё Слизнорт опять распелся в диферамбах. У меня через десять минут завяли уши от прилагательных. Он сказал «блистательная» четыре раза. «Изысканная» — пять. «Редчайшая» — вообще сбился со счёта.       — Значит, Авелин понравилось, — Елена погладила Тедди по спине. — Она всегда делала вид, что терпеть не может комплименты, но всегда слушала очень внимательно.       — Снейп слушал тоже, — Нимфадора хитро прищурилась. — Правда, с таким лицом, словно мысленно варит яд.       — Это его обычное лицо, — протянул Сириус.       Елена посмотрела на него, и он тут же кашлянул в кулак.       — Почти обычное.       Люпин покачал головой, но в глазах мелькнула улыбка.       — Авелин выглядела счастливой.       Елена опустила взгляд на Тедди.       — Тогда хорошо.       Тедди зевнул и ткнулся щекой в её грудь. Она замерла, потом осторожно прижала его ближе.       В коридоре скрипнула дверь. Тонкс подняла голову.       — О, это, должно быть, Молли. Она тоже хотела сегодня понянчить Тедди. Я сейчас…       Она встала, забрала малыша у Елены и быстро вышла из гостиной. Несколько секунд было тихо. Затем из коридора донеслось громкое:       — Призрак!       Сириус вскочил первым. Резко, так, как не вставал уже давно. Римус оказался рядом почти одновременно. Елена поднялась медленнее, но Блэк успел подхватить её под локоть, когда ноги подвели.       Они выбежали в коридор. Тонкс стояла у стены, прижимая Тедди к себе. Волосы у неё стали белыми от шока. Римус замер у дверного проёма. А посреди коридора, перед портретом, стояла Мария. В белом платье, босая, с грязными ступнями и распущенными волосами. Ткань у подола была измята, местами испачкана пылью. На щеке темнела тонкая полоска грязи. Она смотрела на собственный портрет с таким растерянным удивлением, словно меньше всего ожидала увидеть себя на стене.       Портретная Мария тоже смотрела на неё. Обе молчали.       Сириус перестал дышать. Где-то рядом Римус выронил короткое ругательство. Тонкс всхлипнула и тут же зажала рот ладонью, чтобы не напугать Тедди.       Мария медленно повернулась. Светло-зелёные глаза прошлись по ним и остановились на Елене. Она открыла рот. Не произнесла ни звука.       Елена сделала шаг. Пол под ногами ушёл. Сириус удержал её, но она уже тянулась вперёд, не чувствуя его руки на талии, не слыша собственного дыхания. Весь мир сузился до лица дочери.       Может, галлюцинация. Может, от горя наконец сломалось что-то в голове. Может, теперь призрак Марии будет жить не в портрете, а в коридоре, босой, грязный, невозможный.       Елена подняла руку. Пальцы дрожали так сильно, что она почти не могла коснуться.       — Мари…       Мария шагнула к ней сама. Елена коснулась её щеки. Тёплая. Под пальцами была кожа, не краска, не воздух, не холодная призрачная дымка, а настоящая щека дочери, влажная от слёз, дрожащая от улыбки.       У Елены подкосились ноги окончательно. Сириус успел подхватить её со спины, но она не упала. Мария уже держала её за руки.       — Моя Мари…       Голос сорвался. Дочь улыбнулась ей сквозь слёзы.       — Мамочка, — она прижалась тёплой щекой к её ладони. — Я дома.