Вижу тебя

И с каждым днем все тяжелее

Держать в себе свою печаль,

Но каждый час твой мир темнее,

А сердце станет словно сталь.

Но там в тебе еще остался

Луч света тлеющей искры.

И, зная, как ты в нем нуждался,

Ты воспылаешь изнутри. Gorod himikov — 1994

Его голова все еще немного кружилась после «акта пассивного курения»; он, едва касаясь, вел пальцами по стенам, пока продвигался к маленькой прихожей, — будто это могло в случае чего спасти его от падения. Звук шагов сзади резко затих, вынуждая обернуться в легком недоумении: слепец, шедший следом, остановился, не дойдя до конечной точки. По виду его Мидория предположил, что тот о чем-то задумался, хотя, учитывая некоторые проблемы с мимикой подопечного, точно сказать, что происходит в лохматой голове, было сложно. Между бровями мужчины залегла складка, в то время как взгляд привычно ничего не выражал и был направлен куда-то в пустоту. Порой это пугало. Пугали люди со столь спокойным, словно мертвым лицом, в глазах которых не было ни тени эмоций. Неясно, чего ожидать после такого многозначительного молчания: удара или объятий. — Айзава-сан.? — Сколько времени? — Мидория все чаще замечал, как Шота всеми силами стремится походить на здорового, «нормального» человека — он пытался направить взгляд в его сторону при общении, пытался изобразить нужную эмоцию на лице или не промахнуться, указывая на что-то рукой. Ему не стоило знать, что в такие моменты он вызвал у волонтера подобие эффекта зловещей долины. — Одиннадцать с чем-то… — задумчиво пробормотал Изуку, бегло глянув на часы, — у Вас… назначена какая-то встреча? — о том, кто и с какой целью мог прийти к Айзаве в такое время, думать не хотелось — разум подкидывал не самые приятные идеи. — С одним волонтером, которому хочу предложить остаться на ночь, чтобы он не бродил по неблагополучному району ночью в одиночестве. — О… так я у Вас не один? — с видом оскорбленной жены воскликнул Изуку — не только же Айзаве его подкалывать. Слепец не знал, плакать ему или смеяться. С Хизаши было гораздо проще: он сам однажды почти вломился в его дом и остался там ночевать, а потом еще раз, и еще, и еще. В его случае не надо было так открыто переживать за позднюю дорогу до дома, так еще и думать: а так ли пацан поймет его предложение. Вдруг испугается или будет потом смущаться как девица, которую позвали под венец. — Я имел в виду, что… — начал уже было пояснять Шота, но не договорил. — Не сердитесь, Айзава-сан, я сразу понял, о чем Вы. Но Вы уверены, что ночью я не буду смущать Вас своим присутствием? — Сомневаюсь, что ты, Изуку-кун, способен вдруг вскочить с постели и, продолжая спать на ходу, начать бурчать что-то невразумительное, одновременно с этим бродить по дому и похрапывать. — Такое — точно нет, — отчеканил студент, а после добавил: — Могу только прийти спать к Вам, если приснится кошмар. Мужчину аж передернуло. — Не смей, иначе придушу тебя подушкой, — будь Мидория пьян и чуть более смел, обязательно бы озвучил вертящееся на языке: «Я не против, если Вы сделаете это руками». Но вместо этого он лишь хихикнул и подошел ближе к Айзаве, жалея, что не может обнять его. — Идем, дам тебе постельное. Изуку, вновь оказавшись в комнате мужчины, пытался изучить обстановку. Пытался потому, что светом тот пользовался лишь в присутствии кого-то — при встречах они обычно включали его лишь на кухне и, может быть, в коридоре. Светлые — даже в темноте это было заметно — стены, минимальный набор мебели в виде кровати, шкафа и стола со скругленными краями, над кроватью висела полка, на которой сиротливо лежала парочка толстых книг с точками на корешках. Еще он заметил нечто, очень похожее на рамки с фотографиями, что его удивило, однако спрашивать Мидория постеснялся. Спать его отправили в соседнюю комнату — гостиную, где с мебелью дела обстояли не лучше. Утроился он на стареньком синем диване, куда еле влезал по длине даже со своим небольшим ростом. От наволочки пахло лавандовым кондиционером для белья, а в воздухе все еще сохранялся аромат амбры. Он глядел на посеревший потолок, рассматривая узоры из трещинок штукатурки. Сон никак не шел: серебристый лунный свет лился по полу, за окном шумели деревья, Мидории хотелось бы обнять свою акулью подушку, но она осталась дома. За стеной, где находился Айзава, было тихо как в гробу. Неясно, спал слепой или просто валялся в постели, погруженный в свои мысли и слушающий что-то в наушниках. В любом случае, тревожить его было не самой лучшей идеей. В конце концов, они ведь даже не друзья. По крайней мере, Мидории казалось, что «подопечный» его таковым не считает — потому столь внезапное предложение дождаться утра у него дома выглядело странно. Именно «дождаться утра»: «ночевка» это для по-настоящему близких людей. Хотя Изуку и сам не заметил, как за жалких несколько месяцев привязался к своему новому знакомому так, словно они были вместе всю жизнь. Было в нем что-то такое… магнетическое. Однако страшнее всего были чувства, которые вызывал у него этот вечно не выспавшийся мрачный мужчина с пустыми глазами. Чувства эти невозможно было уложить ни в какие рамки, они то утихали, то рвались наружу; порой Мидории казалось, что его эмоции — вода, которая скоро начнет литься из него, как из переполненной чаши. За этими невеселыми рассуждениями он не заметил, как мелко накрапывающий дождик превратился в настоящий ливень, стучащий по крыше; где-то вдалеке слышались раскаты грома; сверкающие то тут, то там молнии на доли секунды озаряли комнату. — Не спишь? — внезапно прозвучавшее в темноте, подобно тому самому грому, напугало парня до чертиков. С его стороны послышался вскрик. — Не спишь, — заключил Шота и прошлепал босыми ногами в строну дивана, где расположился его незапланированный гость. Он присел на полу рядом, скрестив ноги, и повернул голову к Изуку, пугая его еще больше: бледное лицо с обескровленными губами и белыми глазами в свете вспышки молний делало слепого похожим на призрака или восставшего мертвеца. Парень отводил взгляд куда только мог. — А Вам почему не спится? — он приподнялся на локтях и сел, свесив ноги со своего ложа. — Бессонница. — Я могу Вам как-то помочь? — гроза все никак не стихала, заглушая его голос, находившийся на грани шепота, но Айзава все же услышал. — Вряд ли, — легко ответил он, словно бы уже давно смирился со своим недугом, — Но… возможно, сейчас мне просто нужно поговорить с другом, — больше он на Мидорию «не смотрел» — тот едва слышно выдохнул. Между ними повисла тишина, лишь крупные капли дождя продолжали бить по крышам и водосточным трубам. — Айзава-сан, Вы разве считаете меня своим другом? — вопрос был каким-то хилым и сквозил неуверенностью, ведь мужчина мог иметь в виду совсем другого человека, которого бы хотел «видеть» на месте Мидории. — А это разве не очевидно? — он вновь повернул голову к гостю. Видимо, очевидным и само собой разумеющимся это было лишь для слепца. — Если Вы действительно так думаете, то я рад, — всем своим телом Мидория вдруг ощутил тепло, исходящее от сердца и расползающееся по груди дальше, к конечностям. Он вновь замолчал ненадолго, пытаясь прочувствовать и навсегда запечатлеть в памяти этот момент, а Шота просто не знал, что и говорить в такой ситуации. Сошлись два совершенно разных человека с общей бедой — неумением находить друзей, непониманием, как выразить свои мысли и чувства. И если у Мидории все было еще впереди, то для него, тридцатичетырехлетнего слепца все было кончено — он поставил на себе крест, едва научившись осознавать собственную личность и диагноз. «Вы разве считаете меня другом?», — да Айзава ждал его каждый вечер, несмотря на их расписание, специально купил третью кружку, скупал пачками чай, который он любит, позволил себя обнять, позволял водить себя на улицу в незнакомые места, не считал с ним шаги… в конце концов, оставил пацана на ночь, что до сего момента было позволено лишь одному во всем мире человеку. А тут, оказывается, этого всего недостаточно, чтобы продемонстрировать, что Мидория ему гораздо ближе, чем просто волонтер. Как же с полноценными людьми сложно. Шота обессиленно обхватил голову руками, сминая непослушные пряди между пальцами. Не скатиться совсем уж глубоко в привычные мысли о несправедливости генетической лотереи и собственной бесполезности помешал шорох простыни — Изуку спустился к нему на пол, устроившись рядом, почти плечом к плечу. — В детстве, — внезапно проговорил он, едва слышно, — когда шел дождь, мама говорила, что это богиня гроз плачет о своей невзаимной любви. Отец тогда сказал, чтобы она не морочила ребенку, мне, голову всякими небылицами, и провел целую лекцию о круговороте воды в природе. Он постоянно мне всякое рассказывал: его интересовало абсолютно все в этом мире, и он делился своими знаниями со мной. Он правда был очень эрудированным, постоянно читал и жил будто где-то вне нашего мира, будто переродился здесь по ошибке. Но, наверное, поэтому у меня и не получалось его любить — слишком уж он был бесчувственный и рациональный. — студент перевел дыхание и продолжил, — меня всегда пугали его холодность и вечно бесстрастное выражение лица — было в нем что-то нечеловеческое, понимаете? Даже в те три раза, когда он избил меня за провинность, его лицо не выражало совершенно ничего, хотя мама потом, когда мы от него ушли, говорила, что это было состояние аффекта, — Мидория задумчиво воззрился на собеседника; все-таки пустой взгляд Шоты был ему гораздо роднее и приятнее, чем отцовский, — Может, он на самом деле был хорошим человеком, просто не понимал, что делает что-то не так… иногда я даже по нему скучаю… — Чего это ты вдруг решил об отце рассказать? — отлепив руки от головы, недоумевал Шота. Что вообще отвечать людям, когда они ни с того ни с сего вываливают на тебя информацию о том, что их в детстве бил отец со всеми признаками психопатии? — Да просто подумал, что дурак он на самом деле, — простодушно, почти хихикнув, ответил Мидория, выходя из подобия транса, — Дождь с грозой — это что-то волшебное. А еще они располагают к душевным разговорам. Вы ведь тоже впервые сказали что-то, выходящее за рамки «какой ты будешь чай», «сколько сахара добавить» и «увидимся в пятницу» именно во время ливня. — Запомнил ведь… — пробурчал Айзава почти недовольно, — теперь у нас, получается, традиция: беседовать о чем-то глубоком в непогоду. — Получается так, — Мидория, точно забыв, какой информацией только что делился, лучезарно улыбался, становясь похожим на Солнце посреди темных туч. Шота пошарил рукой сбоку от себя и потрепал теперь уже официально друга по волосам, отыскав в темноте его голову. — Из-за него ты почти впал в истерику, когда я сжал тебе запястье? — Отчасти, — нехотя признался Изуку: он-то надеялся, что Шота уже позабыл о том неприятном случае, — Ваш резкий холодный тон меня… напугал. Как будто мне снова шесть, а меня вот-вот исполосует ремнем или отпинает ногами безразличный взрослый. — Прости, — этот момент Айзава запомнит, как один из немногих, когда он почувствовал себя не просто неполноценным, а еще и ублюдком. Сейчас он мог лишь винить себя и невесомо обнимать за плечи сидящего рядом травмированного ребенка. Ощущая под жилистыми пальцами мягкую кожу чужого плеча, он сам себе поражался: как же это у него так получилось — не желая того, притянуть к себе столь солнечных людей, как Мидория и Ямада. Почему они, два вечных оптимиста, прилипли к нему, буквально сгустку черноты, который еще и тянуть за собой нужно? Даже не видя их, Айзава бы ничуть не удивился, окажись его друзья и внешне похожи между собой как две капли воды, но в то же время в корне отличные от него самого, подобно тому, как он чувствует разницу между наждачной бумагой и мягким флисовым пледом. Хотя, стоит признать, различия все же были. Хизаши хотелось периодически «употреблять», как энергетик или кофе, чтобы взбодриться и расшевелить нервную систему; в Изуку хотелось замотаться как в тот самый плед, и остаться там на ближайшую жизнь. Айзава никогда не скажет им, что очень страшится их потерять и остаться один на один с громадой мира, который он даже не может полностью познать. Он так и продолжал легонько приобнимать своего друга-волонтера, иногда гладя по волосам, думая, что бы он мог ему рассказать. Нужно было поведать о чем-то, что близко его сердцу, что дало бы Мидории понять: тот не зря решил поделиться тоской об отце. На ум не шло ничего значительного. — Помню, — давя нервозность и выравнивая голос, прошелестел Шота, — в одну из первых совместных ночевок Ямада — тот, кто подарил мне ту злосчастную футболку — не просыпаясь, подскочил ко мне, начал трясти за плечи и вопить: «Где моя ложка?! Отдай мою ложку!». Я сначала даже не понял, во сне это происходит или наяву, потому что до этого всегда спал один, а тут вдруг мой священный покой был нарушен. Можешь представить степень моего негодования тогда? — под конец интонации его смягчились, и Изуку понял — Айзава наконец делится с ним своими немногочисленными теплыми воспоминаниями. Он был живым, настоящим, человечным, в его мягких объятиях было спокойно. — Ложку-то в итоге нашли? — широко улыбаясь, поинтересовался волонтер. — Нет, но я все следующее утро лупил его всеми столовыми приборами, что попадались под руку. Мидория уже в открытую посмеивался, представляя, как подросток-Шота наощупь кидается на своего громкого друга, угрожая до смерти затыкать его вилкой. Хотел бы он поскорее познакомиться с этой живой легендой. А если бы удалось еще и выпить всем вместе… однако до совершеннолетия было еще три месяца, вряд ли бы ему дали что-то крепче пива. Айзава бы ему вообще, наверное, просто сока налил, а после — подкалывал на тему возраста и, едва заметно улыбаясь, попивал сётю. — Айзава-сан, расскажете еще что-нибудь о Вашем друге? — осмелев, он придвинулся ближе, оказавшись вплотную к слепцу. — Так бы и сказал, что тебе нужна сказка на ночь, — не обратив внимания на недовольный возглас, Шота театрально прокашлялся и начал, — Давным-давно одна богиня людских умов и душ повезла своего незрячего сына и его личного шута к океану…

***

— Подъем, Слепая Красавица! — Хизаши приземлился на ноги мирно спящего друга, чем вызвал крайнее недовольство последнего. — Че тебе надо? — взлохмаченный и злющий Шота вместо того, чтобы встать лишь сильнее закутался в тонкую простыню, которой укрывался, и попытался скинуть с себя нарушителя спокойствия. — Ты забыл? — Ямада выглядел и звучал, как разочарованный жизнью ребенок, которого в выходные собирались отправить в школу, — Мы с Айзавой-сан наконец едем на пляж! У тебя есть пятнадцать минут на сборы, а мы пока подождем тебя за чашечкой чая. Время пошло, — перед тем, как унестись из комнаты друга, он стащил с него простыню, едва не порвав ее, и вытянул из-под чужой головы подушку. Через двадцать минут Айзава-младший сидел за столом и ел свой замученный рулет с курицей и овощами, пока мать и друг обменивались новостями и обсуждали планы на эту злосчастную поездку. Теплая атмосфера семейного утра ничуть не поднимала его настроение: хотелось послать всех и воссоединиться со своим спальным местом, но это бы очень расстроило родительницу (Хизаши тоже, но его слепой не считал), потому пришлось делать вид, будто большая соленая лужа ему нужна. Еще через двадцать минут они загрузились в машину: Хибики — на место водителя, Хизаши — рядом с ней, Шота же решил обнаглеть и разлегся на задних сидениях, предварительно укутавшись в спальный мешок так, что торчала одна голова. Утренняя прохлада постепенно отступала, уступая место дневной жаре. Голоса близких сливались с отвратительной музыкой, которую крутили по радио, и шумом проезжающих по встречной машин. Его укачивало, и вскоре Шота снова провалился в сон. Второй раз его разбудили еще жестче, чем в первый — Хибики, как сильной женщине атлетического телосложения, не составило труда стащить его из машины вместе со спальным мешком и уронить прямо на песок. — Шота, хватит спать. Ты так все самое хорошее в жизни пропустишь, — фраза звучала мягко, но все же настойчиво. — Сон это и есть «все самое хорошее в жизни», — пробурчал подросток, вылезая из горчично-желтого кокона. — Нужно ценить каждый момент, проведенный с близкими, — поучительно начала она, — Ты пока этого не понимаешь, но это не значит, что ты можешь пропускать семейные поездки и проводить в кровати половину всего своего времени, — женщина погладила его по голове, укладывая топорщащиеся в разные столоны пряди, и чмокнула в лоб. Возможно, если бы он сказал, что ему настолько плохо, что сон — единственное, что спасает его от судьбоносного шага под колеса быстро несущегося поезда, она бы все поняла и, в силу своей профессии, не стала бы осуждать. Она бы проводила с ним беседы дважды в неделю, назначила бы медикаментозное лечение, но… Еще полгода назад, после крупной ссоры, когда Айзава-младший даже сбежал из дома, они договорились, что Хибики не будет лезть в его душу глубже, чем это делает любая другая обычная мать без врачебной лицензии. Работа должна оставаться на работе. Дома она могла быть всего лишь матерью, которая в меру беспокоится за сына в переходном возрасте. Пока мать с Ямадой разбирали вещи, — «столько взяли, будто на северный полюс собрались», — Шота сидел как на иголках. Раздеваться до плавок он был совершенно не готов. Не готов был снимать свою «броню». Разумеется, Хибики видела появившиеся на руках и ногах сына шрамы от лезвий, понимала, что порезался он явно неслучайно, паниковала, замечая, что тонких выпуклых полос становится все больше и больше, но сделать ничего не могла. Начать допрашивать — не выход, устроить сеанс психотерапии означало нарушение их договора, а положив ребенка в диспансер, она бы потеряла его доверие навсегда. После такого он бы точно ушел и больше никогда не вернулся: его бы точно покалечили и убили или украли бы на улицах большого города. Да, Хибики знала о шрамах, Шота знал, что мама знает о шрамах. В итоге оба молчали, проглатывая свою боль, видели проблему, что пропастью разрасталась между ними, но продолжали ходить вокруг да около. Слепец лишь иногда слышал, как родительница тихо плачет в своей комнате, надевал наушники и ставил звук на максимум, тихо ненавидя себя за страх открыться и показаться собственной матери никчемным, неполноценным. — Красавица моя, снимай штаны, — прозвучало где-то над ухом, и Шота, подавив предательски наворачивающиеся слезы, поднялся с насиженного места, нехотя и неторопливо стягивая с себя водолазку и широкие штаны. Едва слепец избавился от последнего элемента одежды — носков — как ощутил стальную хватку (и откуда столько силы у щуплого Хизаши) на своем запястье. Его, как какую-то собаку на привязи, тянули в неизвестном направлении под добрый смех матери и указку: «будьте осторожны в воде». Если его собрались утопить, Айзава будет всеми конечностями за. Это лучше, чем стыд, жгущий и свежие, и уже зажившие раны. Не плакать. Не кричать. Не просить о помощи. Считать шаги. Раз. Два. Три. Рваный выдох на грани истерики. Раз. Два. Три. Он уже не выдерживает. Скоро его раздавит громадой мира и собственным бессилием. Раз. Два. Три. Четыре — ног касается прохладная вода, и сердце перестает бешено биться о ребра, успокаиваясь. — Готов к заплыву до буйков? — Айзава не видит, но чувствует: товарищ готов скакать вокруг него переполненный энтузиазма. Жаль, его невозможно заразить хорошим настроением. — Зачем напрягаться? — слепец высвобождает руку из захвата, но ее тут же возвращают на место, — Топи меня прямо здесь. — Нет уж, моя дорогая Слепая Красавица, на такой «глубине» даже котенка не утопить, — тянет за собой, — если так хочешь умереть, то нам придется зайти в воду хотя бы по грудь. — Твоя взяла, но предай мое тело воде так, чтобы мама не видела. Потом скажешь, что я решил понырять и минуточек сорок полежать на дне, чтобы расслабиться. — Сделаем в лучшем виде, — отсалютовал Хизаши и повел все еще хмурого, но привычно язвительного (а значит — в почти хорошем настроении) друга дальше. Утопиться самому, как бы Айзава того не хотел, не получилось: громогласный придурок крепко держал его за руку, вытягивая на поверхность каждый раз, когда подозревал неладное, так еще и отказался от своих же слов о «лучшем виде». Вместо этого он тщетно пытался научить его плавать хотя бы по-собачьи. Соленая вода щипала ранки — Шота воспринимал это как мелкое, но все же наказание за все его прегрешения. Жаль, она не прожигала в нем дыры. Это было бы справедливо. Через несколько часов купания, когда у обоих парней уже зуб на зуб не попадал — все-таки вода еще не успела достаточно прогреться — они вылезли на берег и сели рядом, накрывшись одним полотенцем. Айзава даже был готов признать, что день прошел неплохо и зря он так упорно не хотел ехать. Самое главное: близкие были довольны, мир не рухнул, и ни мать, ни Хизаши ни за что его не пристыдили. По крайней мере, в открытую. Товарищ, правда, притих, что было совершенно на него непохоже. Спросить, не случилось ли чего, Шота не мог: проявить беспокойство об этом придурке — смерти подобно. Он же потом не отлипнет. — Шота-кун, — что-то явно случилось; руки начали подрагивать, — отойдем? Айзава-сан, не скучайте, мы ненадолго. Женщина в ответ лишь кивнула, улыбнувшись одними уголками губ, и продолжила созерцать закат, думая о чем-то своем. Его снова схватили за руку и вели довольно быстро; в растерянности Айзава даже забыл о счете, просто тащился вперед, зная, что ничего хорошего его точно не ждет. Когда Ямада делался серьезным, да еще так резко, ему становилось не по себе, в такие моменты очень хотелось, чтобы громогласный придурок стал вести себя как обычно. Когда парни прилично отдалились от места привала, Хизаши наконец остановился, но руку слепого не отпустил, напротив — будто сжал еще сильнее. Слишком много тактильного контакта на сегодня. Те пара минут, что они молчали, казались вечностью, в горле Айзавы стоял ком, мешающий не то, что говорить, даже нормально дышать. — Шота, что с тобой происходит? — он притянул его ближе к себе, стремясь выискать в лице напротив хоть какие-то эмоции, но все было тщетно — на него лишь взирали невидящие глаза, не выражающие ничего, словно душа их обладателя давно покинула тело. Не дождавшись ответа, он продолжил: — Я говорю о твоих странных шрамах. Они ведь явно не от того, что ты неаккуратно готовил или неудачно побрился, — обычно громкий голос вдруг сделался каким-то слабым, но насквозь пропитанным беспокойством. — Не лезь. Не в свое. Дело, — выделяя каждое слово, проговорил слепец, нахмурив брови, — Достаточно и того, что ты увидел то, что не должен был. — Что происходит? — не желая сдаваться, произнес Хизаши, усиливая хватку на чужом предплечье. — Это. Не твое. Дело. Я еще раз повторяю, — Шота вырвал руку и отошел на шаг. — Как не мое? Я твой лучший друг, я у вас почти живу, еще немного и начну называть Айзаву-сан мамой; и тут я замечаю у своего почти брата странные порезы и поведение потенциального самоубийцы, и ты мне предлагаешь захлопнуть варежку и забить на это?! — Не забить, а дать мне самому решить эту проблему, — уже сквозь зубы цедил слепой. Не нравился ему этот бесполезный разговор. И поездка эта дурацкая: знал же, что не нужно было ему ни на какой пляж, надо было стоять на своем и остаться дома, в безопасности, под несколькими слоями одежды-брони. Но нет. Теперь он стоит тут и совершенно не представляет, что еще сказать, чтобы от него наконец отстали. — Зачем? — Ямада почти закричал от негодования и зачал наматывать круги возле товарища, — У тебя же есть я и Айзава-сан! Ты думаешь, она не видит, что с тобой происходит? Неужели ты не понимаешь, как ей от этого больно и страшно? Ты не один, мы можем тебе помочь. Если не хочешь принимать помощь от меня, то прими ее хотя бы от родной матери! Зачем ты над собой издеваешься?! Шоту вновь начала захлестывать истерика, вот только на этот раз волны, омывающие ступни, и счет шагов уже не помогут. Изнутри рвался отчаянный крик, дыхание сбивалось, он осел на песок, закрыл уши ладонями и до боли сжал голову, лишь бы оказаться отрезанным от мира и от одного придурка полностью, чтобы хотя бы сделать вид, что не существует ни этого ублюдского мира, ни его самого, такого слабого и никчемного. Звонкая пощечина и возглас: «Да скажи уже что-нибудь по делу, хватит бегать от самого себя!» уничтожили остатки его самообладания, и Айзава тут же вскочил на ноги и проорал почти навзрыд, удивляясь самому себе и своей реакции: — Да что ты понимаешь?! На мне с рождения клеймо неполноценного: из-за этого ушел отец, из-за меня мать лишилась мужа и нормальной жизни, у меня самого нет будущего, я никогда не получу нормального образования, не смогу работать на хорошей работе, у меня никогда не будет никого, кто смог бы меня полюбить. Я сдохну в одиночестве, потому что ничего не могу и ничего не хочу! А ты слышал вообще эти мотивационные лекции для инвалидов? Нет ничего невозможного, даже с тотальной инвалидностью люди могут добиваться высот в любимом деле, — в истерике передразнивал он лекторов, — даже без рук какой-то там хер умудряется рисовать шедевры, второй на коляске выигрывает «забеги», третий, будучи слепым, рисует какую-то объемную хуйню, а вот какая-то слепоглухонемая пизда умудрилась стать учителем! И отовсюду слышно только то, что я должен быть сильным, не должен сдаваться, и что мой недуг — это не ебаное проклятие и крест на всей жизни, а уникальная особенность! Сука, им бы такую особенность, чтоб спустились с небес на землю! А если я не сильный? А если я ничего не добьюсь? Сразу на помойку?! И правильно, я ведь недочеловек, которому и рождаться не следовало! — он уже почти выдохся, но вдруг вспомнил еще одну вещь, которую очень хотел сделать: так когда, если не сейчас, — Ах да, еще одно. Шота моментом пересек разделяющие их с Ямадой несколько шагов, не промахиваясь — что удивительно — обхватил его лицо руками и впечатался в чужие губы своими. Актом любви это не было — скорее добивающим ударом, будто он хотел кинуть в свою копилку еще больше ошибок, за которые от него можно было бы отказаться и оставить в одиночестве на обочине жизни. Так же резко слепой оттолкнул товарища от себя и уже из последних сил воскликнул: — Теперь точно все. Можешь считать меня не только тряпкой, которая не справляется даже с жизнью, но и пидарасом! И нет, лично ты мне на хер не сдался, просто демонстрирую все, что ты хотел у меня узнать. Можешь с чистой совестью оставить меня тонуть в моем болоте. Доволен?! — он затих и опустил голову, закрывая волосами свое пылающее от ярости и смущения лицо. Зачем только он все это выдал… Спустя несколько секунд Айзава услышал не ожидаемый поток оскорблений и обвинений и не жалостливые речи, не последовало и череды ударов. Хизаши смеялся. Истерически смеялся, будто под чем-то. Смеялся так, что, судя по всему, рухнул на остывающий песок. Слепец же вновь осел наземь, подобно игрушке с севшей батарейкой. Не было больше сил, не хотелось домой, не было и ставшего привычным желания умереть. Так они и сидели, чуть поодаль друг от друга: один в истерике, второй в полнейшей апатии, и под звуки хохота из темноты ему начало казаться, что он окончательно сошел с ума и сейчас умрет прямо здесь без вмешательства извне. Как же он устал от всего. Смертельно устал. Шота не знал, сколько прошло времени до того, как уже бывший, наверное, друг успокоился и многозначительно затих. Ну все, сейчас он скажет, что водиться с таким ущербным человеком не входило в его планы, и уйдет. Возможно, скажет матери Шоты, что ему срочно нужно домой и что он обязательно к ним еще зайдет, но это будет ложью. Больше Хизаши никогда не появится на их пороге, и слепец не знал, что испытывать по этому поводу. — Ну, — услышал он сбоку, — теперь-то мы настоящие друзья, — сказал Ямада это с такой гордостью, словно говорил по меньшей мере о гениальном ученом, а не о человеке, который только что полностью растоптал собственную личность. — Что? — в неверии прохрипел Айзава; у Хибики явно возникнут вопросы, когда сын успел так посадить голос. — Хотя нет, после таких-то откровений я требую, чтобы ты называл меня братом, — Хизаши поднялся сам и помог это сделать другу-брату, из которого сейчас можно было веревки вить. — Что? — повторил тот, еще больше недоумевая. Могло даже показаться, что в кои-то веки мертвые глаза отражали то, что чувствовал их владелец. — Брат, — называя друга так, Ямада гордился еще больше, — несмотря ни на что, я от тебя не отлипну. Не на того напал. И Айзава-сан ни за что не откажется от тебя, что бы ты ни делал и ни говорил, — он ободряюще похлопал Шоту по голому костлявому плечу, — прости, что давил на больную мозоль, называя тебя Слепой Красавицей. Я обязательно придумаю тебе новое прозвище. И обязательно помогу тебе найти достойного мужа, только взамен хочу быть другом жениха. Айзава был не в силах что-либо отвечать, только грустно улыбнулся и позволил отвести себя обратно.

***

Он старался рассказать Мидории «сказку» настолько подробно, насколько мог. Умолчал, конечно, о причине ссоры и о ее выводах, не нужно ему было знать некоторые подробности. Зато рассказал о том, как успел задремать на том же пляже, а мама с Хизаши в это время выловили с десяток мелких неядовитых медуз и положили ему на спину. Парень так внимательно не слушал ни одну лекцию, пусть даже самую интересную. Его уже клонило в сон, вырубился бы прямо так, почти лежа на мужчине, который вроде и не против был. — Айзава-сан, — зевая во весь рот, сказал он, — Вам не стоит быть отцом. — Ты нашел еще какие-то причины, помимо моей инвалидности? — Вы рассказываете очень грустные сказки, — ответив, Изуку наконец перебрался на кровать и почти сразу погрузился в сон. Засыпая, он подумал, что, возможно, в объятиях Айзавы он все это время пытался найти своего отца.