Вижу тебя

Говорят, жизнь красива, но я бы поспорил. Быть может, я выбил свою колею, Я хотел удержать всех синиц на ладони, Но мертвые птицы улетели на юг. Пи4алька — Вечное сияние

— Добрый день… Айзава-сан? — неуверенно начал Мидория, увидев в грубых руках мужчины кухонный нож, выглядевший весьма потрепанным, но все равно вселяющим чувство опасности. — Добрый. Мидория, верно? — А-а… Ага, — еле выдавил из себя молодой человек, опасливо косясь на полоску стали. — Проходи, — мужчина явно не опасался за свою жизнь, как успел заметить юноша, проходя вглубь квартиры вслед за ним, упершись взглядом в широкие плечи и крепкую спину. В обязанности волонтеров, работающих со слепыми, входили уборка, готовка и походы в магазин. Однако человек, за которым они закреплялись, мог попросить еще что-то, что будет нужно лично ему. Кому-то волонтер нужен был просто для того, чтобы не умереть от одиночества в четырех стенах. Вообще, большинство молодых людей, «варящихся» в этой сфере предпочитали заботиться о тех, кто потерял зрение недавно. Они более уязвимы, более мягки, им помощь нужнее, чем тем, кто прожил в кромешной тьме всю свою жизнь. Таким, как Айзава Шота, родившийся полностью слепым тридцать четыре года назад. У него никогда не было надежды на исцеление, он никогда не видел свет, не мог видеть все, что происходит вокруг него. Оставалось только слушать, вдыхать, трогать и лишь пытаться представить. Из детства Шота помнил бесконечные беседы с тифлопедагогом, который занимался с ним и другими детьми, не имеющими главного органа чувств. Помнил голоса в темноте, помнил, что никак не мог взять в толк, в чем разница между днем и ночью, помнил, как кричали друг на друга родители, как отец в один прекрасный день ушел, оставив «недочеловека, которого ты непонятно зачем родила» на попечение жены. Мальчик тогда спросил у мамы, что такое недочеловек. Она не смогла ничего ответить, но он навсегда запомнил, как она надрывно плакала все следующие три дня. Шота помнил, как учился ориентироваться в квартире, в которой они с семьей жили, как постоянно бился о дверные косяки лбом, как разбивал пальцы ног в кровь из-за порогов, а в особенности ему въелось в память то, как его впервые, кажется, в четыре года, вывели за входную дверь. За ней были другие стены, пол, запах и даже воздух. Он был более влажный и тяжелый, одним словом — неприятный. Однако мальчику все равно не хотелось возвращаться в дом, хотелось познать тот мир, в котором он никогда не был. Айзава часто слышал чьи-то крики издали. Когда мама открывала окно, они становились более громкими и отчетливыми. Как потом оказалось, это были дети, играющие на площадке. — Мама, что такое площадка? А как выглядят дети? А как они там играют? — сыпал вопросами он, не понимая, как сложно это объяснить ребенку, который ничего не видит. Шоте поначалу было сложно понять, чем дети отличаются от взрослых, но это еще ладно. Дети — ниже ростом и пискляво звучат, взрослые — выше, а голос их более грубый. А вот почему люди делятся на мужчин женщин, он понял, только когда ему исполнилось лет одиннадцать, и ему объяснили, откуда берутся дети и все прочее. Вскоре после первого выхода в подъезд, его вывели на улицу. Другие дети, коих в их районе было совсем немного, относились к нему с опаской. Их до дрожи в коленях пугали его пустые серые глаза. Разговаривая между собой, они называли его глаза мертвыми, думая, что он не слышит, но он слышал все. Слышал их оскорбления, которые поначалу были на уровне шуточек за спиной, а потом стали обычной агрессией. Он слышал, но не видел их лица, которые хотелось разбить, превратить в фарш. Их мир был огромным, его мир был размерами с комнату. С рождения заперт в четырех стенах. «Я недочеловек» — эта мысль росла в нем подобно отвратительному сорняку. Она губила другие мысли, отравляла жизнь, разрушала уверенность в собственных силах как карточный домик. Мать, поскольку постоянно работала, чтобы обеспечить семью, не замечала того, как сын практически убивает себя, сжигает изнутри, калечит тело. Когда он был маленьким, можно было спрятать ножи, ведь они ему без надобности. А теперь их не скроешь, теперь он брал их и делал надрезы на плечах, предплечьях, пальцах, бедрах… Делал, чтобы доказать себе, что даже если у него нет чего-то, что есть у других, он все еще человек и способен чувствовать. Когда-то во время прогулки, одиноко сидя на скамье и слушая шум города, Айзава услышал шаги, шуршание сухих листьев и громкий голос, спросивший: «Приятель, можно присесть?». Он был без понятия, что это за человек, что ему надо и несет ли он какую-нибудь опасность. Шота на всякий случай изо всех сил сжал лямки рюкзака и проговорил хрипло: «да». — Ты чего такой хмурый, а? — судя по голосу, то был ровесник, может, чуть старше. — Не Ваше дело, — грубо ответил подросток, ибо ненавидел любое вторжение в свое личное пространство и обращение на «ты» от незнакомцев, почему-то решивших, что вежливость вовсе не обязательна. — Так ты слепой, приятель! Айзава сорвался с места и быстрыми шагами направился в сторону дома, отсчитывая, сколько их осталось до знакомой металлической лестницы, покрытой неровным слоем краски. Еще неделю он не выходил из дома, это было привычно. За столько лет тьмы и несвободы быть запертым становится чем-то совершенно естественным и не вызывающим негодования или дискомфорта. Зачем ему враждебный мир, когда есть до боли родные четыре стены, в пределах которых ему ничего не угрожает, кроме него самого? Еще через недели полторы, читая на балконе бегающим по выдавленным точкам пальцем, Шота услышал уже знакомый громкий голос откуда-то снизу. — Эй, незнакомый загадочный слепой парень! Сбрось свои волосы! Подросток долго не отвечал и никак не показывал своего присутствия, но потом, услышав еще миллион, кажется, разных обращений к своей персоне, таки встал со стула, явив себя миру и сказав: — Ну что ты тут забыл, громогласный? — отчего-то, впервые за долгое время, Айзаве стало ужасно противно от осознания своего положения: он ведь даже не знал, где точно стоит парень и куда следовало бы направить невидящий взгляд. — Забыл узнать твое имя и извиниться! Скажешь сам, или предлагаешь мне залезть к тебе и пытать? Если бы Шота знал, как закатывать глаза, он бы это наверняка тогда сделал. Но он не умел, а потому ответил странному, вечно орущему парню, голос которого раздражал чувствительный слух слепого. — Айзава Шота. Доволен? — Вполне, красавец в башне. Хизаши Ямада. Может, спустишься? — Нет, — после он ушел обратно в комнату, закрыв балконную дверь и услышав в последний момент возмущенный вопль. Шота не планировал с ним встречаться, куда-то ходить или хотя бы общаться, но Хизаши решил по-другому и собирался во что бы то ни стало добиться расположения загадочного черноволосого юноши, живущего на третьем этаже.

***

Мидория смущенно осматривал все вокруг, подмечая мелкие детали. Ему казалось, что комната может очень много рассказать о своем владельце. Спустя минуту или две он решил прервать неловкое молчание. — Айзава-сан, Вы ведь живете один? — А не видно? Или ты тоже подслеповатый, а, малец? — после этой реплики захотелось замолчать и сбежать. Правильно Урарака говорила: у мужчины, похоже, тяжелый характер. — Извините, не подумал, — немного еще помолчав, он продолжил, — Чем я могу Вам помочь? — он достал блокнот, чтобы записать туда дни, по которым нужно будет приезжать. — Периодически ходить в магазин, потому как мне в последнее время тяжелее это делать. Иногда готовить. Собственно, все. Можешь посещать меня два раза в неделю. — По каким дням? — Вторник и пятница. Сойдет? — Конечно! — Изуку был несказанно рад, что больше Шота ничего такого колкого не сказал, а предпочел разговаривать спокойно и вежливо. — А сейчас я бы попросил тебя сбегать в магазин и купить чего-нибудь съестного и к чаю, — он едва заметно улыбнулся и проговорил, — знакомиться будем. Нормально.