Вижу тебя

Заключение врача — на бумаге текст, Я сам себе психологический тест. Закаляя ночь нарушением сна, Не спастись, не сбежать: голова — тюрьма. Джуна — Голова-тюрьма

Айзава не мог доверять темноволосому парнишке, на чьем лице россыпью пятен виднелись веснушки. Ну не мог, и все тут. Слишком он… светлый что ли? Мужчина не мог ничего такого видеть, но этот свет, исходящий от нового знакомого, отзывался тоской по детству и зудом где-то в костях. Такими люди априори не бывают. Не бывают просто потому, что они люди, а не кто-то еще. Подобным свечением обладала лишь его мать, только ей он мог доверять на все сто, если не двести, процентов. Может, потому что родная… Непонятно. Айзава в принципе был не тем, кто открывает всем подряд свою душу, а потому сходиться с кем-то было крайне тяжело. Ямада, например, знал об этом не понаслышке. Сам когда-то пробивался через бетонные стены и терновник, чтобы просто узнать, о чем постоянно думает товарищ. Ну как товарищ, Хизаши его таковым считал. Это было не взаимно поначалу, надо сказать. Шота, ненадолго погрузившийся в свои мысли, словно в вязкое темное болото, выныривает из него, слыша неприятную трель звонка из коридора. В привычной тьме он выходит из комнаты, уже практически не выставляя руки вперед, и открывает входную дверь, одновременно с этим слыша шорох одежды, пакетов и немного прерывистое дыхание вошедшего, который тут же, видимо, не посчитав нужным сначала раздеться, начинает говорить: — Вот, Айзава-сан, посм… — Мидория осекся, вспомнив, с кем говорит, — я не знал, что Вы предпочитаете, поэтому купил овсяное печенье к чаю и овощи, чтобы приготовить суп. А, и еще, — добавляет он, помолчав секунды три, — я не знал, есть ли у Вас дома чай, поэтому взял вот этот ягодный. — Замечательно, — звеня сталью в голосе, произнес Шота. Изуку сразу понял, в чем, собственно, проблема. Нужно научиться следить за своей речью. До этого у него никогда не было таких подопечных, в смысле слепых, а потому подобных ситуаций и быть не могло. Что-то ему подсказывало, по всей видимости, какое-то шестое чувство, что с мужчиной его ждет много таких неловких моментов, когда ты вроде ничего смертельно-страшного не сделал, но все равно можно огрести. — Простите. Я постараюсь больше не оговариваться. — Надеюсь. Все предыдущие постоянно на этом косячили, потому и могли получить пару ласковых в свой адрес. — Я понял, — проглотив вставший в горле ком, проговорил юноша. Ругаться ни с кем не хотелось. Тем более, с человеком, которого и так жизнь не слабо так потрепала. Стянув темно-зеленый плащ и черный шарф, молодой человек прошел на кухню, слыша, как за ним тенью следует хозяин квартиры. Сразу было понятно, что человек этот крайне необщителен и скрытен. Однако не так, словно боится людей, а будто не считает нужным общаться с ними из-за их неполноценности. Мужчина, несмотря на свой недуг, чувствовал себя вполне уверенно, а потому внушал уважение вперемешку со страхом. Слева располагался холодильник, не имеющий на себе ни одного магнитика, что оказалось весьма непривычным для молодого человека, мать которого постоянно что-то туда крепила. Рядом был небольшой стол, с разложенными на нем сервировочными досками, чуть дальше шкаф, видимо, с крупами и продуктами быстрого приготовления. Хотя, парень мог и ошибаться. Справа были стол для готовки, раковина, плита и духовка, встроенные в него. Над всем этим крепились полки с немногочисленной посудой на них. Чайник обнаружился на подоконнике, рядом с почти умершим цветком. На Мидорию давила эта неловкая тишина, чего не скажешь об Айзаве, которому было совершенно безразлично, говорит его новый знакомый или же молчит в тряпочку. Чтобы не чувствовать себя так плохо, молодой человек, поставив чайник и кинув в найденные кружки по пахучему пакетику, принялся рассматривать стены, выкрашенные когда-то давно бежевой краской. Сейчас она, правда, была уже какая-то желтовато-серая, что, к слову, давило на психику еще больше. Айзава слушал воду. Слушал, как она закипает, и представлял пузырьки воздуха, образующиеся в ней. В такие моменты он вспоминал, как просил маму объяснить ему, как выглядит тот или иной цвет. Легче всего было понять, что такое «черный». С белым тоже вроде как-то определился. А вот «прозрачный» был просто тайной за семью печатями. Если черный — это то, что он постоянно видит перед глазами, а белый — противоположность, то как это: «не иметь цвета»? Понять было тяжело, представить невозможно, а потому Шота втайне завидовал зрячим и тем, кто потерял зрение не сразу. Они хотя бы что-то могут представить и понять. Писк чайника, оповещающий, что можно наливать воду в кружки, скрип соседнего стула, шорох одежды, вздох, который бы обычный человек не услышал, журчание воды. Все было бы привычно, если бы не подросток, разбавляющий тишину. Каждый человек по-своему звучит. — Вот, держите, — где-то, чуть ниже руки, звучит стук стекла о дерево. Рука мужчины нащупывает горячую кружку. Мидория дернул рукой, порываясь направить кисть Шоты в нужную сторону, но быстро понял, что это лишнее. — Благодарю, — произносит мужчина тоном бесконечно уставшего человека, а чуть позже добавляет, — Расскажешь о себе? Изуку был поражен, однако до него быстро дошло, что это даже хорошо. Надо сближаться с человеком, с которым еще минимум год предстоит общаться. — Ну-у… — в задумчивости он почесал затылок, — Мне почти двадцать лет. Я учусь на первом курсе UA, на дефектолога, хотя практика именно по тифлопедагогике будет только на третьем курсе, и то с детьми, — проговорил он почти скороговоркой, а чуть погодя добавил: — И вот — помогаю людям. — Зачем? — Айзава повернул голову в ту сторону, где должен был сидеть юноша и впился взглядом своих мертвенно-пустых глаз в его лицо. — Я… Я не знаю точно. Просто как-то так с детства пошло, что слабым надо помогать, вот я и… — он не успел договорить, услышав леденящий душу голос Шоты. — Ты считаешь меня слабым, верно? — Ну-у… Не сказал бы. То есть… Вы, вероятно, очень сильны духом, но все же… Вы слеп… — последние слова он проговорил совсем тихо и слабо, будто уже не был уверен в том, что находится в одном помещении с инвалидом. — Ну скажи уже как-нибудь, раз начал, — мужчина начал в ожидании постукивать пальцами с криво обрезанными ногтями по поверхности стола. — Вы слеп, а все вокруг зрячие. И Вам, должно быть, трудно жить… Наверное, — он совсем опустил голову и закусил нижнюю губу. — Да. Мне порой тяжело жить в этом «красочном» мире, но не смей называть меня и подобных мне слабыми. Ясно? — Угу, — от побега Мидорию спасло только то, что это было бы очень невежливо. Следующие несколько минут прошли в полнейшем молчании, и лишь изредка слух Шоты улавливал дыхание и бешеное сердцебиение Изуку. Вскоре он решил прервать молчание, начав пробираться к новому знакомому, идя по пути наименьшего сопротивления, а именно — задавая стандартные вопросы. — Чем увлекаешься помимо помощи всяким «бедным-несчастным» и учебы? — Немного рисую, немного играю на флейте, читаю. — Что? — В основном немецких писателей. Мой отец увлекался культурой Германии, у нас дома есть куча книг на эту тему. — Любимый писатель? — Ремарк, Гессе, Гёте. А у вас? — Нет кого-то конкретного. В детстве читал то, что могла найти мать. Сейчас особо не пошикуешь. Книги со шрифтом Брайля бывает сложно найти. Остается только аудио, но и с их поиском тоже порой возникают проблемы. — Я могу в следующий раз принести, если что-то найду. Хотите? — Если тебя не затруднит, то не против, — мужчина неопределенно повел плечом. Выражение лица его ощутимо смягчилось. — Хорошо, — Мидория улыбнулся, осознав, что такие, казалось бы, простые знаки не доступны для общения с этим человеком. И касаться его нельзя, скорее всего. Сложно. Надо будет как-нибудь потом аккуратно, минуя все острые углы, расспросить Шоту о том, что помогает лучше отслеживать эмоции других людей при общении. Следующие час или два Мидория провел за уборкой и готовкой. «А как, интересно, Айзава-сан обычно готовит, чтобы все пальцы не изрезать?» — посетила парня мысль, когда он кромсал морковь. Готовил парень, кстати, прекрасно, за что мог поблагодарить мать, научившую его всему, что сама знает. Частенько он сам отвечал за то, чтобы в холодильнике всегда была еда, ибо бывало, что родительница допоздна задерживалась на работе, и сил на это банально не оставалось. Когда пришло время уходить, Изуку чувствовал себя чуть ли не героем. Помогать кому-то было его страстью и мечтой детства. — До пятницы, Айзава-сан, — стоя у порога, проговорил парень и по привычке чуть поклонился. — До пятницы, — кажется, взгляд мужчины даже немного потеплел. Хотя… это скорее Мидории показалось. Спускаясь вниз по лестнице, студент услышал хлопок металлической двери. На улице уже темнело, прохладный ветер растрепал кудрявые прядки. Можно было наконец вдохнуть полной грудью, однако только парень это сделал, как услышал в нескольких метрах от себя тяжелые шаркающие шаги и звук разбитого стекла, какой обычно сопровождает создание «розочки»…