Позорище

      Я, конечно, почти что с порога пренебрегла лекциями Северуса о дисциплине, субординации и прочих полезных вещах, придуманных взрослыми волшебниками для уничтожения радости. Однако в моём положении имелось смягчающее обстоятельство: я теперь тоже преподаватель. Настоящий! С подписью МакГонагалл, министерской печатью и официальной бумажкой, где моё имя выглядело настолько внушительно, что хотелось вставить документ в рамку и носить на груди вместо броши. Правда… Северус наверняка счёл бы это нарушением дресс-кода.       Впрочем, бумажка давала мне не одно лишь право стоять у доски и мучить студентов теорией создания заклинаний. Теперь Мария Адерли не могла сбежать от меня под предлогом каникул, семейных дел, Драко Малфоя, магического истощения, внезапного пожара или любого иного повода, годного для юной ведьмы с сомнительным прошлым. За лето у меня накопился целый список вопросов, в который входило всё: от устройства мироздания до её самочувствия, потому что с Марией Адерли всё оказалось сложнее, чем с обычной девушкой, воскресшей в склепе после чужого ритуала. У обычных девушек, если верить здравому смыслу, таких биографических подробностей вообще быть не должно.       Но среди этого списка держался один пункт, который я несколько раз пыталась вычеркнуть, переносила в конец, обводила, закрывала ладонью, а потом всё равно возвращалась взглядом. Где Регулус Блэк? Имя цеплялось за мысли с упрямством репейника. Сириус вернулся из Азкабана, Елена вышла за него замуж, что само по себе требовало отдельного философского осмысления и, вероятно, бутылки бренди. А Регулуса нигде не было даже под видом могильной плиты.       Северус остановился у знакомой двери, достал ключ и на миг задержал ладонь у замка. В этом движении было что-то… непривычное. Святой Мерлин. Он… нервничал из-за комнаты? Сердце предательски мягко сжалось, и я даже приготовилась вести себя прилично. Минуты две. При хорошем раскладе — три.       Дверь открылась, и я шагнула внутрь. Комната декана Слизерина оказалась совсем не похожей на сырую пещеру, где приличные профессора медленно превращаются в плесень. Да, каменные стены, стоявшие здесь ещё со времён Салазара, никуда не делись, тяжёлый стол тоже, как и строгие книжные полки. Но в воздухе держалось тепло, на кресле лежал тёмно-синий плед, у дивана появились подушки, на столике стояла лампа с мягким светом, а возле камина — горшок с растением.       Я обошла диван, коснулась пальцами одной подушки и приподняла брови. Синие цветочки. На подушках Северуса. Мир видел падение Реддла, но к этому оказался совершенно не готов.       — Очень… милая комната, Северус. Мне нравится.       Он посмотрел так, что подушка у меня в руках, кажется, сама пожалела о своей расцветке.       — У тебя всегда были проблемы с понятием «милый».       Северус отвернулся к кровати, и я с огромным удовольствием заметила, как у него напряглась линия плеч. Попала. Значит, он правда старался. Никакие подушки не появились бы здесь случайно, ведь подобное в быту Северуса Снейпа могло выражаться разве что в лишней склянке яда в ящике стола. Всё остальное проходило тщательный внутренний отбор, проверку на разумность и, вероятно, моральное унижение за недостаточную практичность.       — Я рассчитывал, что ты приедешь завтра, — он поправил край незаправленного белья и поднял две серые простыни. С виду обе принадлежали к тому оттенку, в котором дождливое небо размышляет о смысле тоски. — Какое лучше?       — Это, — я указала на левую.       Северус недоверчиво прищурился.       — Ты даже не посмотрела.       — Его оттенок гравия после дождя откликается мне сейчас намного больше.       — Нет, ты выбрала наугад, — всё упорствовал он.       — Я выбрала сердцем. В вопросах постельного белья это недооценённый метод.       Северус прикрыл глаза, видимо, призывая на помощь остатки самообладания. Я взмахнула рукой, и дело пошло куда бодрее: подушки сами нырнули в наволочки, простынь растянулась по матрасу, одеяло после пары упрямых рывков всё же залезло в пододеяльник.       — Так-то лучше.       Я подошла к нему и крепко обняла. Северус замер на долю вдоха, затем его руки легли мне на спину. От него пахло травами, пергаментом и нашим домом, а Хогвартс шумел где-то за стенами: камень, шаги, далёкие голоса, сквозняки в коридорах. Всё здесь помнило нас юными. Наши тайные маршруты, шёпот в библиотеке, споры над записями, мои гениальные планы, его обречённое участие в них. А теперь… мы снова были здесь, уже не прячась по углам, не оглядываясь на моего брата, Мародёров и факультетские сплетни.       Северус медленно провёл ладонью по моим волосам, коснулся губами макушки, и я прижалась к нему сильнее.       — Мне нужно тебе кое-что показать, — его голос прошёл у меня над ухом, и в груди тут же подпрыгнуло любопытство.       — Рабочее место?       — Нет, — он хмыкнул, убирая прядь от моего лица, — это подождёт.       — Северус, если ты завёл в Хогвартсе тайную лабораторию для сомнительных экспериментов, я как жена имею право знать.       — Боюсь, в нашей семье право на сомнительные опыты давно закреплено за тобой.       И ведь не поспоришь. Он взял меня за руку и повёл из комнаты. По дороге наверх я пыталась делать вид, что не строю версий, но получалось паршиво. Хогвартс открывал перед нами переходы, лестницы, узкие пролёты, знакомые стены, и я узнала маршрут раньше, чем позволяла себе признать. Поворот к западному крылу, подъём по старой лестнице, камень под ладонью.       Сердце стучало уже неприлично, и я крепче сжала пальцы Северуса. Он не обернулся, но провёл большим пальцем по моей ладони. Перед старой дверью я остановилась сама. Северус открыл её, пропустил меня первой, и тёплый влажный воздух коснулся лица. Я вдохнула — и на миг все подготовленные шутки застряли где-то под рёбрами.       Стёкла сияли чистыми гранями, на месте старых трещин держались тонкие защитные чары. Полки выпрямились, ящики стояли ровными рядами, широкие лавки выглядели обновлёнными, а на столе лежали перчатки, ножницы для стеблей и аккуратные таблички для подписей. В горшках поднимались молодые растения: лунный василёк, бальзамин, несколько трав для зелий, что Северус всегда выращивал с большей нежностью, чем признавал. И внутри было настолько тепло, что пальцы сами разжались, а в глаза защипало.       — Я ещё заказал сюда диван, — Северус прошёл вглубь и остановился у стола с ящиками. — И ковёр. Но они прибудут завтра.       — Ковёр? — Я моргнула, пытаясь удержать лицо в рамках приличия. Оно, конечно, возмущённо хрустело под натиском эмоций, но всё-таки пока держалось. — В оранжерею?       — Я не знаю, что тебе конкретно понадобится для полноценного досуга, — он пожал плечом с неподражаемой серьёзностью, от которой мне захотелось одновременно рассмеяться и расплакаться. — Поэтому решил перестраховаться.       И тут моё приличие окончательно сдало позиции. Я медленно подошла к ближайшей лавке, провела пальцами по обновлённому дереву и попыталась выдохнуть так, чтобы голос не дрогнул самым позорным образом. Здесь мы когда-то раскладывали записи, спорили о плотности дымки, выращивали ингредиенты, делали вид, что занимаемся исключительно наукой, хотя моя магия уже тогда тянулась к нему наглее всех открытых признаний. Здесь Северус впервые позволял мне касаться его волос, а я вела себя с видом великого исследователя, обнаружившего редчайший артефакт. И здесь же моё сердце много раз падало куда-то вниз, а потом возвращалось обратно с новыми глупыми надеждами.       — Здесь чудесно, Северус…       Фраза вышла слабее, чем хотелось. Я уже собиралась добавить нечто более содержательное и благодарное, когда он выдвинул один из ящиков и достал блокнот. Старая обложка с пятном у края, оставленным после одного неудачного опыта с настойкой. Мой почерк на корешке давно побледнел, но всё ещё держался, упрямый и кривоватый. Тёплый воздух оранжереи в одно мгновение стал гуще.       — Северус, это…       — Я нашёл его, когда начал преподавать, — он провёл пальцами по обложке с осторожностью, от которой горло сжалось ещё сильнее. — Хотя всегда думал, что мы его потеряли.       Я взяла блокнот обеими руками. Страницы знакомо зашелестели под пальцами, и внутри шевельнулось что-то юное и нелепое. Записи о плотности дымки, пометки на полях. Мои рисунки, где обскурность выглядела то вороной, то клубком шерсти, то сердитым облаком с зубами. Ровные комментарии Северуса, иногда перечёркнутые мной ради добавления более вдохновляющих формулировок.       На последней странице я нашла то, что уже успела забыть во всех подробностях, но не в ощущении. «…моему любимому Принцу, который ни разу меня не уронил. И много ещё за что». Мерлин, он правда все эти годы его хранил.       — «Моему любимому Принцу», — я подняла взгляд на Северуса, когда буквы перед глазами слегка поплыли. — Глупо, да?       — Нет, — он подошёл ближе, ладонь легла мне на волосы, потом соскользнула к щеке. Большой палец прошёл по коже так бережно, что я едва не спрятала лицо у него на груди прямо вместе с блокнотом. — Это… трогательно, Авелин. Только не припомню, чтобы ты хоть раз называла меня «мой Принц-Полукровка».       Я отвела глаза к странице, где моя юная версия уже успела опозорить нас обоих с большим чувством и каллиграфическими завитушками.       — Ну… это было немного неловко. Вдруг тебе бы не понравилось, — я снова посмотрела на него, стараясь вернуть себе хотя бы половину обычной наглости. — Но если хочешь…       — Не стоит, — его палец скользнул по моей скуле, и в животе стало тепло.       — А «профессор Снейп» теперь-то можно?       — Да, но при студентах, — Северус выдохнул с терпением, за которое ему когда-нибудь поставят мемориальную табличку в учительской. — И не будет большой проблемой, если ты будешь обращаться ко мне по имени.       — А «мой дорогой муж»?       — Подобное лучше произносить лично, — его взгляд стал темнее, а голос опустился ниже. — И постарайся не целовать меня на глазах у детей. Они потом не смогут думать ни о чём другом.       Я рассмеялась и прикрыла блокнот ладонью, чтобы не уронить его от нахлынувшего желания его обнять. Да, разлагать ученическую среду нашим медовым месяцем, упорно не желающим заканчиваться, было бы педагогически сомнительным решением.       — Хорошо. — Я положила блокнот на стол и подалась вперёд, сокращая расстояние между нами. — Но сейчас же можно?              Северус посмотрел на дверь, затем на меня. Проверил замок одним коротким взмахом палочки, и щеколда мягко щёлкнула.       — Сейчас, — его ладонь легла мне на талию, — можно.       Он наклонился, и вся оранжерея — стёкла, горшки, старые лавки и наш найденный блокнот — исчезла где-то за тёплым, уверенным прикосновением его губ.

***

      К ужину моё внутреннее преподавательское достоинство уже успело трижды собраться, дважды развалиться и один раз предложить мне притвориться декоративной вазой в учительской, чтобы не ходить в Большой зал вообще. Флитвик выдал мне все нужные свитки, расписание, список тем, прошлогодние экзаменационные варианты и такое количество ободряющих улыбок, что ими можно было бы утеплить подземелья без участия Северуса.       Нет, опыт преподавания у меня, конечно, имелся. Если считать за таковой обучение юных Пожирателей смерти полезным заклинаниям, сомнительным дуэльным приёмам и искусству не попадаться в лапы правосудия. Статистика моих бывших учеников тоже выглядела мрачно: часть сидела в Азкабане, часть уже не нуждалась в школьной программе по причине смерти. Дурное получалось резюме. Такое лучше не зачитывать при родителях.       Я остановилась у боковой двери Большого зала и поправила рукав. Преподавательская мантия сидела хорошо, но я всё равно чувствовала себя школьницей, случайно укравшей наряд взрослой ведьмы.       — Нервничаешь? — Северус стоял рядом, прямой, собранный и ужасно спокойный.       — Чуть-чуть, — пришлось признать, потому что врать ему давно стало занятием бесперспективным. — Почему-то представлять тебя в суде было куда проще.       — Там у тебя был план Б.       — Он и сейчас есть.       Тёмная бровь поднялась с немым требованием немедленно испортить ему вечер подробностями.       — Обратиться обскуром и сбежать в окно, — я наклонилась ближе, чтобы не порадовать портреты в коридоре раньше времени.       — Так себе план для преподавателя.       — Поэтому он и запасной.       Северус качнул головой, но дверь всё же открыл. Небо под потолком Большого зала уже потемнело, над длинными столами дрожали золотые огоньки, кубки звякали, тарелки наполнялись ужином, а студенты оборачивались к преподавательскому столу с любопытством разной степени приличия. Кто-то шептался, кто-то пялился в открытую, несколько младшекурсников за столом Пуффендуя вытянули шеи.       Я сделала шаг вперёд, удержала лицо и, по крайней мере, не помахала никому рукой. Уже успех.       МакГонагалл поднялась из-за стола, строгая и торжественная, в тёмно-зелёной мантии. Она коротко кивнула мне, и в этом было намного больше поддержки, чем в длинных речах. Флитвик просиял так, что я внутренне приготовилась к слезам. Хагрид, сидевший ближе к краю, уже смотрел подозрительно влажными глазами и сжимал салфетку размером с небольшое знамя. Помона Стебель улыбалась с теплом, от которого хотелось немедленно стать взрослее.       — Авелин, дорогая! — Слизнорт всплеснул руками, стоило подойти чуть ближе. — Так приятно видеть тебя в наших рядах. Я всегда знал, что у вас с Северусом большое будущее…       — Не сейчас, Гораций, — Минерва даже не повернула головы, но Слизнорт моментально осел обратно на стул, прижав ладонь к груди.       Я устроилась рядом с Северусом, с благодарностью взяла кубок с водой и подняла глаза на зал. Стол Слизерина бросился в глаза, а точнее — его пустота. Там, где раньше сидели плотными рядами, теперь зияли пропуски, видные даже среди зелёных галстуков и серебряной отделки мантий. Драко был там со своими друзьями. Пэнси Паркинсон выглядела так, словно весь мир лично её оскорбил, Блейз Забини лениво ковырял вилкой ужин, но глаза его смотрели в нашу сторону с особым внимание. Теодор Нотт же старался лишний раз не поднимать головы.       За гриффиндорским столом, напротив, бурлила жизнь. Шум, смех, жестикуляция, бесконечные вопросы, первокурсники, тянущиеся ближе к Марии Адерли. Она сидела среди них немного растерянная. Видимо, для девушки, вернувшейся с того света, школьное внимание оказалось отдельным видом испытания.       — А почему…       — Многие слизеринцы решили не возвращаться в школу, — Северус сразу понял направление моей мысли, хотя и не поднял головы от тарелки. — Из-за родителей, осуждённых или оставленных под домашним арестом.       — Вот как…       Взрослые устроили войну, а пустые места за столом достались детям. Новые лица, знакомая глупость, та же готовность взрослых прикрывать идеями страх, жадность и обиды. Я опустила вилку, так и не донесённую до тарелки. Аппетит временно ушёл общаться с моим запасным планом побега.       Мария вдруг обернулась к столу Слизерина. Несколько секунд глядела на Драко, затем поднялась и без лишнего спектакля пошла к нему. В Большом зале прокатилась волна шёпота. Драко напрягся, но всё равно освободил место рядом.       Полумна Лавгуд, сидевшая за столом Когтеврана, проследила за ней светлым внимательным взглядом, поднялась следом и тоже направилась к слизеринцам. Её движения были спокойными, даже праздничными, словно она решила пересесть за более интересный стол не из-за школьной политики, а потому что там сегодня лучше освещались тарелки. Рыжая девушка за столом Гриффиндора что-то резко бросила Гермионе Грейнджер, поднялась и потянула её за собой. Гермиона выглядела озадаченной ровно до того момента, как оценила происходящее и решительно подхватила книги, лежавшие рядом с ней даже на ужине. С ними поднялся высокий юноша. Светлые волосы Полумны качнулись, когда она оглянулась к нему, и в её лице появилось такое мягкое спокойствие, что у меня внутри что-то щёлкнуло. Неужели это её парень? Она мне такого не рассказывала.       — Как мило, — я наклонилась к Северусу, не отрывая взгляда от стола. — Смотри, они их поддерживают.       — Вижу, — он тяжело выдохнул, положив вилку на край тарелки. — Главное, чтобы это не выглядело как подачка.       Пэнси Паркинсон выразительно закатила глаза и придвинулась к Блейзу как оскорблённая королева, на территорию которой внесли чужие стулья. Драко сидел ровно, но плечи у него расслабились, когда Мария что-то произнесла ему на ухо.       — Может, они так станут дружнее?       — Возможно. Сама завтра посмотришь.       На следующее утро я стояла перед дверью кабинета и пыталась убедить себя, что семикурсники — это не стая упырей. Северус, провожая меня до лестницы, как раз напомнил, что если я могла удерживать в узде свору упырей, то со старшими студентами справлюсь. Сравнение вышло обидным для всех участников, включая упырей, но рациональное зерно в нём имелось.       Ещё он сообщил, что накажет любого, кто посмеет мне грубить. Это прозвучало с такой будничной готовностью, что я на всякий случай напомнила, что собираюсь преподавать, а не начинать год с показательной расправы. Северус ответил взглядом, в котором читалось: «одно другому не мешает». Очень педагогично.       Я положила ладонь на дверную ручку, вдохнула глубже и вошла. Старшие студенты сидели за партами, часть с любопытством, часть с настороженностью. На первых рядах я заметила Гермиону Грейнджер с пером наготове, рыжая гриффиндорка рядом с ней, Полумну чуть сбоку и с тем юношей, тоже с Гриффиндора. Мария расположилась ближе к окну, рядом с Драко. Он держался так ровно, что я сразу заподозрила внутреннюю панику.       — Здравствуйте, студенты, — я подошла к столу, положила блокнот и позволила себе улыбнуться не слишком широко.       — Здравствуйте, профессор, — хор вышел неуверенный, с запозданием на пару секунд и явным поиском правильного обращения. Профессор. Святой Мерлин, если я сейчас рассмеюсь, карьера закончится на первой же минуте.       Я взмахнула рукой, и мел поднялся к доске. Белая линия побежала по чёрной поверхности, выводя имя аккуратным почерком, намного приличнее моего обычного. Авелин Каллиста Снейп. Несколько студентов переглянулись. Мария у окна спрятала улыбку в ладонь. Драко сделал вид, что изучает доску с крайним академическим интересом и вообще не мой племянник.       — Что ж, для начала представлюсь. Меня зовут Авелин Каллиста Снейп. Профессор Флитвик попросил меня преподавать Заклинания старшим курсам и помочь вам подготовиться к экзамену.       Рука гриффиндорцв поднялась с такой осторожностью, словно он заранее ждал, что за вопрос его укусят. Интересно, память о Северусе как преподавателе зелий въелась в них настолько глубоко? Вероятно, да.       — Да? Представьтесь, пожалуйста, чтобы я быстрее вас запомнила.       — Невилл Долгопупс. — Он слегка выпрямился и бросил быстрый взгляд на Полумну. Та смотрела на него с мягким воодушевлением, словно он только что вызвался победить дракона. — А вы прям без палочки колдуете?       Хороший вопрос. Вовсе не грубый, скорее живой. Я даже немного расслабилась.       — Да, это так.       Я провела пальцами в воздухе, направляя магию к перу на его парте. Кончик пера дрогнул, раскрылся, и из него поднялся маленький цветок с тонкими светлыми лепестками. Невилл уставился на него с искренним интересом, отчего мне захотелось выдать ему горшок и разрешить пересадить бедолагу после урока.       — Это генетическая особенность. Мне трудно управляться с палочкой, а без неё получается куда лучше.       Ещё одна рука поднялась следом, и в ней чувствовалась такая здоровая готовность вступить в спор, что я невольно прониклась симпатией.       — Да?       — Джинни Уизли. Не сочтите за грубость, но как нам тогда у вас учиться? Мы же так не умеем.       — Хороший вопрос, мисс Уизли, — я хмыкнула, облокотившись бедром о край стола. — Механика та же, просто я не использую посредник в виде палочки. К тому же не думаю, что смогу обучить вас чему-то принципиально новому.       По классу прошёл осторожный шорох. Кажется, преподаватель, признающий ограниченность своих возможностей на первой лекции, в школьную традицию не входил. На это Гермиона Грейнджер подняла руку с видом ведьмы, готовой либо спасти занятие, либо разобрать его по винтикам.       — Да, мисс Грейнджер.       — А чем мы тогда будем заниматься на занятиях?       И снова очень правильный вопрос. Отлично, они уже кажется мне умнее тех, кого приходилось когда-то терпеть.       — Поскольку Ж.А.Б.А. состоит из теоретической и практической частей, мы повторим теорию через практику. А именно — я научу вас создавать свои заклинания.       На этот раз шорох стал громче. Кто-то резко выпрямился. Джинни повернулась к Гермионе, та уже писала, Мария приподняла брови, Драко посмотрел на меня недоверчиво, Невилл скосил взгляд на расцветшее перо.       — Создавать заклинания, — я взмахнула рукой, и мел вывел на доске простую схему: намерение, структура, движение, формула, закрепление. — Значит не выкрикивать красивую латынь и надеяться, что потолок не обвалится. Хотя, признаю, в юности этот метод казался мне весьма привлекательным. Настоящее заклинание начинается с задачи. Что вы хотите изменить? Какой результат получить? Сколько магии для этого нужно? Как снизить риск отката? Почему одно движение даёт устойчивый эффект, а лишний поворот кисти превращает полезную чару в угрозу для мебели?       Несколько лиц заметно воодушевились. Гермиона уже пыталась догнать мел. Джинни улыбнулась, Луна задумчиво смотрела на схему, Невилл всё ещё бережно держал перо с цветком. Я достала из сумки стопку карточек и пустила их по рядам одним движением пальцев. Они легли на парты, каждая с простой задачей: погасить свечу на расстоянии, удержать бумагу в воздухе, изменить направление падающей капли, очистить пятно чернил, закрепить узел на шнуре.       — Сегодня мы ничего героического делать не будем, к огромному огорчению всех любителей разрушений. Ваша задача — описать магическую структуру для простого результата. Формулу можно не подбирать сразу. Начинаем с механики. Мисс Грейнджер, пожалуйста, не пытайтесь за первые десять минут вывести новое направление чар.       Гермиона замерла над пергаментом, а Джинни тихонько кашлянула в кулак, пряча улыбку. Хорошо. Значит, контакт есть.       Через пятнадцать минут класс уже шумел рабочим гулом. Старшие студенты спорили над движениями, чертили схемы, пробовали направить магию в заданные предметы. У кого-то свеча погасла и тут же зажглась заново с зелёным пламенем. Кто-то заставил пергамент подпрыгивать, но не парить. Невилл, к моему приятному удивлению, быстро понял принцип удержания: его лист поднялся невысоко, зато держался устойчиво. Полумна похвалила его, и он покраснел до ушей, едва не уронив результат.       Мария с Драко работали странно слаженно. Она предлагала решения, он критиковал, она игнорировала половину критики, он исправлял расчёты, после чего их капля воды аккуратно зависла над блюдцем и закрутилась тонким кольцом.       К концу занятия я уже не хотела сбежать в окно. Более того, мне стало весело. Опасный на самом деле симптом.       — На следующее занятие, — я остановилась у доски, когда колокол возвестил спасение студентов от дальнейшего просвещения, — принесёте описание выбранной задачи и три варианта магической структуры. Кто принесёт заклинание, придуманное без расчётов, получит отдельный разговор о технике безопасности.       — А если оно сработает? — Джинни уже собирала вещи, но вопрос бросила с живым огоньком в глазах.       — Тогда получите отдельный разговор о технике безопасности и, возможно, дополнительный балл за наглость.       В классе засмеялись, и у меня в груди что-то отпустило. Я не провалилась!.. По крайней мере, на первом занятии уж точно.       Студенты начали выходить. Мария поднялась вместе с Драко, но я коснулась пальцами края стола.       — Мисс Адерли, задержитесь на минуту.       Она замерла, бросила взгляд на Драко, и тот нахмурился. Ой, ну извините. Делиться с тётями свободным временем своих подружек его, видимо, никто не научил.       — Всё в порядке, — она улыбнулась ему и осталась у своей парты.       Племянник всё равно задержался на пару секунд дольше положенного, потом вышел с видом наследника, временно позволяющего миру существовать без его контроля. Дверь закрылась, и в классе стало значительно тише.       — Да, профессор Снейп?..       — Наедине можешь звать меня просто Авелин, — я взяла блокнот со стола и повернулась к ней.       — Боюсь, — Мария прищурилась, — мне за такое очень сильно достанется от профессора Снейпа.       — Тогда мы ему не скажем.       Я раскрыла блокнот. Мария взглянула на страницы, на аккуратный список вопросов, на закладки, потом снова на меня. Лицо у неё стало выразительно обречённым.       — У тебя же есть свободная минутка?       — Ну… — она покосилась на блокнот, увидев скорее не минутку, а целую научную конференцию. — У меня дальше Трансфигурация.       — Тогда сейчас самое основное. — Я быстро перелистнула страницы, пока не нашла первый пункт. — Итак, ты Потерянная душа. Какой концепт?       Мария подняла глаза к потолку, словно искала там помощь у сущностей, уже успевших испортить ей биографию.       — Я просто не знаю, как объяснить проще…       — Говори как есть.       Она вздохнула, поправила ремень сумки на плече и всё же осталась стоять у парты, хотя поза ясно показывала, что она хочет сбежать.       — Ладно. Тогда сначала. Есть где-то там, — она показала пальцем вверх, и я машинально подняла взгляд на потолочные балки, хотя сомневалась, что школьная штукатурка хранит карту мироздания, — Время и Пространство. Они обитают в месте, которое называют Часовней. Под потолком этого места висят миллиарды циферблатов, и каждый из них представляет человеческое время.       — Интересно, к какой религии это отнести… — Я записала несколько строчек, затем постучала пером по полю.       — Вообще без понятия. Ну, так вот. Они поменяли местами мои часы с часами Марии Адерли, когда она умерла. Вот так и получилась Потерянная душа.       — А будущее? Ты тоже знала его как сюжет?       — Да. Однако оно было искажено под восприятием писателя. Они назвали её провидицей, которая увидела историю и подогнала под художественное произведение.       — Ага. — Перо быстро заскользило по странице. В голове уже выстраивались неприятно красивые связи: воспоминания о будущем, чужая история, художественная форма как сосуд для пророчества. То есть моя жизнь по итогу оказалась не просто абсурдной, а концептуально абсурдной. — А противоядие для Северуса? Ты специально его придумала?       — Его придумал Ричард Адерли.       Перо застыло над бумагой. На миг класс, Мария и даже записанный мною мистический лор отодвинулись куда-то в сторону.       — Ричи? То есть… твой отец?       — Да. Он разрабатывал его прямо перед смертью. Я просто немного довела состав до ума.       Пальцы сжали перо сильнее, и кончик оставил на странице тёмную кляксу. Ричард. Вечно правильный, неловкий, упрямо добрый Ричи, на которого я злилась куда чаще, чем он заслуживал.       — Вот как, — я заставила себя перевернуть страницу. — Тогда как ты воскресла?       — Боги сказали, что мне дали «последнее благословение». А ещё, что две связанные души не могут существовать в разных мирах… — Мария взглянула на часы и поморщилась. — Мне уже пора. Может, потом продолжим?       — Да. Конечно. Спасибо, что ответила.       Она кивнула, перекинула сумку на плечо и направилась к двери. Уже на пороге задержалась, словно собиралась добавить что-то ещё, но передумала. Замок щёлкнул, оставив меня в пустом классе. Я опустилась на край стола и потёрла переносицу. Чернильная клякса расползалась по странице рядом с именем Ричарда, превращая аккуратную запись в пятно.       Значит, это был Ричи. Он спас самого дорогого для меня волшебника, буквально вытащил смысл моей жизни из смерти через формулу, доработанную его дочерью. А я так часто была к нему несправедлива, злилась, списывала его мягкость на слабость, его попытки удержать порядок — на занудство. Теперь извиняться было поздно, а благодарность застряла бесполезным комом под рёбрами.       Я закрыла блокнот и положила ладонь поверх обложки. Но ритуал связи душ, выходит, сработал. Не вполне понятно, оказался ли он решающим, но сама мысль грела сильнее, чем хотелось признавать. Возможно, Северус хотя бы перестанет ворчать, что в медовый месяц я потащила его на кладбище вскрывать склепы. Хотя кого я обманываю? Он будет ворчать до конца жизни. Просто теперь у меня появится научное обоснование.       Спросить про Регулуса же… я так и не решилась. Вопрос лежал в блокноте следующим пунктом, под тонкой чертой. Я провела пальцем по краю страницы, но не открыла её. Услышать, что он правда мёртв, оказалось страшнее, чем жить с этой мыслью годами. Пока вопрос не задан, где-то внутри ещё остаётся мерзкая, трусливая щель для надежды.       После первого занятия время пошло с пугающей скоростью. Ещё утром я могла стоять у доски, объясняя старшекурсникам магическую структуру чар, а к вечеру уже сидела в оранжерее рядом с Северусом, проверяла домашние работы и делала пометки на полях. Иногда пометки выходили педагогически сомнительными, потому что на одно «хорошая логика» у меня приходилось пять «зачем вы так ненавидите мебель?» и одно особенно выразительное «это заклинание опасно даже на бумаге».       Северус исправлял мои формулировки, спасая академическую репутацию Хогвартса от моей непосредственности. Я возмущалась, доказывала, что честность помогает обучению, и всё равно переписывала самые спорные замечания, потому что ему лучше удавалось делать больно чернилами. Уж в этом вопросе опыт у него был солидный.       К концу сентября я привыкла к преподавательскому столу, к обращению «профессор Снейп» и к тому, что половина студентов всё ещё путалась, кого зовёт. На «профессор Снейп» мы с Северусом могли одновременно повернуть головы, после чего бедный студент терял волю к жизни. Полумна однажды предложила называть нас «профессор Снейп опытный» и «профессор Снейп новенький», за что Северус посмотрел на неё с глубочайшим неодобрением, а я едва не сорвала занятие смехом.       Всё шло подозрительно хорошо, пока над нашей кроватью не появилась трещина. Она тянулась от изголовья к потолку тонкой неровной линией, портя стену. Я стояла посреди спальни, подняв голову, и пыталась придумать объяснение, не связанное с моей биографией, магией или браком. Список выходил коротким и неубедительным.       — И откуда это? — я указала на стену, чувствуя, как внутри поднимается смутное беспокойство. — Это же не из-за…       — Нет, — Северус пресёк предположение раньше, чем оно успело приобрести неприличную форму. — В Фолстоне такого не было.       — Прекрасно. Значит, у нас есть все шансы сохранить репутацию.       Он не оценил. Вместо этого посмотрел внимательнее, и я тут же пожалела, что вообще открыла рот.       — Ты нормально себя чувствуешь?       — Ну да. — Я пожала плечами, стараясь вложить в жест ровно столько беззаботности, чтобы он не начал доставать пергамент для медицинских записей. — Думаешь, это из-за магического фона?       — В Мунго когда-то происходило похожее, — Северус взмахнул палочкой, и трещина затянулась под тонким светом чар. — Возможно, организм пытается подстроиться под возраст, и резерв меняется вместе с ним. Мы можем написать Шульте…       — Не надо. Всё в порядке. Пока нас не затопило, это не критично.       По лицу Северуса стало понятно, что слово «критично» мы с ним трактуем в разных философских школах. Однако он всё же промолчал, хотя и это обещало мне дальнейшее наблюдение, замаскированное под обычную заботу.       А правда заключалась в том, что последние дни я чувствовала себя странно. Голова болела чаще, чем хотелось признавать, хотя усталости после занятий не было. Внутри поселилось лёгкое ощущение сбоя, словно тело решило жить по расписанию, составленному без моего участия, и не собиралась говорить об этом Северусу, ведь он до сих пор воспринимал любые вопросы моего здоровья с таким напряжением, что одна мигрень могла привести к переписке с Шульте и, возможно, международным советом целителей, если дать ему достаточно времени.       Потом странности обрели другую форму. Утром в Большом зале я потянулась к чану с кашей и даже не осознала преступности поступка, пока Северус не замер рядом с чашкой кофе в руке.       — Авелин? Ты хочешь каши?       — Да, — я посмотрела на ложку, на тарелку и обратно, — а что?       — Ты её терпеть не можешь. И однажды назвала овсянку мокрым строительным материалом.       — Возможно, тогда у меня был юношеский максимализм.       Северус приподнял бровь, а я демонстративно положила себе целую тарелку и отправила ложку в рот. На удивление, оказалось вполне съедобно. Немного пресно, но без лишней агрессии к желудку. Возраст, видимо, подкрался ко мне через крупу.       — Неплохо, — я пожала плечами и взяла ещё ложку.       Северус вернулся к завтраку, но взгляд у него стал задумчивым. И к концу первого занятия я пожалела о своём демарше с кашей всей душой. Студенты только покинули класс, оставив после себя запах чернил и несколько опасных идей, а меня повело так резко, что пришлось схватиться за край стола.       — Авелин? — Мария задержалась у двери. — Всё нормально?       — Да что-то… поплохело. — Я прикрыла рот ладонью и отвернулась к столу, надеясь, что организм передумает устраивать спектакль. Организм не проникся. Проклятье.       — Может, в Больничное крыло?       Было бы неплохо попросить у мадам Помфри что-нибудь от тошноты. Желательно так, чтобы не узнал Северус, а в идеале — чтобы вообще никто не узнал. Увы, я уже стояла бледная посреди класса, а Мария обладала глазами Ричарда в моменты тревожной настойчивости.       — Наверное, следовало бы…       — Тогда пошли, — она крепче ухватила ремешок сумки и направилась к двери.       — Хочешь меня проводить?       — Ну да, а что? Скажу Драко подождать у класса.       — Если Драко узнает, что я пала жертвой овсянки, Люциус получит письмо к ужину.       — Тогда будем надеяться, что обойдётся без жертв.       Мария выглянула в коридор, коротко предупредила Драко и вернулась ко мне. Мы пошли рядом, и замок вдруг стал длиннее обычного. Тошнота подкатывала волнами, а вместе с ней всплыл тот самый вопрос из блокнота. Удачные моменты для страшных разговоров, очевидно, имели особенность появляться тогда, ты не всегда готов.       — Слушай, а ты не знаешь… судьбу Регулуса?       — Регулуса Блэка? — Мария повернула ко мне голову, и я кивнула, жалея, что спросила, и одновременно понимая, что обратно вопрос уже не запихнуть. — Насколько я знаю, он умер в Пещере Смерти, где был крестраж Тома Реддла.       Холод мгновенно прошёл по телу. Тошнота стала сильнее, и я сжала пальцы на ремешке сумки.       — Он… выкрал крестраж?       — Да. Он попытался его уничтожить, но не смог. Инферналы… — Мария замялась, заметив моё лицо. — А вы общались?       — Мы… дружили.       Голос вышел суше, чем я рассчитывала. Удивительно, как мало места иногда занимает боль. Всего два коротких звука, а внутри уже нет воздуха.       — Сириус говорил, он делал вам предложение…       — Враки, — я возмущённо вскинула голову, потому что даже мёртвый Регулус Блэк не имел права становиться героем чужих романтических пересказов. — То есть… не совсем. Нас хотели поженить родители, но помолвка сорвалась… точнее, я её сорвала. Позже мы начали дружить. Хотя с Северусом в последние годы он общался больше.       — Вот оно как, — она неловко опустила глаза в пол. — Тогда мне жаль.       — Мне тоже.       До Больничного крыла мы дошли уже молча. Регулус действительно не сбежал и не ушёл на дно какой-нибудь семейной интриги. Погиб в пещере из-за крестража Реддла, один, среди инферналов и проклятой воды. И погиб бесполезно, потому что медальон всё равно дошёл до чужих рук много позже. Почему он мне не написал? Почему не пришёл к Северусу? Почему просто ушёл туда один, с этой своей гордостью, от которой у Блэков одна беда на весь род?       Нет, так нельзя. Если посмертие вообще обладает хоть какой-то организационной структурой, я найду способ достать Регулуса Блэка с того света и потребовать объяснений.       Когда мы вошли в Больничное крыло, мадам Помфри вышла к нам из-за ширмы. Судя по недовольному бурчанию за ней, кто-то из студентов уже успел начать учебный год с травмы.       — Авелин? Что случилось, дорогая?       — Мне кажется, я отравилась.       — Отравилась? А что ты ела?       Я потупилась, потому что ответ унижал меня как взрослую ведьму.       — Кашу…       Мария рядом кашлянула в кулак. Очень, блин, благородно. Могла бы ещё улыбку спрятать получше.       — Как странно… Никто сегодня больше не жаловался на проблемы с желудком. — Мадам Помфри подошла ближе, осмотрела меня внимательнее и указала на ближайшую койку. — Присядь пока. Я сейчас.       — Вот же, — я опустилась на край кровати. Мария осталась рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Сто лет овсянку не ела, и такая подстава.       — Бывает, — она пожала плечами с подозрительно весёлым видом. — Ерунда. Может, мне сходить за профессором?       — Не стоит, — отказ вышел чересчур резко, и я тут же поморщилась. — Прости… Просто Северус очень остро реагирует на мои проблемы со здоровьем. Если он узнает, сюда приедет целая медицинская комиссия из Мунго.       — Да уж. — Мария оглядела палаты. — Не знала, что он способен…       — Способен? — Я не сдержала смешка. — Он возглавит её лично.       Мадам Помфри вернулась с круглой сферой в ладони. Небольшая, гладкая, она походила на диагностический артефакт из тех времён, когда целители ещё считали, что пациентам полезно нервничать из-за красивых загадочных предметов.       — Так, Авелин, возьми. Везде искала, последние лет двадцать ею не пользовалась…       — А что это? — Я взяла сферу обеими руками. Её поверхность потеплела, под пальцами пошла зелёная дымка, постепенно заливая шар изнутри. — Всё-таки отравилась, да?       — Ох, дорогая… — Мадам Помфри прижала ладонь к груди и взволнованно выдохнула. — Ты беременна.       В голове стало так пусто, что даже тошнота на миг потеряла всякий смысл.       — Что?..       — Поздравляю, Авелин! — Мария подалась ко мне. — Вот теперь точно нужно сказать профессору.       — Сказать…       Руки затряслись. Сфера выскользнула из пальцев, мягко стукнулась о пол и укатилась под соседнюю кровать. Зелёное сияние исчезло в тени.       — Ох… я… мне… — Воздуха вдруг стало критически мало. Я подскочила на ноги. — Мне нужно идти…       — Но, дорогая… — мадам Помфри шагнула вперёд, пытаясь удержать меня у койки. — Тебя же тошнит.       — Всё нормально.       Ничего не было нормально. Вообще ничего. Поэтому я выбежала из Больничного крыла и понеслась по коридору, не разбирая дороги. Беременна. Я беременна. У нас с Северусом может быть ребёнок. Мерлин, у ребёнка может быть моя болезнь.       Страх поднимался вместе с тошнотой, сжимал горло так, что я едва не остановилась у стены. Как сказать Северусу? Он не говорил, что хочет детей, хотя я и не спрашивала об этом напрямую, у нас вечно находились причины не произносить эту тему вслух.       Я добралась до подземелий, проигнорировала какого-то студента у лестницы, влетела в комнату и захлопнула дверь. Села на кровать. Встала. Прошла от камина к столу, обратно к кровати, потом к креслу. Села. Встала снова. Паника кружила в голове, подкидывая один кошмар за другим, и каждый казался правдоподобным. А когда дверь открылась, я уже стояла посреди комнаты, вцепившись пальцами в край рукава.       — Авелин, ты здесь? — Северус вошёл, на ходу снимая мантию. — Нам нужно на обед…       — Северус, сядь.       — Что? — Он остановился. — Зачем?       — Просто сядь.       Я взяла его за руку и сама усадила на кровать, потому что если он продолжит стоять, я могу потерять остатки храбрости. Слова в голове перепутались, распались, оказались бесполезными. Я стояла перед ним и смотрела в складку между его бровей, потому что в глаза было страшно.       — Авелин, всё хорошо? — Северус чуть нахмурился. — Ты… бледная.       Я вдохнула глубже. Не помогло.       — Я… я была в Больничном крыле.       — Ты всё-таки плохо себя чувствуешь? — Он подался вперёд, пальцы сжались на краю кровати. — Если это из-за комы, нам нужно вызвать Шульте…       — Нет, — я отвернулась к камину. Огонь шевельнулся в решётке, и на камне дрогнул свет. — Это… не поэтому.       — Тогда что?       Я молчала. Трусость, оказывается, тоже имеет вкус. Металлический, неприятный, где-то у корня языка.       — Авелин, если ты не скажешь прямо…       — Я беременна.       Комната замерла. Северус смотрел на меня так неподвижно, что у меня защипало глаза. Его лицо стало непроницаемым и страшно пустым. Я уже ненавидела эту пустоту, потому что в ней можно было вообразить всё самое болезненное.       — Что? Но…       — Если ты спросишь «как», я рухну на пол прямо здесь.       Он прикрыл рот рукой, тяжело выдохнул и провёл ладонью по волосам.       — Прости, я… наверное, пренебрёг тем зельем.       Я расплакалась крупными горячими слезами. Конечно, он не рад. Как ему радоваться? Он женился на больной женщине с опасной магией и потратил пол жизни, чтобы вернуть её к жизни. И что он теперь получил? Новую проблему?       — Авелин, — Северус вскочил и крепко обнял меня, прижимая к себе так, что я наконец смогла вдохнуть. Его ладонь легла мне на затылок, другая удержала за спину. — Всё будет хорошо. Если ты не хочешь…       — Но я… хочу, — голос сорвался в слёзы, и я вцепилась в его мантию. — Я хочу. Но я же… эта опухоль… а вдруг… и мы никогда не говорили об этом. Ты не говорил, что хочешь…       Северус молчал, прижимая меня ближе, и это жгло сильнее любой резкой фразы. Значит, правда не хочет. Да и какие дети, когда нам обоим уже почти сорок?       — Северус, ну не молчи, — я подняла на него мокрое лицо, злость и страх смешались так плотно, что я едва могла говорить. — Пожалуйста…       — Я думал об этом. Когда родился Драко, — Он прикрыл глаза и коснулся губами моего виска. — Но обсуждать подобное, учитывая твоё здоровье и войну, казалось жестоким.       — И что… нам делать?       — Не знаю, — он снова прижал меня к себе, уже мягче. — Нам нужно всё обдумать. Пройти диагностику, подобрать врача и, возможно, тебе следует взять отпуск уже сейчас.       — Как отпуск? Год же только начался…       — Твоё состояние сейчас важнее.       Слёзы опять пошли по щекам. Я чувствовала себя одновременно счастливой, испуганной и ужасно обиженной на весь мир за то, что даже радость у нас выходит с приложением в виде медицинских рисков.       — Авелин, — Северус произнёс моё имя так бережно, что я опять всхлипнула. — Я рад. Но при всех обстоятельствах позволить себе открытое счастье… страшно.       — Правда рад? — Я шмыгнула носом и посмотрела на него. — Не обманываешь?       Он убрал с моего лица мокрые пряди, ладонь задержалась у щеки. Улыбка вышла маленькая, но такая настоящая, что у меня задрожала нижняя губа.       — Не обманываю. Мне даже сложно выразить это.       — Ты… ты будешь отцом.       Он сглотнул, и взгляд на миг дрогнул.       — Я… надеюсь на это, Авелин.       — И у нас… и мы…       — Да. Всё так.       Северус поцеловал меня в лоб, и я снова уткнулась ему в грудь. Страх никуда не ушёл. Он стоял рядом, но вместе с ним появилось ещё и пугающая надежда. Шульте говорил, что многое зависит от отца ребёнка. Это не гарантия, но Северус сильный маг. Упрямый, талантливый, злой на саму идею беспомощности. Если кто-то и способен бороться с судьбой и моим организмом, то только он.       Мечтать было страшно. Однако мозг, предатель, уже подсовывал картинки: крошечная кроватка, детские вещи, книги с плотными страницами, игрушки, маленькая ладонь на пальце Северуса. Мальчик с его тёмными глазами и моим талантом к хаосу. Или девочка, точная копия Северуса, глядящая на мир с мрачным осуждением из кружевного чепчика… Мерлин, я бы умерла от умиления на месте.       — Я так… так люблю тебя, Северус.       — И я люблю тебя, Авелин, — он коснулся губами моей макушки, и взгляд у него стал деловым. — Я поговорю с МакГонагалл. Нам нужно поменять комнату.       — Что? — Я отстранилась, вытирая щёки рукавом. Северус тут же подал платок с видом глубоко оскорблённого мужа. — Но почему?       — Потому что ты беременна и не можешь жить в сырых подземельях.       Планирование началось. Можно ставить чайник, доставать пергаменты и готовиться к полной оккупации моей жизни заботой.       — Ещё нужно скорректировать питание, — продолжил Северус тем же тоном. — Оно должно быть сбалансированным.       — Ну ладно…       — Найти хорошего врача, оповестить Шульте и вернуться к нашей старой системе наблюдения.       — Ты хочешь вести записи?       — В том числе, — он кивнул. — Но с более развернутыми анализами. Нужно изучить вопрос стабилизирующих зелий для беременных. Я когда-то готовил такие на заказ, но современные методики подойдут лучше. И, естественно, мы не доверим этот вопрос Слизнорту.       — А Люциусу скажем?       Северус замолчал на несколько ударов сердца. По лицу было видно, как в его голове уже возник Люциус, начал командовать и написал десять писем с требованием назвать ребёнка в его честь вне зависимости от пола.       — Наверное, должны… — он неловко скосил взгляд. — Но я бы с этим не спешил. Сначала диагностика, потом обморок.       Я рассмеялась сквозь остатки слёз.       — Ты думаешь, мой брат упадёт в обморок?       — Не знаю. Но реакция обещает быть бурной.       Я сделала полшага назад, взяла его ладонь и положила себе на живот. Ничего ещё не было заметно. Платье лежало ровно, ткань была тёплой под его пальцами. И всё равно жест оказался пугающим и невозможным.       — Ты думаешь… у нас получится?       Северус провёл рукой по ткани, затем неловко отвёл ладонь и переплёл наши пальцы.       — Мы можем… сделать для этого всё возможное.       И этого почему-то оказалось достаточно.       — Пойдём, — он выпрямился. — Тебе теперь нужно больше времени на приём пищи.       — Но я и так нормально ем…       — Да, но можешь лучше. Позже скорректирую питание. Нужно посоветоваться с мадам Помфри.       Я решила не спорить. Северус всегда сохранял контроль там, где не знал, что делать, и я не собиралась отнимать у него этот спасательный круг. Тем более я и сама не знала, что делать, однако с ним это пугало намного меньше.       Он вывел меня из комнаты за руку, проигнорировав субординацию, что так активно пропагандировал, и это умиляло до неприличия. В Большом зале он усадил меня за стол, налил суп и начал изучать блюда с видом зельевара, оценивающего ингредиенты на предмет смертельной угрозы. Я краем глаза поймала взгляд мадам Помфри, что взволновано сидела на другом конце стола. К счастью, новость не дошла до других преподавателей.       — От жареного лучше воздержаться. — Северус отодвинул от меня блюдо со свиными рёбрами.       — А если захочется?       — Тебе хочется? — Он посмотрел на блюдо так, словно готов был вступить с ним в переговоры. — Сейчас?       — Ну, не сказала бы…       — Значит, сначала суп, — Северус подал мне приборы. — Потом салат.       — Как скажешь.       Я съела несколько ложек, взяла кусочек хлеба под его пристальным взглядом и тут же поняла, что суп совершил предательство быстрее каши. Тошнота поднялась резкой волной, ложка выпала из пальцев и звякнула о тарелку.       — Авелин? — МакГонагалл повернулась к нам. — У тебя всё хорошо?       — Сейчас… — пробормотала я сквозь пальцы, — стошнит…       Я вскочила так резко, что стул едва не перевернулся. Северус поднялся следом, и вот его стул уже грохнулся об каменный пол с таким звуком, что за ближайшими столами студенты разом притихли.       — Извините нас, — но он умудрился сохранить вежливость даже в момент эвакуации моей чести и желудка.       До женского туалета оставался поворот, и я впервые за много лет возненавидела архитектуру Хогвартса. Почему коридоры такие длинные? Почему я вообще ела этот чёртов суп?! В итоге Северус взмахнул палочкой, сорвал с ближайшей портьеры ткань, и она в воздухе свернулась в высокий цветочный горшок. Очень изящный, надо признать. Меня стошнило в него с чувством глубокой личной обиды.       — Суп… уже не хочется, — прохрипела я, не поднимая головы.       — А что хочешь? — Северус достал платок и принялся вытирать мне лицо с такой сосредоточенной заботой, что я чуть не расплакалась вновь.       — Рыбу… И что-то солёное. И кексы… черничные.       — Какие-то… полярные желания, Авелин, — критически оценил, но мне было вообще не до его голоса разума.       — Но я хочу.       Я подняла на него слезящиеся глаза. Северус тяжело вздохнул, забрал горшок, очистил его чарами и вернул портьеру на место. Теперь она висела немного надменнее, чем прежде. Имела право.       — Хорошо. Рыба была на столе… Кексы я куплю. И нужно сделать зелье от токсикоза.       — Спасибо, Северус…       Он явно собирался возразить, что благодарить не за что, но передумал. За это я тоже была благодарна, хотя и вслух благоразумно промолчала. Но, когда мы вернулись в зал, преподаватели смотрели на нас подозрительно неподвижно.       — Авелин, — МакГонагалл первой нарушила это мучительное молчание, — а ты случайно не…       Мы с Северусом переглянулись, и я почувствовала, как лицо заливает жар. Конспирация, моя дорогая подруга, умерла молодой от куриного бульона. Северус лишь выдохнул, уже понимая, что скрываться поздно.       — Ну… — я неловко поправила рукав. — Как бы…       Флитвик заплакал. Вот и всё.       — Девочка моя! — он поднялся на стуле, вытирая глаза салфеткой. — Какое счастье!       МакГонагалл прижала ладони к губам, Стебель просияла и тоже подозрительно заморгала. Хагрид начал рыдать в огромный платок с такой силой, что ближайший кувшин с соком дрогнул. Мадам Помфри смотрела на меня с торжествующей нежностью целителя, чей секрет продержался рекордные полчаса.       — Мерлин всемогущий, — протянул Слизнорт, и я внутренне приготовилась к самому страшному. — У моих самых одарённых учеников…       — Авелин нужно поесть, — Северус прервал его настолько решительно, что я едва не рассмеялась. Он отодвинул мне стул. — Сейчас.       — Конечно! — Минерва мгновенно взяла себя в руки. — Нужно обновить меню и блюда на столе.       Палочка в её руке мелькнула, и через несколько минут перед нами уже появились рыба, соленья, лёгкий салат, несколько видов хлеба, ягоды и подозрительно быстро материализовавшиеся кексы. Не черничные, а шоколадные, но тоже очень приятно.       Суета вокруг продолжала разрастаться, преподаватели наперебой поздравляли, Хагрид всё ещё сморкался, Флитвик пытался добраться до меня через стол, а Северус стоял рядом с тарелкой рыбы и таким видом, словно готов был лично проверять каждый кусочек на пригодность и отсутствие костей.       Я взяла вилку, подняла глаза к залу и поймала взгляд Драко, что смотрел на меня из-за своего стола совершенно ошеломлённо. Мария рядом прикрыла рот ладонью, очевидно решая, смеяться ей или бежать писать Люциусу раньше остальных, просто чтобы вклиниться в наш семейный шабаш, что обещает быть выдающимся.