Вижу тебя

Мне бы только узнать, что придет. У него будут глаза и запах весны, И волосы — реки, Его шепот — деревья. ДК Посторонних — Мне бы знать

Худощавого черноволосого подростка лет шестнадцати тащил вглубь парка не менее худощавый блондин. — Ну что, Слепая красавица, ты так неохотно на прогулки-то ходишь, а? — Еще одна подобная шутка, и ты тоже станешь принцессой-калекой, — пригрозил товарищу Шота, — Терпеть не могу, когда меня куда-то насильно вытаскивают. — Да знаю я! — Ямада всплеснул руками, — В этом и проблема! Ты же вообще никуда не выходишь, хотя не мешало бы, знаешь ли. Сидишь в своей башне, аки заточенный, смотреть больно! — Давай я выколю тебе глаза, и смотреть не придется, — предложил слепец. — Вот язва. — Язва и громогласный придурок — замечательный дуэт, — продолжал недовольно бурчать Айзава. — Именно! — казалось, Хизаши совсем не обижался на подобные клички, чего не скажешь о его новом друге, — Даже твоя мама заметила, что я делаю твою серую скучную жизнь ярче. — Да уж, весомый аргумент, — как известно, против мнения матери не попрешь. Спустя полгода общения Ямаде удалось-таки вытащить Шоту из его квартиры. Пинками, долгими уговорами, толчками и мольбой, но удалось. Один раз, второй раз, третий… и в конце концов блондин стал частым гостем в доме нелюдимого бледного подростка, каждый раз стремясь вытащить того на свежий воздух, в котором тот, кажется, особо-то и не нуждался. Шота постоянно считал шаги и ходил только теми дорогами, которые хорошо выучил. Гулять по незнакомым маршрутам означало заблудиться и не суметь потом найти дорогу домой. Именно по этой причине он ненавидел, когда Ямада пытался увести его куда-то «в новое место». Айзаве, если честно, было абсолютно наплевать, новое это место или тысячу раз старое: воздухом подышал — и нормально, можно возвращаться домой. Все равно ничего не видит. Раз… Два… Три… Четыре… Пять… — А вот знаешь, сколько раз переписывали Войну и Мир? — задает внезапно и, казалось бы, неуместно вопрос блондин. Хотя, в его лексиконе не существует такого понятия, как «неуместно». — Нет. Я даже не читал, — монотонно, совершенно без интереса говорит Шота. — Надо это исправить. Шестьдесят два… Шестьдесят три… Шестьдесят четыре… Шестьдесят пять… Шестьдесят шесть… — Жаль, что ты не видишь этот чудесный закат, — слышит Айзава где-то сбоку и резко дергает плечом от раздражения. — Издеваешься? — резко спрашивает он, вырывая руку из цепкой хватки. — Нет, я абсолютно серьезно. — Издеваешься. Знаешь прекрасно, что привязался к недочеловеку, — в голосе подростка слышится нескрываемая злость, — Чего вот ты ко мне приебался? — Друг нужен и тебе, и мне, — спокойно отвечает голос из темноты — единственный сейчас ориентир в этом огромном черном мире, — Так почему бы и нет? Сто двенадцать… Сто тринадцать… Сто четырнадцать… Сто пятнадцать… Подошвы тяжелых ботинок шоркают по асфальту и сухим листьям, упавшим на него. Холодный осенний ветер пронизывает до костей, Шота натягивает колючий шарф до самого носа, стремясь согреться хоть немного. Даже Ямада, идущий рядом и держащий друга за предплечье, уже не так бесит, как раньше. Общаясь с ним год, учишься фильтровать информацию, которая нескончаемым потоком льется тебе в уши. Шота даже позволяет себе едва заметно улыбнуться очередной глупости, что, естественно, не укрывается от внимательного взора блондина. Он, наверное, и сам готов улыбаться во все тридцать два. Сто сорок шесть… Сто сорок семь… Сто сорок восемь… — Слушай, Стерка, может нам в оперу сходить, как думаешь? — Хизаши резко тормозит, увидев театр, что находится на другой стороне улицы. — Чего это ты вдруг про оперу вспомнил? — Шота был немного обескуражен резким торможением, фиксируя где-то на подкорке число шагов. — Мы рядом с театром, мой драгоценный друг. Ты знал вообще, что живешь неподалеку от этого прекрасного места? — Напомни, когда я давал тебе понять, что мне небезразлично искусство, созданное зрячими для зрячих? — бесцветно ответил вопросом на вопрос Айзава. — Тц. Какой-то ты сегодня… особенно мрачный. Фу. Двести двадцать… Двести двадцать один… Двести двадцать два… Айзава, наверное, никогда не забудет, как Хизаши притащился к его балкону с гитарой и начал исполнять какие-то веселые и поднимающие настроение, по его мнению, песни. От них, правда, хотелось больше тоскливо выть, будто умирающий волк, и лезть на стены от безысходности, но дух блондина было не сломить. Если он хочет петь, он будет петь. Так подросток и ходил к заинтересовавшему его человеку с многострадальным инструментом, пока однажды его просто не отобрали какие-то моральные уроды, опускающиеся на социальное дно. В простонародье — гопота. Айзава же, в свою очередь, уже успел выдохнуть спокойно, понадеявшись на то, что пытки для его слуха закончились, однако Ямада отступать не собирался. Выкрутился — начал читать стихи. Их он знал просто огромное количество: японских авторов, зарубежных… на любой вкус и цвет. Надо сказать, стихи у него получались лучше, чем песни. «Спасибо, что не появляется под окнами пьяный», — успокаивал себя Шота каждый раз, когда хотел выйти из дома и проломить новому знакомому череп чем-нибудь тяжелым. — Я обманут моей унылой, переменчивой, злой судьбой». Я ответила: «Милый, милый — И я тоже. Умру с тобой!». Это песня последней встречи. Я взглянула на темный дом. Только в спальне горели свечи. Равнодушно-желтым огнем, — играл голосом Хизаши, стараясь изо всех сил, пытаясь вызвать симпатию такого нужного сейчас слушателя, смотря при этом на приглушенный теплый свет, что лился из окна третьего этажа. — Да хули ты посреди ночи разорался тут?! — не выдержал взбешенный слепец, выглянув из окна, — Вали отсюда. — Может, пустишь переночевать? — уже гораздо тише, чем до этого, заговорил юноша, — Дома непорядок. Айзава не знал, правду или ложь говорил «и чтец, и жнец, и на дуде гитаре игрец», но слушать его вопли, которые он называл чтением стихов, не хотелось от слова совсем, а потому пришлось его впустить. Впервые за всю жизнь он осознанно проводил кого-то в свое жилище, которое было еще и его тюрьмой. Ямада с нескрываемым интересом рассматривал все вокруг, поражаясь чистоте и порядку в комнате потенциального друга. У него самого такой идеальной, можно сказать, армейской, чистоты не было, наверное, с тех времен, как в комнате убиралась мать. На полках стояла пара фотографий: на одной из них были три человека, скорее всего, семья — жена, муж, сын, в котором блондин признал Шоту. Мальчик на фото безразлично глядел куда-то в сторону своими мертвыми серыми глазами. На втором фото была та же женщина, что и на предыдущем снимке. Пепельного цвета волосы средней длины были забраны сзади, а насыщенно-зеленые глаза, напоминающие лес после дождя, смотрели с тоской и усталостью. От шеи, через нижнюю челюсть и щеку женщины тянулся шрам. Говорят, шрамы украшают мужчин. Тогда Ямада подумал, что это работает не только с мужчинами. — На фото твоя мать? — разрезав тишину, спросил он. — Вроде да. По крайней мере, мне так сказали, — пожав плечами, ответил брюнет, — у нее шрам на лице, одна бровь рассечена, и глаза, кажется, зеленые… по крайней мере, мне так сказали: не знаю, что это за цвет. — В таком случае, это действительно она. Айзава зачем-то кивнул, чуть прикрыв веки, и прошел вглубь комнаты, доставая из шкафа постельное белье. — Спать можешь, где хочешь, вот постельное белье. Вещи дать? — Нет, спасибо, — отчего-то смущаясь, проговорил блондин, почесав затылок и неловко переступив с ноги на ногу, — Она красивая, — он опустил взгляд на фото в желтой рамке. На самом деле вещи были нужны, ведь подросток был в домашних штанах и толстовке, в кармане которой обнаружились лишь пара мелких купюр да телефон с зажигалкой. В конце концов, не виноват же он, что матери вдруг понадобилось выяснить отношения с новым хахалем именно сегодня вечером — пришлось делать ноги, чтобы не попасть под горячую руку, как это бывало обычно. — Дома что, некому было мозг повыносить, и ты ко мне подался? — поинтересовался брюнет, застилая спальное место. — Да там мать с этим своим опять гавкают… — неохотно отвечал Хизаши, не желая впутывать во все это человека, не имевшего к его семье никакого отношения. Айзаве и так не сладко живется. — Ясно, — холодно произнес слепец, а чуть позже добавил, — Если что-то подобное случится, можешь приходить. Думаю, мать не против будет, — если бы Шота умел краснеть, он бы это сделал. Это был первый вечер за последние лет двенадцать, когда черноволосый засыпал не один в помещении.