Преодоление

Сначала на душе было дерьмово.       Так дерьмово, что ничего на свете больше и не хотелось. Удушающая тяжесть, сковавшая сердце, нудно давила на легкие, не позволяя сделать полный грудью вдох. «Почему это произошло со мной? Как я позволил этому произойти?»       Хотелось плакать, но слез не было, какая-то тупая холодность разлилась внутри и просто пожирала эмоции и любой свет, что изредка умудрялся пробраться в душу. Сил не осталось, равнодушное принятие, скованное с мерзким, словно болотная тварь, отчаянием, крутилось целый день где-то позади сердца и не желало отступать. Да и не хотелось освободиться от нее. Зачем? Для чего?       Северус просто посещал занятия, сидел за партой, низко склонив голову, методично записывал слова преподавателя, не вдаваясь в смысл слышимых фраз. В главный зал поднимался из подземелий редко, а если и посещал, то чаще всего обходился какой-то простой пищей, такой как хлеб и вода, — от всего остального воротило. Он бы, может, совсем перестал питаться, не начинай его желудок привлекать ненужного внимания и советов. Внимание — это то, от чего хотелось бежать. Медленно, даже с каким-то отвращением он разжевывал грубую волокнистую субстанцию, запивал прохладной водой и сразу вставал с места, как только чувствовал первые ноты насыщения.       Все потеряло смысл. Существование, которое теперь ему приходилось влачить, казалось чем-то странным, но вместе с этим притягательным. Впервые в жизни ему стало все равно на чужие колкие фразы, попытки задеть, толкнуть. Абсолютное уединение с собственным внутренним миром приносило хоть и несчастный, но покой. Изолировавшись от окружающего мира, он впервые принял себя и, кажется, даже полюбил.       Как-то после одного из уроков к нему подошла встревоженная Лили. Она что-то спрашивала, говорила о его плохом виде, предлагала помощь, признавалась в том, что знает о случившемся. Но Северус не смог даже раскрыть рта. Он просто покачал головой, коснулся до ее плеча, пытаясь передать через него какое-то глухое успокоение для нее, и пошел прочь, не обращая внимания на расширенные зеленые глаза, что с неверием провожали его спину.       Он хотел быть один. И впервые не нужно было чье-то признание и восхищение. Единственного человека, которого он действительно любил, забрали навсегда. Тот хороший и заботливый Блэк существовал, но уже не для него, трезвым Северуса он никогда не сможет так полюбить.       Блэк начал снова встречаться с Матильдой буквально на следующий день. Видимо, действительно любил ее. Северусу становилось даже как-то стыдно, что на какое-то время украл у него возможность быть с дорогим ему человеком. «Наверное, ему тяжело. Наверное, сложно вспоминать».       Северус старался не думать о том, как видит их совместное прошлое протрезвевший от зелья Сириус. Но все же периодически задавался таким вопросом. Почему-то в такие моменты рождалась маленькая надежда, что Блэк не может его ненавидеть, и его поведение вроде как убеждало в этом. Сириус не стал насмехаться, не рассказал в школе о глупом Нюнчике и как-то виновато отводил взгляд, когда случайно им приходилось пересечься, — прошлый Сириус никогда бы так не сделал. А потом появилась надежда. — Эй, прыщавый, ты бы хоть помылся. Воняет хуже, чем от свиньи. Северус не обратил внимания на возгласы и прошел мимо говорливого гриффиндорца. — Эй, я с тобой говорю, вонючее ты отребье.       Северус не ожидал подлого удара в голову, поэтому споткнулся, когда в него что-то кинули, и неуклюже повалился на пол. Рядом с глухим звуком упал чужой учебник. По коридору разнесся одобрительный смех. Ну да, сбить с ног книгой мерзкого слизеринца, что может быть уморительнее. Он поднялся, чуть пошатываясь, — колено весьма ощутимо саднило и намокло, — поправил на плече старую холщовую сумку и пошел дальше. Было даже не обидно. — Эй, совсем оборзел?       За спиной послышались быстрые шаги, и его лицо впечатали в твердую стену. Губы противно разбились о зубы, а нос, кажется, и вовсе сломался, полилась теплая кровь. — Это называется терроризм, Снейп. Ты насилуешь своим несвежим вонючим исподнем, мантией и всем, что имеем мы сейчас несчастье лицезреть, нормальных людей! Если еще раз мне придется сидеть рядом… — Так зачем ты стоишь так близко тогда?       Ему вовсе не хотелось вступать в перебранку. Голос вышел безэмоциональным, а вопрос — скорее риторическим, ему действительно было все равно на ответ, но блюстителя общественной чистоты это видимо задело. Сильные удары в спину обрушились на него, и Северус почувствовал, как колени подогнулись. Кажется, ему только что отбили почки, его толкнули в голову, тело накренилось на бок, еще удар, но он даже не выставил в защите руку, когда полетел на правый бок. В голове зазвенело, а в спину стали испускать свой гнев через сильные удары ног.       Северус не закрывался, принимая это как должное, а в какой-то момент с удивлением осознал, что это даже начало нравиться. И это чужое дыхание, прерываемое периодическими обзывательствами, и эти твердые ботинки, что вторгались в его безучастное тело. На минуту ему показалось, что он способен что-то почувствовать, что-то старое, немного подзабытое. Но все резко прекратилось. Кто-то оттащил парня, и привычная съедающая все тоска снова развернулась внутри. — Блэк? Ты чего? Это же… — Отвали от него. Сердце вздрогнуло. А внутри что-то блеснуло. «Сириус?»       Он неуверенно повернул голову и действительно увидел его спину. Сириус держал соплеменника красно-золотых за грудки, поднимая тем самым его тушу над полом. — Не трожь, ясно?       Потому как резко напряглись его плечи и как быстро был оттолкнут парень, можно было предположить, что Блэк почувствовал его взгляд. Он не развернулся к нему, не задержался, оправил рукава и быстрым шагом прошел сквозь расступившуюся толпу, исчезая за поворотом. Где-то внутри, словно звезда или включенный маяк, засияла надежда.       Она разгоралась в течение всего дня и последующей долгой и счастливой ночи, даря ему силы, шепча подождать, лаская мыслями о том, что Блэк вернется, будет с ним, обнимет, извинится и скажет, что это была страшная ошибка, что он любит его как и прежде, и они будут вместе. Северус, конечно, его отругает, прогонит, возможно, даже ударит, но потом примет и зароется носом в его медовую теплоту волос. Сердце сладко замирало. А потом мир в очередной раз рухнул, маяк рассыпался, и его осколки протаранили все живое и светлое, что могло еще быть в душе.       За завтраком Северус ощутил, что снова может обращать внимание на окружающий его мир. Словно резко включили звук у телевизора и настроили яркую картинку: смех младшекурсников, скрип перьев старших ребят, что готовятся с нервными лицами к грядущим обязательным экзаменам. Северус не спеша попивал тыквенный сок, в очередной раз проходясь по материалу, что был выписан вчера в библиотеке. Невыспавшиеся черные глаза обвели сидящих рядом студентов и на минуту замерли, наткнувшись на побитое и затекшее лицо Регулуса, у того под глазом лиловел огромный фингал, губы были разбиты. Непривычный вид для младшего из рода Блэков. Но внимание особо не заострилось, проскользнуло дальше и ненароком уткнулось в весело смеющуюся Матильду.       От возможных безрадостных мыслей отвлек приближающийся звук хлопающих крыльев, и зал заполнили летящие птицы над головой. Тут и там падали конверты, пухлые свертки корреспонденций. Северус удивился, когда и ему на колени приземлился пухлый сверток из дорогой посылочной бумаги. Рядом присвистнули.       К свертку был прикреплен небольшой конверт из плотного картона. Северус, нахмурившись, провел палочкой, проверяя посылку на заклятие, но та оказалась чиста. Странно. Из открытого им конверта выпал вдвое сложенный листок. Внутри красивым, с излишним наклоном, почерком выведена всего лишь одна фраза: «Проигранное тобой желание — ты обязан принять любой мой подарок». Почерк был знаком до боли. «Он все же…» Мысль не оформилась до конца, он раскрыл посылку и обнаружил целую стопку новеньких мантий, несколько белоснежных рубашек и пару черных брюк. — И кто сей любезный даритель? — Мальсибер придвинулся ближе и попытался дотянуться до сложенного листа, но не успел, цепки пальцы Северуса утянули со стола послание и спрятали в кармане.       Сердце радостно застучало в груди, он поднял глаза к столу гриффиндора, и нашел лицо Сириуса. Тот спокойно пил из кубка, отрешенно уставившись в блюдо с жаренной курицей перед собой, пока друзья весело перекрикивались через него. Джеймс ощутимо хлопнул его по плечу, Блэк вздрогнул и, повернув лицо к другу, улыбнулся. Тепло, искренне, так, как улыбнулся бы раньше Снейпу. И как совсем скоро снова будет, ведь правда?       Северус встал и, схватив раскрытую посылку, поспешил из зала. Хотелось поскорее встретиться. Он был уверен: пара серых глаз провожала его спину. «Теплицы». Но Блэк не пришел. Бой курантов, известивший его, что еще один урок был им пропущен, а бывший парень так и не объявился, вызвал растерянность. «Он не это имел в виду? Нужно подойти самому?»       Северус растерянно мял изумрудную обертку, чувствуя зарождающиеся сомнения и грусть, накатывающую на прошлую уверенность о счастливом воссоединении. Сириус всегда с легкостью находил его, если даже не назначал время встречи. Шутил, что его ведет голос сердца. Северус улыбнулся, он так скучал по такому Блэку.       Добраться до Сириуса оказалось не так просто. Тот прямо-таки окружил себя друзьями и девушкой, проводя все время в их компании. Но под вечер, как сначала подумал Северус, удача все же улыбнулась. — Слушай, Северус.       Снейп видел, как Блэк сжал челюсть, словно тому невыносимо было просто даже стоять рядом с ним, и тут же понял, что совершил ошибку. Не нужно было подлавливать его и просить отойти на разговор. Но почему-то не страшно от осознания вот так унизиться, ниже падать все равно уже некуда, да и чужое мнение совершенно перестало волновать. Но все же ужасно больно видеть, что любимому человеку так некомфортно находиться рядом с тобой. — Это был заранее заказанный подарок. Нет-нет, оставь себе, — такие знакомые руки с длинными пальцами, которые он раньше мог целовать и, рассматривая, перекатывать в собственных ладонях, мягко оттолкнули сверток, — тем более, ты проиграл тогда желание…       Сириус резко отвернулся и напрягся, видимо, вспомнив тот особый вечер, на лице проступила брезгливость. «Ну да, ты же тогда загадал не только это. Терпишь меня, я тебе отвратителен».       Наверное, Северус бы разревелся, раньше-то ему редко удавалось сдержать горькие слезы обиды, но после разговора в пустом классе обнаружил, что не может больше плакать. — О Мерлин… — прошептал сквозь стиснутые зубы себе под нос, — в общем, это сложно. Северус, просто не ищи больше встречи со мной, ладно? Ты сам должен понимать. Пойми…       Северус понимал и не хотел стоять и слышать это, но осознавал, что, возможно, это последний раз, когда ему позволено побыть рядом с Блэком. — И снова ты вылез сухим из воды, — хмыкнул Северус и сделал пару шагов назад, упираясь в стенку. Он принял сегодня душ, а вчера почистил одежду, но не хотел мучить его, если он так противен, то может постоять и подальше. — Сухим? Я помню все, помню, как спал с тобой, как целовал, как обещал…— Сириус замолкает, а губы Северуса растягиваются в грустной полуулыбке. «Да, целовал мерзкого и гадкого меня. Да, говорил обещания и нежности».       Он посмотрел на юношу перед ним и понял, что это не его Сириус, не тот, кого он полюбил. Тот умер вместе со снятием приворота. Должно было, наверное, полегчать, но сердце противно сжалось. Он потерял его навсегда. — Светлоокая Матильда поможет тебе забыться от дурных воспоминаний.       Его схватили за грудки, и голова противно стукнулась о камень. — Что, мой мерзкий рот не смеет касаться ее святого имени? — Северус захохотал в это родное лицо, что влюбило в себя, а потом исчезло. Да, стоит понять, теперь эту личину носит совершенно другой человек. Точнее, этот человек никогда не сможет любить своей прекрасной любовью его, она не для Северуса. Ужасное зелье, ужасно знать, что Сириус действительно такой добрый и понимающий с определенными людьми. Дикое отчаяние начало превращаться во все более отталкивающий и безумный смех, он содрогнулся под напором нахлынувших чувств и выгнулся, откидывая голову. Внутри него все клокотало, кричало и рвалось наружу. Сириус испугался и отдернул руки. — Северус?       Как побледнело его лицо, как расширились эти серые глаза. Северус осел на пол и уже лишь тихо посмеивался. Он такой дурак, такой жалкий и глупый дурак. Это действительно смешно. Это просто умопомрачительно смешно. Но почему же тогда так больно внутри? «Прости меня. Прости за то, что не могу быть приятным воспоминанием, за то, что заставляю стоять рядом с собой, видя, как тебе плохо от этого». — Иди, Блэк, иди. Повторять не пришлось, Сириус развернулся, отчего полы мантии чуть задели его согнутую в колене ногу, и стремительно покинул коридор. «Ну, вот и все?»       Медленно, неспеша гнилостная пленка покрыла все внутренности, все мысли, все хорошие воспоминания, не оставляя ничего чистого больше, предавая все тлену.

***

      Он привалился к деревянной стене крытого загона для гиппогрифов тяжело дыша. Зачем и куда бежал Северус не знал, просто в какой-то момент осознал, что не может более находится в замке и помчался в сторону лесных опушек. Ночной воздух был наполнен ароматами вечерних трав, ветер собирал его со всех окрестных полей и приносил, смешивая с сильными нотами навоза. Северус прикурил и, задержав в легких никотиновый дым, выпустил через нос. Осел, вытягивая тощие некрасивые ноги вперед. Когда он точно понял, что никто в этой жизни не сможет полюбить его сильной и абсолютной любовью?       Наверное, он знал это всегда, впитал с сухой дешевой смесью и грязными пеленками, что Эйлин наверняка не стремилась менять слишком часто. Но точное осознание пришло в третьем классе общеобразовательной школы. В промозглый октябрьский день, когда весь класс выбрался в небольшой захолустный кинотеатр их никчемного городка. Был родительский день, учительница решила совместить родительский день с выполнением сложного для их возраста задания. Ученики должны были посмотреть весьма тяжелый фильм, а после составить сочинение, куда бы выплеснули свои наивные детские переживания, полученные от просмотра кинокартины. Родители же должны были помочь учителю справиться, когда двадцатиголовая орава ставала бы реветь в голос. Эйлин пошла тоже. Северус был счастлив и вился вокруг нее. Мама редко бывала трезвой и тем более что-то делала вместе с ним, а тут еще и поход в кинотеатр!       Их завели в небольшой зал, в котором пахло влажным деревом и не выбитым ковром, выключили свет, и, с легким шумом мотора, доносившимся из-за стенки, на экране стали появляться персонажи. Это был особый урок, учительница, говорила что-то о развитии сочувствия и обучению выражать свои мысли. Их подготовили, но трагичность фильма потрясла всех и маленького худого мальчика тоже.       Фильм был о собаке, которая героически отдала свою жизнь, спасая хозяина. Северус до сих пор может воспроизвести в памяти этот жалобный скулеж, от которого у него в детстве бежали острые мурашки по спине и лились водопадом слезы из глаз. Все дети дружно изливали свое горе вместе с хозяином пса, что, скорчившись на подергивающемся экране, гладил в своих руках мертвое тело погибшего мохнатого друга. Все плакали и шмыгали носом, но не всех родители утешали и обнимали. Единственным ребёнком, не получившим родительской ласки и поддержки в тот день, оказался он. Довольно предсказуемо, да и вообще, это был просто фильм. Но тогда в душе что-то испугалось, вскрикнуло и побежало, завертываясь в какие-то грязные тряпки, прячась от света, засело где-то в глубине и больше не высовывалось. До недавнего времени не высовывалось.       Наверное, стоило запомнить этот урок тогда лучше, иначе не было бы так больно сейчас. Но Северус лишь грустно улыбнулся, он же уже признался себе, что поступил бы так же снова. Может, меньше не доверял, боялся. Но он бы принял чувства того Сириуса, что был призван к жизни чьими-то чужими стараниями, согласился бы поверить, хоть и на небольшой срок, что и ему жизнь отсыпала шанс побыть на первых ролях для кого-то. Низко, слабо, смешно, но что поделать, это было правдой.       Он снова открыл коробок и заглянул — осталась последняя сигарета, это все еще та пачка, что он взял на лестнице отеля. Задумчиво покрутив в руках, он всунул ее в сухие губы и поджег. «Если ты появишься, пока она будет гореть, я прощу все, — подумал Северус, — если нет, то значит — это навсегда, значит конец, бесповоротный и окончательный, и не нужно больше тешить себя надеждами»       Последняя сигарета, последнее напоминание о той ночи. Как идиотски глупо надеяться, но он действительно ловит себя на мысли, что нервничает и все еще верит в возможное чудо.       Тонкие губы горько ухмыльнулись, а глаза устремились в небо, собирая холодный блеск далеких звезд, окурок был безжалостно потушен и смят о черную землю. «Переживу, справлюсь».

***

Но не выдержал. Не справился.       Неделя состоит из семи дней и семи ночей, в ней сто шестьдесят восемь часов и десять тысяч восемьдесят минут. Каждую минуту Северус Снейп, ученик выпускного курса школы Магии и Чародейства, тратил на то, чтобы заглушить и подавить чувства, что нестерпимой лавиной рвались наружу.       Боль, идущая по краю с истерикой, обещающая разорвать все его естество на мелкие кусочки, никогда не разрешалась и апогея не достигала. Словно дикая банши, ополоумевшая от горя, она визжала в его сердце, раздирала внутренности длинными мерзкими когтями, но всегда замирала в момент, когда Северус думал, что умрет или разорвется. Опускалась, скрещивала руки и начинала мерзко, противно подвывать, затапливая все существо какой-то трупной тоской. Мертвецам не должно быть больно, Северус знал, что внутри он гниет, разлагается, но боль была так пронзительна, что казалось, — это единственное отделяло его от черты вечного невозрата.       Последний урок зельеварения был в самом разгаре, простой в исполнении, но весьма и весьма токсичный яд оставили специально под него. Слизерин занял третью лабораторию вместе с Рейвенкло, и сейчас самостоятельно поделенные студенты, переговариваясь и посмеиваясь, готовили последнее зелье в стенах родной школы. Было что-то сентиментальное в воздухе, в шуме работающих магических вытяжек, в глухих ударах металлических ножей о деревянную поверхность. Северус работал за первой партой в одиночестве, многие собрались в группы по трое и даже четверо, но в пару с ним никто не встал. На такое просто зелье помощь не нужна, а для другого он непригоден. — Папа написал, что он разрешит отправиться в Калифорнию, если я сдам все на высшие баллы. Северус старался отвлечься от того, что у него за спиной находится Малфой. Та, которой повезло куда больше в этой жизни, почти не говорила, но ее подруги щебетали без умолку. — Матильда, а у тебя какие планы на лето? — Ну… — Не томи, ты же с Сириусом лето проведешь?       Знакомое имя рубилом садануло по сердцу. Повисло молчание, а потом снова послышались смешки. — И что вы планируете делать? — Это пока неточно, но он… он попросил составить ему компанию на вилле в Италии.       Керамический пестик замер в ступе. «Ты… Италия». Где-то в глубине снова шевельнулась банши, медленно подняла свою голову, оскалилась и завыла свое мерзкое монотонное пение. «Замолчи Малфой. Замолчи».       Руки не тряслись, но внутри все рвалось, боль, ослепляющая, сильная и гадкая, непрекращающаяся боль. Горло спазмировалось, сердце замерло, а сам Северус, его разум, душа сплелись, обняли друг друга и рвались, прося убежать, спрятаться, излупить это тело, что заставляло их жить и продолжать испытывать столько страданий.       Внутри словно прорвало свищ, и гнойная зловонная масса, вырываясь из него, заполнила смрадом все естество. Он не такой, таких не любят, таких не берегут, максимум, на что такие, как он, могут рассчитывать, — быть полезными кому-то. Сердце рвалось, плакало, хотело чего-то, просило объятий, поддержки, слов, что позволили бы поверить, что все это не правда и оно тоже достойно любви, но что же тебе еще надо, глупое сердце, почему все еще просишь? Ты же знаешь, ты же слышало, так почему не перестанешь, не замолкнешь? Больно, горько, мерзко. — Мисс Малфой, мисс ***, мисс ***, если я разрешил вам варить зелье втроем, это не значит, что я позволю вам нарушать дисциплину! «Как же больно». «Боль хочет, чтобы ее прочувствовали».        Северус ухмыльнулся, ну да. Тот, кто сказал, явно не все ее оттенки испытал. Он пытался, честно, отдал свое тело и сознание, снимая всевозможные ментальные блоки, отговорки, надежды, поддаваясь волнам скорби по убитой любви. Помогло ли это? Нет.       Северус помотал головой, обратился к привычным движениям, положил боб на разделочную доску, надавил холодной сталью, тот расплющился, и немного сока растеклось вокруг него, разрезал. В душе тошно, все это больше не нужно. Ничего не нужно. Просто, просто… Он поднял палочкой разделанные бобы и поднес к котлу. В зелье запретили опускать ингредиенты руками, слишком токсично, слишком опасно. Варево нежного розового цвета бурлило и клокотало, плотный пар грязно-черного цвета, поднимаясь, закручивался в завитки — уродливые, кривые, пугающие. Бобы опустились в котел. Ничего не произошло. «Три раза помешать по часовой».       Латунный черпак, повинуясь магии, сделал нужные движения. Зелье усиленно запузырилось, одна капля вылетела и попала на бледную руку. Северус сморщился, отпрянул от котла, но тут же замер, с удивлением глядя на руку. Подошел ближе, завороженно вгляделся, медленно протянул руку. Плотное, обжигающее варево с готовностью поглотило в свое нутро длинные тонкие пальцы, костяшки, ладонь, запястье. Боль, она выступала через поры, из которых вытекала вместе с потом, что струился сейчас по лицу, спине. Облегчение, — закусив в напряжении губы, Северус наконец его почувствовал. В глазах стало темнеть, а где-то на периферии ускользающего сознания послышался женский крик, страшный, истошный, но Северусу все равно, камень, что давил на грудь, рассыпался, и он смог, наконец, облегченно вздохнуть и окунуться в такую приятную, добрую, понимающую темноту. «А ведь это яд». — Ну что же, если яд получился хорошим, он и не покинет эту нежную бархатистость пустоты.       Твоя любовь, словно опиум, затуманила рассудок, скрыла неприглядную правду. Но опьянение когда-нибудь заканчивается, и приходится платить. Жизнь требует уплаты за кратковременную возможность взмыть над тем, что ты есть, представляешь собой, за возможность забыть о своих рамках, поверить, что жизнь что-то большее, чем реальность, в которой все закономерно и подобное притягивается к подобному. Я знал свое место, знал, что любовь, не выданная мне при рождении, не будет получена мной и в дальнейшем, знал, но почему-то поверил. Потому что слаб, потому что желал другой жизни. Но я не сожалею: то, что я получил, — это большее, на что я мог рассчитывать.       Теперь мне надо вылезти из этого ужасающего кокона жалости к себе и желания, чтобы ты снова был частью моей жизни. Это ломка, просто ломка, и она не может быть вечна. Надо подождать, пока ты исчезнешь из моего тела, пока воспоминания и чувства о твоих словах, нежных касаниях перестанут быть такими яркими и реальными. Все пройдет. Мне нужно залечь, дождаться выхода из состояния интоксикации тобой. Я должен думать о том, кто опоил тебя, но почему-то мне все равно. Как бы я не храбрился и не убеждал себя, что вскоре это будет просто хорошим воспоминанием, мне больно, и все мои мысли только об этой раздирающей душу боли, я не знаю, как побороть ее. Я чувствую, что душу себя, насилую. Ужасно.       Хочется заорать на тебя, накричать, обвинить. Плюнуть тебе под ноги и убежать, и чтобы ты, как обычно, догнал меня, обнял и начал шептать своим вечно оптимистичным голосом о том, что все хорошо, что мы вместе и что ты любишь меня. Я не понимал, как ты важен, пока ты был со мной. А теперь мне даже некому это сказать.       Я вижу, как ты идешь по коридору, общаешься с друзьями, и кажется, все как прежде, только ты больше не любишь меня, я — отвратительное воспоминание, от которого ты бы с удовольствием избавился. Вижу, как ты передергиваешься, когда замечаешь мою фигуру, но продолжаю ходить на завтраки и сижу ровно до того момента, пока ты не войдешь со своими дружками, весело переговариваясь. Прости меня, но я так люблю тебя, что не могу исчезнуть из твоей жизни.