Мизгирь

      Ренджун проснулся от жуткого, леденящего душу крика, и долгие секунды не мог утихомирить зашедшееся сердце. Он вскочил на узкой полке купейного вагона и вгляделся в темноту за окном. Поезд стоял. Вокруг была тишина, какая бывает только ночью на полустанках: кромешная и странная, таинственная тишина островка цивилизации в лесу.       Ренджун вытер взмокшее лицо платком, оправил костюм и поглядел на наручные часы. Три тридцать ночи. Стало быть, ему выходить через какой-то час — на один из таких тёмных полустанков, где пугающе ухают ночные птицы и тревожно, предвещающе шумят деревья.       Больше ему не спалось. Думалось только: а не забыли ли про него? Послали кучера?       «Дыра, какая же это дыра», — подумал Ренджун, не в силах скрыть гримасы раздражения на лице. — «У них даже машин нет!»       Он снова принялся вспоминать своего декана, и всё не добрым словом: кто знал, что этот старый хрен любит таскать молодых парней к себе в койку, и в качестве фаворита решил выбрать его, Ренджуна?..       Ренджун был тонкокостным и пластичным, как балеринка — хорошенький мальчик, недавний гимназист с блестящими умом глазами и темными вьющимися волосами, с очаровательной неровной улыбкой. Он умел красиво говорить, был эрудированным и начитанным. Ему прочили хорошую карьеру, должность в институте, и вот.       Деревня. Школьный учитель.       А всё потому, что гордость оказалась ему дороже места под солнцем, поскольку то шло в комплекте с местом под боком у декана.       «Взял бы, да отгрыз ему естество», — кровожадно и мстительно предложил лучший друг, Донхёк, и Ренджун отмахнулся, поморщился.       Конечно, Донхёк мог сейчас шутить: сам он получил место на кафедре философии, и всё по протекции родителей-академиков. Не то, чтобы Донхёк был глупым или недостаточно образованным — просто за него было кому заступиться, а за Ренджуна — нет. Родителей давно не было в живых, и воспитывался он пожилой сердобольной тётушкой.       — Ты пиши обязательно. Звони, — там же есть телефон? — почаще, — Донхёк, провожавший его на платформе в столице, крепко обнял, и даже, кажется, всхлипнул над ухом.       — Ничего, прорвусь, — сказал ему Ренджун, ярко улыбнувшись. Он сел в поезд, помахал другу рукой, задернул штору и разрыдался.       «Моя жизнь кончилась», — подумалось ему. Он лег на кровать и малодушно пожелал умереть, и не заметил, как успел заснуть.       А теперь — вот.       Пугающий полустанок, и суровый дядька, ждущий его на телеге, запряженной старой смирной кобылой.       — Я Хуан Ренджун, — сказал Ренджун, неловко подходя к дремавшему на телеге мужчине. — Из города, учитель, — тот нехотя открыл один глаз, сдвинул на затылок шапку и уточнил:       — Стало быть, наш новый учитель, — и, оправив одёжку, добавил: — Я Ким Ынмён, но ты зови меня дядя Ким. Ты, гимназист, поди? — спросил дядька. — Какой-то тщедушный и мелкий. Тебе хоть восемнадцать есть?       Ренджуну было двадцать три, но под пытливым взглядом он так растерялся, что просто промолчал. Уселся в телегу, закинув чемодан с пожитками, и поплотнее запахнул пальто.       Пахло сыростью, землёй и вишневым цветом. Над просекой розовела занимающаяся заря.       — Места у нас дикие, — продолжил дядя Ким, так и не дождавшись ответа. — Намедни соседа моего загрызли волки — в лес пошёл, да так и не вернулся. Только сапоги и нашли, а в них — ноги, — он хрипло засмеялся, когда Ренджун зажмурился от ужаса. — Говорят, с Мизгирем он не поладил, и вот.       — С Мизгирем? — переспросил Ренджун. Его уже здорово колотило: то ли от утренней свежести и статичности позы, то ли от рассказа проводника — цепкие ледяные мурашки вцепились в бока и спину, забрались под воротник.       — С Мизгирем шутки плохи, — серьёзно сказал дядька. — Он на окраине живёт, ты к нему не ходи, — он замолчал, и долго Ренджун глядел в его спину, ожидая продолжения, но так и не дождался.       — Сколько детей в школе? — спросил он, чтобы как-то разбавить утреннюю тишину.       — Пятьдесят штук наберётся, — отозвался неохотно дядя Ким. — С соседних деревень приходят.       — Ага, — сказал Ренджун. Больше тревожить проводника ему не хотелось, и он промолчал всю оставшуюся дорогу.

***

      Дом ему дали маленький, но добротный — одна комнатка с большой печью, делившей помещение пополам, узкие сенцы. На дворе стоял трухлявый сарай, закрытый на ржавый замок, справа от сарая — старый заросший вишневый сад.       Каких трудов стоило Ренджуну натаскать с поленницы дров и разжечь деревенскую печь — сказать страшно. Но пламя занялось, прогревая стены и сухо, хрустко облизывая влажные деревяшки. Ренджун сидел, грел руки и старался не думать о том, что ближайшие два года он проведет здесь, в деревне посреди леса, где волки подходят к дому по ночам, один магазин на все нужды населения, нет машин и электричество с перебоями, а единственный телефон находится в здании администрации.       Ветер взвыл за окном, забесновался, стукнул в стекло так сильно, что оно тонко задребезжало. Дома было тихо и чисто — Ренджун постарался, весь день убив на то, чтобы навести здесь порядок.       «Ничего, жить можно», — он оглядел небольшую комнату, освещённую тускло лампочкой в маленьком жёлтом абажуре. — «Куплю в городе холодильник, синие занавески и скатерть».       Ренджун поужинал яичницей — купил десяток яиц за копейки у словоохотливой соседки. Госпожа Чон с радостью пересказала все новости за последние месяцы, поделилась мнением о соседях, описала школу, где предстояло работать Ренджуну. Только вот про Мизгиря — чужое прозвище интригующим холодком пробежалось под ребрами — говорить отказалась.       «Кто он, интересно?» — Ренджун подпер рукой щеку, потягивая из чашки чай — нашел неплохой сервиз, оставшийся от прошлых хозяев. — «Мизгирь. Напоминает что-то, а что — забыл. Будто сказочное и страшное».       Вытащив из чемодана пару привезенных из города конфет — они всегда помогали Ренджуну почувствовать себя чуточку лучше — он неспеша развернул фантик.       За окном шумели деревья — тревожно, громко, предвещая дождь, и он не заставил себя ждать. Капли забарабанили по стеклу, размывая картинку, и Ренджун, заглядевшись туда, вдруг застыл, не в силах отвести взгляда. Ему почудилось, словно в странном сне: чужие светящиеся глаза скользили за стеной дождя.       Ренджун моргнул, и наваждение спало. Он задумчиво засунул конфету в рот и допил махом чай, а потом полез стелить постель на широкую печку, пока дождь успокаивающе барабанил по крыше.       Завтра ему предстоял большой день: смотреть школу, знакомиться с детьми.       «На выходных надо съездить в райцентр», — подумал он. — «Купить холодильник».       Завернувшись в пропахшее пылью шерстяное одеяло, Ренджун закрыл глаза, тут же проваливаясь в глубокий и долгий сон. Снились ему почему-то тонкие паутинки, плывущие по ветру, и душный, сладкий запах каких-то незнакомых трав. Светящиеся глаза смотрели на него из темноты леса.

***

      С утра солнце припекало так, что вчерашняя гроза показалась сном. Ренджун проснулся от будильника в семь утра, потянулся и принялся одеваться. Он чувствовал себя на редкость выспавшимся и бодрым: споро разжёг печь, приготовил овсянку и позавтракал. Пора было в школу, но сначала стоило зайти в администрацию, подписать какие-то бумаги.       Ренджун взял документы, упаковав их в хороший кожаный чемоданчик — подарок Донхёка на позапрошлый день рождения — и вышел на улицу, неспеша запер дверь.       Было почти сухо: дождевая вода успела впитаться, и земля оставалась влажной, чёрной, пахучей. Ренджун потянул носом непривычные городскому жителю запахи — сырой аромат грибов, вишневый душный цвет, от свежести которого кружилась голова, сладковатый душок хлева, и пряный, острый — травы.       Он сбежал по ступенькам, прошёл через двор, зачем-то оглянувшись на свой новый дом — словно хотел запомнить его, и застыл.       Под окном виднелось несколько вдавленных больших следов — трава там была примята, и вода натекла в маленькие образованные ими ямки, и Ренджун почувствовал жуткий холодок, заструившийся по позвоночнику.       Подойдя ближе, он огляделся. Нигде больше следов не было, только под окном, и Ренджун не мог определиться, что же пугало больше: сам факт того, что кто-то смотрел, как он спит, или то, что больше нигде отпечатков чужого присутствия не обнаружилось.       «Вот это фокусы», — растерянно и настороженно подумал Ренджун. Язык у него словно присох к глотке, а сердце бесновалось в груди. Кто знал, что там на уме у этих деревенских? Может, это было банальное любопытство. Всё же, в их местах новый и незнакомый человек — большая редкость и предмет обсуждений на ближайший год. Ренджун не строил иллюзий по поводу того, что сможет мгновенно влиться в новое общество, но чтобы вот так, бесцеремонно и тайком подглядывать…       Ночной гость напугал его до ужаса, и Ренджун решил, что на следующую ночь подопрет дверь стулом, на всякий случай. А ещё завесит окно чем-то поплотнее — чтобы не искушать зрителя.

***

      В администрации ему не понравилось. Там глядели с лёгким презрением: ишь, франт городской нарисовался, с чемоданчиком и книжками. А вот школа была новой, с чистыми светлыми комнатами, шторами на окнах и хорошими деревянными партами. Учителей там было немного, как Ренджун и предполагал: двое местных — Ким Чунмён, исполняющий обязанности директора, и Пак Чанёль. Ещё был Цянь Кун — он семь лет назад приехал из райцентра, тут женился и остался жить.       Ренджун был четвёртым. И на него сразу навесили руководство у средних классов — худшее, что можно представить, но он не жаловался. Всем новичкам давали их, и в текущей ситуации у него были проблемы по-существеннее, чем непослушные ученики: отсутствие холодильника, занавесок и слишком любознательные односельчане.       Одного из них он встретил по пути из школы, когда утомлённый первым рабочим днём шёл домой, еле переставляя ноги. Молодой мужчина — на вид ему было не больше двадцати-двадцати пяти — застыл посреди дороги, метрах в пяти от ренджунова дома, во все глаза глядя на него. Он был рослым, плечистым, с длинными тёмными волосами, перетянутыми на затылке шнурком. Ренджун попытался его обойти, но мужчина схватил его за руку:       — Кто ты? — его чёрные глаза уставились на Ренджуна нетерпеливо, и тот почувствовал, как коленки задрожали.       — Я Ренджун, — сказал Ренджун, — новый учитель. Приехал из города.       Незнакомец кивнул, но руки не разжал, и Ренджун ощутил странные горячечные мурашки, расползающиеся от чужих тёплых пальцев.       — Я могу вам чем-то помочь? — спросил Ренджун, теряя терпение. Он так устал, что не было сил даже испугаться, и потому ответил на чужой взгляд открыто.       — Учитель, — повторил мужчина, медленно разжимая пальцы, и Ренджун кивнул:       — До свидания, хорошего вечера, — и поплёлся дальше.       Перед тем, как попасть домой, он вдруг вспомнил, что собирался зайти к соседке купить творога, молока и яиц — та держала своё хозяйство — и потому Ренджун прошёл мимо.       Госпожа Чон была во дворе, и он собрал последние остатки сил на то, чтобы приветливо ей улыбнуться, но ответной улыбки не дождался.       — Что он хотел? — спросила женщина, напряжённо вглядываясь в ренджуново лицо.       — Кто хотел? — не понял Ренджун. Он мог думать только о том, как сядет за стол и поужинает.       — Мизгирь, — она понизила голос. — Ой, ой, что же будет теперь, — она поглядела на Ренджуна, как на покойника, и тот почувствовал, как сердце пропустило удар перед тем, как забиться с удвоенной силой.       — Он спрашивал, кто я, — растерянно ответил Ренджун. — Кто он такой? Никто не рассказывает мне.       — Может, и обойдется, — госпожа Чон ободряюще улыбнулась ему, но Ренджун видел не потухший испуг в её глазах. — Вот, возьмите, в подарок, — она протянула ему половинку домашнего хлеба, и Ренджун кивнул, поблагодарив.       Вокруг происходили странные, таинственные вещи, и Ренджун чувствовал, что попал в самый их водоворот, но никак не мог спастись.       На ночь он подпёр стулом дверь, а ещё завесил окно старым покрывалом — пришлось приколотить, и в комнате стало темно, как в склепе, но Ренджун почувствовал себя хоть немного спокойнее. Он думал, что будет трястись и ворочаться полночи от страха, но нет — заснул мгновенно, стоило коснуться головой подушки. Сон его был спокойным и крепким, и видел Ренджун уютный замшелый овраг с какими-то голубыми сияющими цветами, утопающими в мглистом молоке тумана, и пахло уже привычными пряными травами.