Мизгирь

      Вот ещё, его не напугать какими-то любопытными деревенщинами — подумал Ренджун, сдергивая с утра импровизированную занавеску, да так и застыл. За окном на отливе лежала горсть конфет.       «Что за чертовщина», — Ренджун поморгал, протирая заспанные глаза. Он натянул ботинки на босые ноги, и как был, в одной рубашке, выскользнул во двор.       И правда, это были обычные конфеты, такие же, как и те, что привёз с собой Ренджун из города — шоколадные с орешками, в разноцветных ярких обертках. Развернув одну из них, он принюхался: конфеты были совершенно обычными. Но кому вдруг понадобилось приносить их сюда?..       Ренджуну вспомнились вчерашние следы под окном, и страх окатил его ледяной волной. Что задумал этот странный посетитель? Сначала подглядывал, теперь принёс угощение, словно извиняясь… Ренджун потоптался на месте. Конфеты есть не хотелось — было страшно, да и не понятно, с какой целью незнакомый человек принес их сюда.       «Пусть лежат, где лежат», — подумал он. Забирать их не хотелось, а скинуть или выбросить было грубостью — и недешевая сладость так и осталась плавиться под палящим весенним солнцем.

***

      Поговорить о странной вчерашней встрече Ренджун решился с Цянь Куном — всё же, тот тоже когда-то был приезжим в этих местах, и узнавал о местных порядках и обычаях с нуля. И Ренджун, пригласив коллегу на чай, который они остались выпить после уроков в учительской, задал самый насущный вопрос:       — Кто такой Мизгирь? И почему все его боятся?       Кун качнул головой, отставляя в сторону чашку:       — Знахарь местный. Что-то вроде этого. Местные его опасаются. Байки всякие про него травят, что он вроде как умеет в паука огромного обращаться, что со зверями знается и умеет заговор на смерть делать, — Ренджун поглядел на Куна во все глаза, не в силах удержать удивленного вздоха:       — Неужели они и правда в это верят?       — Я хоть и городской, и во всякое не верю, но ситуация тут какая-то мутная, — сказал Кун серьёзно. — Мизгирь этот — приемыш, как мне рассказывали. Его мать тут лет пятьдесят назад такого шороху наделала, до сих пор вспоминают: увела молодую жену из семьи, и сама жила с ней, и слухи ходят, что как муж с женой. Потом они мальчика взяли — будто украли, говорят, но я сразу не поверил в это. Видел документы в администрации, он из детдома оказался. А сами они занимались какими-то травами, животных лечили и людей. Я когда приехал, их никого не было в живых, только парень один и остался. Мы с ним не шибко знакомы — так, пересекались пару раз. Но он дочку мою вылечил, когда ту «волос» мучил. Рукой повёл — и вытащил, будто нитку.       Домой Ренджун пришёл под впечатлением. Чувства его были, надо сказать, смешанными: с одной стороны, он не очень верил во все эти мистификации. С другой — Кун говорил убедительно, и пришлось признать, что тот не врал. Ну не мог человек обманывать, приплетая здоровье собственного ребёнка! Похоже, местные и правда пользовались услугами Мизгиря. Да только вот не понятно было, чем вызван весь этот страх перед ним, и те жуткие истории, окутывающие его личность, ведь если верить Куну до конца — Мизгирь помогал тем, кто в этом нуждался.       Он был пугающим, но готовым прийти на помощь.       Как это должно было умещаться в одном человеке Ренджун не знал, но вспоминая первую встречу с Мизгирем, охотно с этим согласился: была какая-то тёмная, пугающая сила сокрыта в этих чёрных страстных глазах, ровном развороте плеч и порочно красивых длинных пальцах, привычных к грубой работе.       Подумав о чужих руках, Ренджун вздрогнул. Сладкая дрожь прошила его насквозь, пройдя через самое сердце, и внутри затеплилось возбуждение молодого тела, не забывшего, какое сладострастное удовольствие могут сулить прикосновения. И Ренджун вдруг вспомнил о своей первой влюбленности: было это в пору его бытности гимназистом, когда он на трамвайной остановке встретил симпатичную курсистку. Она была, словно весна: темноволосая и черноглазая, одетая в синее платье. Так она снилась Ренджуну ещё месяц — и просыпался он, объятый сладким стыдом, на мокрой постели. Ловил отголоски удовольствия в теле и жмурил глаза, не в силах стереть из памяти то, как откровенно и сильно может желать.       Наслаждение поджигало кровь в венах. Ренджун оглянулся — был ранний вечер, и сумерки мягко темнели в окне. Юркнув на печь, он дрожащими руками расстегнул ширинку, чтобы провести рукой по восставшей плоти. Один раз, другой и третий — он задвигался мягко и нежно, стыдливо глотая вздохи, но не в силах заглушить сбитого дыхания, крепко закрыл глаза. Его движения ускорились, и тонкий скулеж сорвался с губ — Ренджун задрожал и дернулся, позволяя жемчужным каплям пролиться на руку и живот, и долгие мгновения лежал, уставившись в потолок и прислушиваясь к собственным ощущениям.       Вздохнув, он вытерся платком и оправил одежду. Надо было ужинать, но сил у Ренджуна совсем не осталось. Он перекусил яблоком и отправился спать, совсем забыв о том, что собирался завесить окна.       Кто-то молча смотрел на него из окна, и глаза его мистически светились.

***

      «Мне снится странное, и я сам стал каким-то не своим», — написал Донхёку Ренджун. — «Живу я сейчас в старом доме. Здесь есть всё нужное для жизни: печь, посуда и даже электричество — с ним перебои, но это ничего. Собираюсь купить холодильник. Местные добры ко мне, а дети в школе не так утомляют, как показалось сперва: они любознательны и открыты, и я могу научить их чему-то хорошему, что знаю сам. И это приносит мне утешение».       Ренджун вздохнул, когда перечитал начало своего письма. Не слишком ли пессимистично?.. Он не стал упоминать о чьих-то следах под окном в первую ночь, а ещё об оставленных на отливе конфетах — Донхёк слишком впечатлительный, мог и примчаться сюда. Видеть друга Ренджун был бы страшно рад. Он успел соскучиться по беспокойному и смешливому Донхёку, но не хотел, чтобы тот сочувствовал ему, заставляя ощутить себя жалким и ни на что не способным.       Опустив запечатанный конверт в почтовый ящик, Ренджун зашагал по улице вверх, к универмагу. Ему нужен был холодильник, и хотя тот стоил как почти все его сбережения, он не мог остаться без единственного оплота цивилизации в собственном деревенском доме.

***

      Возвращение обратно было подобно прыжку в ледяную воду, и это ощущалось почти буквально: подтаскивая небольшую увесистую коробку с драгоценной покупкой, Ренджун, раскрасневшийся и задыхающийся, поздоровался с соседкой.       — Говорят, волки снова объявились, — просто сказала госпожа Чон. Она перегнулась через невысокий забор и доверительно добавила: — У семьи Чхве задрали намедни козу. Не ходите в лес, там может быть опасно.       Какой там лес!.. Ренджун боялся даже выходить за околицу: для городского жителя, привыкшего к паркам с мощеными дорожками и фонтанами, за пределами поселения находился абсолютно дикий и враждебный мир, знакомиться с которым не было никакого желания.       Только зайдя домой, Ренджун с досадой вспомнил, что забыл купить занавески.       «Эх, теперь сидеть мне до следующей недели, как на витрине», — подумал он. — «Ну что же, пусть смотрят, раз так любопытно», — Ренджун, однако, больше не рисковал раздеваться перед окном, предпочитая прятаться за печку.       Втащив по ступенькам холодильник, он подключил его к сети, и с радостью заглянул внутрь: лампочка, хотя и мигнула, но зажглась, и лёгкий холодок начал расползаться по полкам. Ренджун удовлетворенно вздохнул и полез готовить ужин, а потом, нагрев воды и наскоро обтеревшись, улёгся спать на печку.       Сегодня сон был долгим и странным. Ренджун открыл глаза, словно наяву. Снова тот самый овраг и голубые цветы — только там, за туманом, светились в зелёном бархате кустарника чьи-то глаза. Взгляд их был мягким, внимательным, ласковым, и Ренджун застыл на самой кромке оврага, вглядевшись — взгляд моргнул и погас.       Что-то прошуршало совсем рядом, ткнулось теплом в спину, повалило на мягкий, чуть влажный мох.       — Не бойся, — шепнул голос, и Ренджун почему-то ему сразу поверил. — Я не сделаю плохо.       Чужие горячие руки обвились вокруг, прижали крепко, мягко, и стало так спокойно и уютно — Ренджун замер, позволяя себе расслабиться и ни о чем не думать, только вдыхать ночную свежесть, смешанную со знакомым запахом терпких трав.       А с утра на пороге, завёрнутые в холст грубой ткани, лежали синие занавески. Этот подарок Ренджуну пришёлся по душе: он тут же украсил окно, и с удовлетворением закрылся. Приход ночного гостя его уже не так страшил: раз до сих пор тот не сделал ему ничего дурного, вряд ли станет и впредь.

***

      Следующие выходные Ренджун провёл дома. Он отоспался, наготовил еды на ближайшие пару дней, принёс воды из колодца и решил устроить глобальную стирку. В ход пошли рубашки, сорочки, нижнее бельё — всё было развешено на натянутых на крыльце верёвках так густо, что стало неудобно пробираться в дом. Сам Ренджун целиком промок, но погода стояла тёплая, и это было даже приятно.       «Раз уж и так мокрый, надо как следует вымыться», — решил он.       Ренджун не ходил в деревенскую баню, поскольку чувствовал себя неловко. Он стыдился своего обнажённого тела, слишком нежного и худощавого в сравнении с деревенскими, и потому мылся в саду, организовав импровизированную душевую, занавесив узкий квадрат с помощью простыней и притащив большую бочку, использовавшуюся раньше для поливания огорода.       С удовольствием окатив себя тёплой водой, он зажмурился и принялся намыливать голову куском жасминового мыла. Когда-то Донхёк подарил ему такое в шутку, сказав, что Ренджун такое же тепличное растение — белокожий и хрупкий. Ренджун сначала даже обиделся и не говорил с другом пару дней. Но мыло было дорогим, и пахло так одуряюще, что в следующий раз ренджунова рука сама потянулась к нему. С Донхёком он помирился, но привычка к хорошему мылу так и осталась.       Сейчас, стоя босиком на зелёной траве, Ренджун представил свой дом, который пришлось оставить, донхёково смешливое смуглое лицо в обрамлении чёрных кудряшек, общие походы в парк после занятий и прослушивания музыкальных пластинок у друга дома, пока родители были на работе и можно было залезть в сервант, чтобы стащить оттуда бутылку с коньяком и сделать по паре глотков.       Ренджун мог быть там сейчас, если бы не отказался от предложения декана.       Мысль о ненавистном старике вывела его из душевного равновесия: Ренджун сжал мыло чуть сильнее, и оно вылетело из скользких пальцев, шлёпнулось на траву.       «Просто не думай об этом мерзком человеке», — сказал себе Ренджун. — «Он своё ещё получит».       Схватившись за строптивый кусок мыла, Ренджун услышал шорох. Совсем близко, в смородиновом кусте нечто зашевелилось, и он поднял голову, настороженно вглядевшись.       Среди зелёных листьев блеснули глаза. Восемь чёрных бусин: четыре побольше и столько же меньших. Существо уставилось на Ренджуна не моргая, неловко подобрало передние две тонкие, длинные лапы, покрытые серовато-белым рябым пухом и медленно попятилось.       Это был паук, огромный паук размером с крупную собаку — Ренджун немужественно завизжал и шлёпнулся на землю. Сознание его, мигнув, тотчас скатилось в темноту.       Очнулся Ренджун на кровати, завёрнутый в простыню. Он сел, осоловело моргая и оглядываясь. Страшное видение всё ещё туманило рассудок. Растерянно Ренджун ощупал себя: тело было всё ещё влажное, и голова в пене — прошло совсем немного времени с того момента, как он потерял сознание. Но как он очутился тут, в доме?       Плотнее запахнувшись в простыню, Ренджун выглянул наружу. Всё так же стоял душный майский день, и солнце припекало. Оглушительно громко стрекотали кузнечики. Над крышами домов плыл дымок. В «душевой» не хватало одной из простыней — как раз той, что была на Ренджуне.       — Может, привиделось? — подумал он.       Ренджун осторожно спустился в сад, не переставая оглядываться по сторонам. Картинка была такой обыденной и мирной, что он окончательно убедился в том, что ничего страшного не произошло.       «Ну какой паук», — хмыкнул Ренджун, окатывая волосы из ковша. — «Может, голову напекло?.. Вот и мерещится всякое».       Он уставился на тот самый смородиновый куст, но ничего пугающего или необычного не заметил. Окончательно решив, что всё ему привиделось, Ренджун вернулся в дом. Надо было одеваться и устраивать полдник.