Вижу тебя

Спи, я завтра зайду за тобою с первым лучом.

Я хочу быть слабее, хочу быть с тобою всё чаще и ближе,

Я тебя обожгу, но я всё же прижмусь своим жарким плечом

К белым снежным губам, и уже никогда, никогда не увижу.

Маша и медведи — Земля

Холодный свет монитора падал на два лица: одно — веснушчатое, с мягкими чертами и второе — бледное, с нахмуренными от напряжения крашенными бровями. В окно, практически полностью скрытое темными шторами, почти не попадали лучи закатного солнца. Небольшую комнату с двумя двухъярусными кроватями, стоящими вдоль стен, накрыл полумрак. Четыре глаза бегали по сменяющим друг друга строчкам на экране, одна рука из четырех водила пальцами по тачпаду, вторая периодически почесывала затылок. В обеих головах созрела одна мысль, которую озвучил тот, что был чуть старше и гораздо менее оптимистичен. — Мы это не потянем, — сказав это, он откинулся назад, упершись спиной о стену, и поджал губы, тупо уставившись на товарища. — Ну, чисто теоретически… — тут же начал размышлять второй, поглядывая куда-то наверх. — Нет, Мидория, ни ты, ни я не готовы ради этого продать свою почку и анальную девственность. И что-то я не припоминаю у себя в наличии отца-миллионера. — Фу, — тут же отозвался тот, — Вообще-то, я имел в виду подработку. — Чаевых в моей кофейне хватает только на латте там же и дорогу до универа, — тут он немного приврал: тех денег хватало еще и на проезд до дома и его любимые крабовые чипсы, — А ты вообще в своем цветочном почти ничего не получаешь, учитывая малое количество смен. И чаевых нет. — Я могу поставить на прилавке коробочку для пожертвований, — то ли в шутку, то ли всерьез предложил Мидория, с искрой в глазах глядя на собеседника, на чьем лице отражалось крайнее удивление от степени его идиотизма. — Да. Напишешь на ней: «Со здоровых — по возможности инвалидам на потребности» или «На книжки пенсионеру». — Шинсо… — почти гневно пробурчал Мидория, глядя на того исподлобья и подыскивая подушку, которой можно было бы в него кинуть. — Да-да-да, больше не буду оскорбительно отзываться о любви всей твоей жизни. Ближайший час, — последнее он добавил после секундного молчания. — Я не… — с краснеющими щеками Изуку почти задохнулся от возмущения. Подушка все же полетела в будущего психиатра, который, судя по всему, уже успел профдеформироваться после общения с душевнобольными, ибо речь свою не фильтровал совсем, с каменным лицом оскорбительно шутил и совершенно не понимал, когда люди смущаются. Хотя, быть может, специальность просто вынудила вырастить себе броню. — Значит, нужно найти что-то похожее на кожу, — начав ходить взад-вперед по комнатке, рассуждал Изуку, — Может, прорезиненная ткань? — Почему ты вообще зациклился на этих дельфинах? — Шинсо поерзал на койке, ища удобное положение, — Почему бы не ограничиться засушенными ветками и объемными картинками? — И ветки будут. И картинки будут обязательно, — заверил Изуку, — но без дельфинов никак, — он эмоционально всплеснул руками и оглядел пространство в поисках чужого рюкзака, который, оказавшись найденным, тут же полетел на колени к владельцу, — Собирайся, нам надо сегодня успеть закупиться всем необходимым. — Слушаюсь и повинуюсь, — устало отсалютовал Хитоши, уже начиная проклинать себя за то, что на, казалось бы, невинный вопрос младшего товарища: «Шинсо-кун, вот если бы я собрался делать какой-нибудь учебный проект по тифлопедагокике, ты бы помог?» ответил «А почему бы и нет». В конце концов, именно он первым подсел к растерянному первокурснику, первым с ним заговорил и первым пригласил посидеть в баре после случайно совместной лекции. Подсел и на следующем уже не случайном, а запланированном совместном занятии, и даже на следующем. В общем-то, как это обычно бывает, чтобы наречь друг друга товарищами, студентам оказалось достаточно пары банок пива на каждого и бесед о людском, о вечном и о дефектологии с психиатрией на лекциях, за что их обоих чуть не выгнала Каяма-сан, не оценившая такого наглого пренебрежения ее трудами. А в один день Изуку, крайне воодушевленный своей идеей тактильной книги, выловил старшего товарища, что курил чуть в отдалении от крыльца университета, и теперь они связаны еще и проектом, который вообще не пригодится Хитоши в профессиональном плане, однако и в этом он нашел плюс: у него появился повод откладывать написание злосчастного отчета по практике и дальше. Тут ведь целое дело — надо помочь бедному неопытному первокурснику в его педагогических начинаниях! Правда, чуть позже выяснилось, что они должны где-то раздобыть кусок дельфиньей кожи, очень редкого материала, надо сказать. И даже если удастся найти продавца, стоить это будет как сбитый Боинг — Шинсо в миллионный раз в жизни пожалел, что не родился в богатой семье, а дух Изуку было не сломить. Он не поддавался на уговоры о заказе готовой книги, которые обычно покупают незрячим детям, потому что «Это подарок, и он должен быть сделан своими руками с душой». Боже, как же тяжело общаться с хорошими людьми… В магазине для творчества, самом большом, который им удалось найти, оказалось, что Мидория еще и придирчивый перфекционист. Только на то, чтобы найти подходящий для обложки будущей книги картон, ушел почти час: он наглаживал каждый лист в попытке найти тот, что будет идеален наощупь. — Шинсо-кун, завяжи мне глаза, — попросил он, стоя у очередного стенда и разглядывая разноцветные листы, отличающиеся еще и по плотности. — Господи, зачем? — Мне нужно максимально сконцентрироваться на тактильных ощущениях, — звучал он так, словно объясняет взрослому человеку, почему Земля круглая, а небо голубое. — Мидория, не сходи с ума. Я больше, чем уверен, что твой слепец даже внимания на обложку не обратит, потому что важна не форма, а содержание, — для усиления эффекта, он произнес это поучительным тоном и таки заставил товарища поубавить пыл. — Пожалуй, ты прав, — он в задумчивости почесал подбородок, и, едва услышав облегченный вздох сбоку, добавил, — Но знаешь, я еще не определился с цветом… — Мидория! — Шучу-шучу, — примирительно вскинув руки и широко улыбнувшись, выпалил он. В корзинку отправилось два листа плотного черного картона и несколько тюбиков резинового клея, а впереди был еще целый вечер и множество отделов с различными материалами. Студенты двинулись дальше, в отдел с товарами для лепки. Благо, выбор Мидории почти сразу пал на самую обычную самозатвердевающую глину, и пачка весом с кирпич так же полетела в корзину, носильщиком которой почему-то оказался Шинсо, сам того не заметив. Однако возмутиться он не успел — младший товарищ уже унесся в отдел с тканями, где начал ощупывать каждый образец, периодически недовольно вздыхая и ловя косые взгляды консультантки. — И где гвоздь программы? — раздалось за спиной Изуку, с закрытыми глазами перебирающего витринные варианты прорезиненной ткани. — Где-то здесь… О! — он, не глядя, вытянул нужный и наконец поднял веки, — Вот оно. Похоже на ощупь на дельфина? — Увы, Мидория, я не эксперт в этом вопросе, — но ткань он все же потрогал и даже одобрительно кивнул, — но, думаю, это подойдет. И все же… Почему ты так вцепился именно в бедных млекопитающих? — Мы с Айзавой как-то обсуждали летние поездки к морю, — Хитоши снова заметил это. То, как Изуку становился каким-то меланхоличным и словно выпадал из реальности каждый раз, когда речь заходила о его подопечном. А еще он был готов поклясться, что и взгляд его становился пустым, будто невидящим, — Я рассказывал ему, как мне довелось разок поплавать с дельфинами, попытался объяснить, какие они наощупь, но просто слова — это совсем не то, сам понимаешь. А еще выяснилось, что Айзава толком никогда не плавал, что уж говорить о контакте с какими-нибудь морскими обитателями… поэтому, пусть хоть так, благодаря нашей книжке, ощутит что-то похожее. — Сходи с ним в контактный зоопарк. Если он не был там в детстве, конечно. — Сомневаюсь, что во времена детства Айзавы-сана такое было, — Мидория призадумался, — К тому же, он считает это издевательством над животными: живут в неволе, и их постоянно лапают люди. Поэтому остается только искать аналоги редкой кожи. Шинсо не нашелся с ответом. Не хотелось представлять себя ни животным, постоянно подвергающимся контактам с людьми, ни слепцом от рождения, в жизни которого, скорее всего, кроме волонтера и нет никого. — Хотел бы я верить, что однажды Айзава-сан сможет увидеть мир и поплавать с дельфинами, — ну вот, теперь Мидория совсем уж погрустнел. Хитоши бы сказал, что общение с подопечным оказывает на него деструктивное влияние — эмпатичный товарищ может в итоге просто не выдержать таких переживаний. Но он молчал: они недостаточно близки, чтобы указывать, как правильно, да и поздно уже. Что можно сделать, когда человек перед тобой уже влюблен в того, кому должен был просто помогать в быту? Ему и его группе, как будущим психиатрам и психотерапевтам с первого курса вбивали в голову мысль: влюбляться в своих пациентов нельзя, переходить грань нельзя, необходимо всегда оставаться объективным и беспристрастным. Шинсо знал: если у него появятся хоть какие-то нежные чувства к пациенту, он должен прекратить любые контакты. У него должна быть толстая шкура, непробиваемый доспех и супервизия, иначе потонет в жалости к несчастным, брошенным и обездоленным. По этой же причине в волонтерство он даже не совался, хотя многие сокурсники этим занимались, — ради собственного спокойствия. Не привязываться к пациентам. Не влюбляться в пациентов. Не обсуждать с пациентами личное. Не становиться им друзьями. Не, не, не. Вечные не, которые, чем дольше он учился, чем дольше общался с психически нездоровыми людьми, перетекли и на обычную жизнь. От матери он отдалился, стоило лишь съехать из родительского дома. С одногруппниками общего языка не нашел. С преподавателями общался максимально формально. Соседи по комнате разъехались по своим парам, оставив за собой лишь койко-место в общежитии. Чем дольше он учился, тем больше все вокруг казались больными и покалеченными. И как бы не хотелось им всем помочь, как бы не хотелось вытянуть мать из зависимости, как бы не хотелось вытащить лучшую подругу из заведомо обреченных отношений, всем не помочь. Отстраниться от всех, сбежать вглубь себя, изучить человеческие мозг и психику вдоль и поперек, рационализировать свои и чужие чувства — вот выигрышная стратегия. Все больны. Все покалечены и несчастны. Даже он сам. Никуда вытащить случайно попавшегося на жизненном пути Мидорию Шинсо не мог. Он еще не врач, а даже если бы и был, общение с клиентом не начинается с совместной лекции и похода в бар. В его силах было лишь помочь ему сделать тактильную книжку для его больного во всех смыслах возлюбленного. Ну а то, что парень влюблен, было очевидно, хоть тот и пытался это всячески отрицать; эти чувства заметил бы даже слепой. От этой мысли Хитоши невесело усмехнулся; по его скромному мнению, шансов на будущее у них не было, но… пусть будущий дефектолог хоть немного порадуется, чувствуя себя полезным и значимым в чужой темной жизни, пусть пока думает, что сможет помочь каждому нуждающемуся, что сможет стать пристанищем для того, кого жизнь с рождения прокрутила через мясорубку. — Как думаешь, какой образец лучше взять? — звук голоса вытащил Шинсо из глубин сознания как сильная рука из-под толщи ледяной воды, а суть вопроса напомнила, что они все еще заняты закупкой. Быстро оглядевшись, он понял, что Мидория притащил их в отдел с премиальными тканями и теперь указывал на два куска крокодильей кожи. Убеждать его не тратить всю стипендию на останки невинного животного было бесполезно, поэтому он рассудил философски: — Бери тот, который на тебя смотрит. Хотя вместо крокодила можем сымитировать кошку. Хочешь, я тебе шерсти с одежды насобираю? — Кошку Айзава-сан может потрогать и без твоей жертвы, — хихикнул Изуку, — Давайте вот этот, — обратился он уже к консультанту. У касс Шинсо старался не смотреть на количество нулей, коих становилось все больше с каждым товаром. Платил, конечно же, не он, но где-то в душе было больно за чужой кошелек — не совсем же он бесчувственный. Мидории же, казалось, было плевать на затраты, его волновало одно — он сможет подарить близкому человеку хоть немного эмоций и новых ощущений. — Айзава-сан, у вас были когда-нибудь домашние животные? — спросил Изуку, присевший на корточки и поглаживающий пушистую уличную кошку, когда они возвращались домой после очередной прогулки. Теплый солнечный свет заливал улицы и искрился в темных волосах слепца. — Только в детстве, когда еще была жива мать, — он тоже присел и, направляемый рукой своего волонтера, присоединился к поглаживанию животного, — У нас была Каору. Большая кошка с мягкой шерстью, длинными лапами и сломанным, а потом криво сросшимся хвостом. Я не знал, как она выглядела, но все время до ее смерти провел в ее сопровождении. Кошка-поводырь, — слепец тепло улыбнулся, — По всей квартире за мной ходила и всегда спала у меня под боком. Помню еще, когда был маленьким, много раз запинался о нее и падал, а она тут же начинала мяукать, зовя мою мать. — А почему бы Вам не завести питомца сейчас? Чтобы было не так одиноко, — Мидория печально взглянул на Шоту, которого хотел погладить и почесать за ухом как кота. — Не думаю, что я сейчас в состоянии заботиться о ком-то, кроме себя, — грустно ухмыльнулся он. После того разговора Изуку подумывал подарить своему подопечному хотя бы плюшевого кота, похожего по описанию на Каору. И представляя, как мужчина будет спать в обнимку с мягкой игрушкой, он по-доброму хихикал. Однако не будет ли он выглядеть нелепо, преподнося такой подарок взрослому человеку? Мидория и насчет тактильной книжки сомневался: это тоже казалось слишком детским, однако он старался заткнуть внутреннего критика и выгнать плохие мысли. В конце концов, Айзава никогда не высказывался критично о его действиях или идеях совместного времяпрепровождения. А с тех пор, как они стали больше друзья, чем волонтер и подопечный, студент вообще начал проводить у мужчины почти каждый свой вечер, а тот ничего против и не имел. Даже не выгонял ни разу и всегда был готов приютить на ночь. Правда, Изуку этого всего отчего-то было мало. Мало было бесконечных бесед обо всем и ни о чем, мало было совместной готовки, мало было ставших традиционными чаепитий, мало было прогулок, мало было мимолетных прикосновений ладони, мало было редких кратких объятий при прощании и пожеланий удачной дороги. Хотелось большего. Например, чтобы тактильный контакт стал абсолютно безлимитным, чтобы можно было взять Айзаву за руку не только когда тот близок к падению, чтобы можно было крепко и долго обнимать просто так, когда хочется, а не едва касаясь одной рукой за плечи. «С тобой спокойно», — каждый раз, когда они останавливались посреди улицы или парка, чтобы просто подышать свежим воздухом. «У тебя приятный голос», — каждый раз, когда Мидория что-то читал ему: будь то книга или комментарии под какой-нибудь новостью. «Из всех, кто появлялся у меня дома, ты самый нормальный», — каждый раз, когда волонтер переживал, что слепец от него откажется. «Тебе я могу доверить свои воспоминания», — сказал он утром после внезапной ночевки. Столько теплых в своеобразной манере слов, но никогда то, что хотелось бы услышать. Изуку не ждал признаний в великой любви — нет, ни в коем случае, просто понять бы, что он ценен и действительно нравится Айзаве как человек. Мужчине просто нужен был кто-то, кто заполнит его темноту звуками, касаниями и запахами. Встретились ли бы они, не будь у него такого страшного диагноза? Скорее всего, нет. Мидории хотелось то ли смеяться, то ли плакать от того, что к человеку, которого он стал считать своим домом, привел не кто-то, а жестокий эксперимент природы. Он понимал, что не виноват в беде Шоты, однако где-то в подсознании сидела мысль: он просто пользуется тем, что мужчина от него зависим. Парень с отвращением взглянул на свое фото в студенческом, протягивая его коменданту общежития. Что он вообще делает на этой специальности, если внутри такой гнилой… Дороги от торгового центра он почти не помнит — думал о своем на протяжении всего пути, пока Шинсо шел рядом и не отвлекал, лишь иногда оттягивая за рукав худи от дороги. До комнаты, правда, он младшего товарища почти тащил, иногда шипя призывами вернуться в реальность; Мидория вяло отмахивался: «Да-да, я тут» и продолжал идти дальше по лестнице, погруженный в самоуничижительные мысли. Только когда рядом прошипела открывающаяся банка энергетика, он встретился глазами с чуть обеспокоенным взглядом Шинсо, который вопросительно оглядывал его с ног до головы, а после, сделав глоток, протянул жестянку с жидкостью Изуку: — Взбодрись-ка, а то мне кажется, ты прямо тут ласты склеишь. Нечто газированное со вкусом цитруса смочило горло, и Мидории даже стало чуть лучше. Теперь он, по крайней мере, не чувствовал себя как человек только что вышедший из комы. — Начнем? — произнес Хитоши, подкатываясь к небольшому столу с ноутбуком, — Или сначала посмотрим что-нибудь бодрящее и не наводящее на траурные мысли? — Давай совмещать, — Изуку улыбнулся одними уголками губ и начал раскладывать недавно купленные творческие принадлежности. До закрытия общежития для посещений оставалось пару часов, поэтому, пока Шинсо включал фильм, Мидория принялся за обтягивание картона кожей почившей рептилии — это будущая обложка. Места за столом хватало лишь для ноутбука и тетради, поэтому им двоим пришлось переместиться на пол, к тому же, так было удобнее следить за тем, что делает сосед. Мидория орудовал клеем и канцелярскими зажимами, в то время как его старший товарищ, вызвавшийся делать объемных бабочек, тихо матерился, скручивая из тонкой проволоки тельце и крылья, которые после предстояло покрыть тонким слоем лака для ногтей, образуя как бы перепонку. На фоне булькал фильм, где главный герой вещал о монстрах, вылезших из разлома в океане, под соответствующий видеоряд; на их рабочее место падал уютный теплый свет настольной лампы; из-за стенки слышалась приглушенная музыка, а собрат по творчеству периодически восклицал: «О, кого-то сожрали» или «У этого персонажа явно нарциссическая травма». В какой-то момент, уже переходя к отделке форзацев, Изуку поймал себя на мысли, что будь они с Айзавой ровесниками и не имей тот врожденной слепоты, их вечера походили бы на этот. Возможно, ему так показалось из-за едва уловимой схожести характеров Хитоши и его подопечного. Хотелось бы хоть раз пообщаться с Шотой-подростком: судя по рассказам, тогда он был гораздо менее сдержан в плане эмоций. Может быть, с той его версией он бы смог откровенно поговорить о своих эмоциях… Но пока путешествия в прошлое оставались где-то за гранью фантастики, Мидория пытался вылепить из самозатвердевающей глины маленькие кошачьи лапки, которые должны будут оказаться на первом форзаце. Мысли же его плавно перетекли на человека, сидящего рядом. Кто вообще такой Хитоши Шинсо? Переехавший в Токио из небольшого городка студент пятого курса психиатрии, на лице которого навеки отпечаталась усталость от этой жизни. Человек, сдавший экзамены на отлично, несмотря на финансовые трудности, далекий от социальной жизни из-за… что же с ним случилось? Он мало рассказывал о личном, больше об учебе, чему Мидория не был удивлен — не все же живут с душой нараспашку как он сам. Он оглядел чужое напряженное лицо, крашенные в фиолетовый волосы — уже виднелись отрастающие черные корни — и сильные пальцы с черными ногтями, наносящие сиреневый лак на проволоки — была уже почти готова вторая бабочка. — Шинсо… — начал он, отложив глину. — М? — а вот Шинсо отвлекаться от процесса не спешил: аккуратно подул на лак и вытянул ладонь с рукодельным насекомым, оценивая результат: — Только не говори, что мы забыли что-то купить. — Почему именно психиатрия? — теперь он замер и, отложив свою поделку, обратил на Изуку нечитаемый взгляд, явно ожидая какого-то продолжения: — Без обид, но ты… не выглядишь как человек, который мечтает помогать людям справляться с проблемами с психикой. — Тут ты прав, спасателем я быть не хочу. А в психиатрию подался, как и многие, чтобы понять, как устроена собственная голова. Ну и, возможно, если я соберусь завести ребенка, эти знания помогут мне не пришибить его и самому не убиться. — Разве специалисту такого профиля не надо быть эмпатичным и тонко чувствующим? — А вот это как раз первое правило любого мозгоправа: не пропускать проблемы и эмоции людей через себя, иначе поедет крыша. Работа есть работа — клиенты платят, а мы копаемся в их головах, — он пожал плечами и как-то неопределенно глянул на товарища. — А если тебя все-таки накроет? — не унимался Мидория, в представлении которого до сего момента психотерапевты были чуть ли не волшебниками: все-таки работают не с чем-то физически сломанным, а с душой. — Тогда пойду к своему коллеге на терапию. Такой вот Уроборос, — едва заметно улыбаясь, он вернулся к своему творению, оставались последние штрихи, — Как тебя занесло на дефектологию? — Ну… — тут Мидория замялся, почему-то ощущая себя рядом с Шинсо совсем зеленым юнцом, у которого желание всех спасти застряло в одном месте, — У меня в детстве была тетрадка, где я описывал всех своих знакомых, как… ну… подопытных? Расписывал их сильные и слабые стороны, пытался выявить, как особенности их характера выражаются во внешности и поведении… некоторым, кто казался совсем слабым и беззащитным, пытался помогать, защищая от хулиганов. Потом, честно сказать, сам же от них получал, но был доволен тем, что оказался полезен. А в психиатрию просто побоялся пойти, да и вступительные там гораздо сложнее, — он привычным неловким и нервным движением почесал затылок, — Поэтому решил, что буду работать там, где «поломки» очевидны. Внезапно Шинсо тихо, но искренне засмеялся, с прищуром поглядывая на Изуку так, словно только что обнаружил в нем давно потерянного брата-близнеца. Тот чуть не поседел, ожидавший какой угодно реакции, но явно не того, что сейчас видел и слышал. Все-таки не стоило делиться с новым знакомым постыдным воспоминанием о тетрадке; об этом знала только мама, и недавно узнал Айзава, который в ответ лишь потрепал по волосам и шутливо спросил: «И что же интересного ты написал там обо мне?». О нем Мидория писал в другой тетрадке, но о ее содержимом слепцу знать точно не стоило. — Забавно, — наконец заговорил Хитоши, — я занимался ровно тем же самым, только у себя в голове, никуда не записывал. — Действительно… забавное совпадение, — пробормотал Изуку, параллельно пытаясь найти на что уронить взгляд. Смотреть на товарища все еще было немного стыдно. Спустя несколько мучительно долгих секунд сбоку послышалось шуршание одежды — Шинсо взял со стола две банки энергетика, одну из которых протянул Мидории. Во взгляде его не было и тени насмешки, лишь искреннее веселье. — Выпьем? — Но это даже не алкоголь, — внезапно для себя запротестовал Изуку, окончательно запутавшийся в происходящем. Такая резкая активность со стороны Шинсо казалась чем-то из ряда вон выходящим, — У тебя хоть тост есть? — Распитие спиртного на территории общежития запрещено, — наигранно монотонно процитировал он устав, — А выпьем мы за то, что нет здоровых людей, есть недообследованные. Даже мы с тобой, как выяснилось, не совсем адекватны, — на этих словах они чокнулись и выпили. Хотелось бы студентам перейти с энергетиков на что-то покрепче и продолжить творить, обсуждая будущие профессии, однако времени оставалось совсем немного — Мидории пора было собираться. Все материалы решено было оставить у Шинсо, все равно следующая встреча была запланирована на завтра. Домой он добирался в некой приятной прострации, чуть не забыв на выходе студенческий. Вечер вышел замечательный: работа над проектом кипит, а это значит, совсем скоро можно будет порадовать Шоту, и, подумывал Изуку, наверное, все же стоит подарить ему еще и плюшевого кота — будет сочетаться с его футболкой. *** На второй день он явился на место встречи — ко входу общежития UA — даже раньше, чем его жилец, ожидание которого казалось вечностью, хотя не заняло и десяти минут. Мимо него туда-сюда сновали студенты; в некоторых он признал своих знакомых, которым приветственно махал рукой, но ближе не подходил — его цель не они. Когда же в поле зрения попала знакомая фиолетовая макушка, несколько возвышающаяся над всеми остальными, он глубоко вздохнул, сбрасывая напряжение. Наконец-то. Всю первую половину дня Мидория не мог усидеть на одном месте и сконцентрироваться на занятиях: во-первых, утром он получил голосовое сообщение от Айзавы-сана, на которое обещал подробно ответить вечером — тот спрашивал, все ли у него в порядке и желал удачного дня, во-вторых, после пар его ожидала творческая деятельность в приятной компании. Поэтому, что от дома до университета, что от университета до места встречи с Хитоши он практически летел. Правда, увидев его поближе, сразу подумал, что, наверное, зря прицепился к человеку со своим личным проектом. Выглядел Шинсо так, будто прошел войну и стихийное бедствие одновременно. Темные круги под глазами стали еще гуще, над укладкой волос он даже и не думал, поэтому яркие недлинные пряди спадали на бледное лицо, а мешковатая одежда была смята. Шел он, еле переставляя ноги, ни на минуту не переставая зевать; в руке болтался почти прозрачный пакет, судя по содержимому которого, есть студент совершенно не собирался — лишь заправлять «полный бак» таурина. Вместо приветствия он лишь махнул рукой и жестом показал следовать за ним. — Шинсо, у тебя все хорошо? — все же решился задать вопрос Изуку, пока они в гробовой тишине шествовали до комнаты. — Сейчас все увидишь, — прозвучало многообещающе, вот только… в каком-то негативном ключе. Что ждало их за тонкой дверью? Расчлененный труп? Повесившийся сосед? Нашествие тараканов? Что такого могло произойти за ночь и утро? Однако, ответ на первый вопрос оказался куда интереснее. Едва Мидория переступил порог, взгляд его зацепился за множество ярких пятен, выбивающихся из общей цветовой гаммы. Все поверхности: стол, подоконник, книжные полки на стенах, обеденная зона — все было уставлено рукодельными бабочками разных цветов и форм. Цветные крылышки сверкали в лучах дневного солнца, отбрасывая блики на стены. Он еще раз оглядел помещение, напоминавшее теперь какое-то цветочное поле, хотя еще вчера вечером здесь можно было разглядеть лишь пятьдесят оттенков бежевого да темное пятно небольшого ковра между койками. Сверкая глазами, Мидория обернулся к Шинсо, старательно делающего вид, что это все не его рук дело и он не имеет никого отношения к происходящему. Ей богу, как четырехлетний мальчишка перед строгим воспитателем. — О, Шинсо, ты перешел на лепидоптерологию? — недоумение сменилось озорным настроем. — Боже мой, как ты догадался? — он переступил с ноги на ногу и скрестил руки на груди, — В общем, когда ты ушел, я подумал, что хочу сделать еще пару бабочек чисто для себя, и немого увлекся. Понял, что наступило утро только когда лак закончился. Потом еще и на пары пришлось идти, проспав ровно ноль часов, — под конец он снова сделался недовольным. — И сколько же бабочек ты в итоге сделал? — Изуку старался не хихикать, прикрывая рот рукой, однако интонация и сощуренные глаза его выдавали. — Восемьдесят семь, — не без гордости продекларировал Хитоши, — Половина из них будет отпугивать тараканов, а вторую половину, так уж и быть, отдам тебе. — Но мне нужно всего штуки три, — протестующе замахал руками Мидория, — Куда мне столько? Старший товарищ, оскорбленный таким наплевательским отношением к его времени и нервам, вложил максимум недовольства во взгляд и голос: — Мидория, я всю ночь делал этих сраных бабочек, поэтому не смей разбивать мне сердце своим отказом и прими их, — привстав на цыпочки, он навис над ним подобно титану и посадил в кудрявые волосы пару искусственных насекомых. На прядках тут же отразились цветные пятнышки, — Кстати, мои поздравления, теперь ты лесная фея. Хотелось бы показаться Айзаве-сану в таком виде, — грустно пронеслось в голове, — Интересно, он бы оценил? Благо, уйти в дебри тоскливых мыслей, не дал Шинсо, призвавший готовиться к работе. Расположились они так же, как и в прошлый раз — на полу. Сегодня им предстояло сделать объемные иллюстрации из самозатвердевающей глины. Технология, на самом деле, проста: раскатать из нее тонкий прямоугольник, сверху положить трафарет и по нему канцелярским скальпелем вырезать очертания изображенных на рисунке объектов. Потом дождаться, пока глина высохнет и собрать готовые «странички» вместе. Изначально Мидория подумывал вырезать картинки на прямоугольных кусках плотной резины, но в этом случае могли возникнуть проблемы: необходимо было бы делать все идеально с первого раза, либо после каждой ошибки начинать сначала. Глину же можно перемять обратно, если что-то не получилось. А еще она более приятна наощупь, и ей можно придать любую текстуру подручными средствами. Да, он учел абсолютно все и даже больше. Потому что подарки для близких должны быть безупречны. На фон они снова поставили фильм, на этот раз детектив; Шинсо собирался вырезать изображение классической новой многоэтажки, а Мидории досталась станция метро вместе с вагоном поезда. Он хотел хотя бы так показать Айзаве, с чем тот сталкивается почти каждый день, но что до конца не осознает. Раскатывая глину и прикладывая к ней бумагу, он одним глазком следил за происходящим в киноленте, и у него вдруг созрел вопрос: — Скажи Шинсо, какого пациента с практик ты запомнил ярче всего? — он поглядывал на будущего психиатра, пытаясь отследить его реакцию: разозлится или напряжется? Вдруг, там с ним произошло что-нибудь травмирующее? Тот, ни на миг не отвлекаясь от своего рукоделия, начал рассказ, но звучал при этом так, словно лекцию про интересные и немного трешовые случаи в истории медицины зачитывает: — Это было на самой первой практике: нас, естественно, отправили в простой государственный психдиспансер. В основном там были люди в… тяжелом состоянии, не осознающие или не помнящие себя, люди в глубоких стадиях зависимости и подобные; в двух словах — тоска смертная. А потом к нам привезли полностью слепого мальчика лет двенадцати-тринадцати, уже не помню; в общем, у него начала развиваться шизофрения, потому что его мать и тетушка очень активно и долго убеждали его, что взамен зрения вселенная дала ему экстрасенсорные способности, — он прервался, чтобы сделать глоток энергетика, — Если объяснять на пальцах, человеческий мозг не терпит пустоты, и стремится ее чем-то заполнить, а уж когда мальчика, слепого как крота, убеждают, что он может «видеть» то, что недоступно другим, и слышать потусторонние голоса… Действительно велик риск, что у ребенка поедет крыша. — Ужас какой… — пробормотал Мидория, походу рассказа совершенно забыв о своем творении, — И что в итоге стало с тем мальчиком? — Не знаю, — спокойно ответил Хитоши, — Но я застал то, как он иногда впадал в буйство: мог начать носиться по палате, естественно, собирая лбом все углы и жесткие предметы, мог напасть на других пациентов, а еще разок пытался перегрызть себе вены. К этому моменту Изуку сидел ни живой ни мертвый, пребывая в совершенном шоке от столь обыденного тона и ледяного спокойствия, с которым собеседник рассказывал о такой жути. Нет, сам он точно и дня работы в этой сфере не выдержал бы. Бедный ребенок. И сколько в мире еще таких же — не имеющих шанса на выздоровление, ставших опасными для общества и, в первую очередь, для самих себя. Но больше всего его напугало другое. Настолько напугало, что дыхание участилось, а сердцебиение стало скачущим; интересующий вопрос застрял в горле — было жутко узнать ответ. Комната внезапно начала куда-то уплывать, а пол показался зыбучими песками, утягивающими в глубины кошмаров. — А у взрослого слепого может возникнуть подобная проблема.? — все же решился заговорить ставший бледным как мел Мидория, находящийся где-то на грани между жуткими мыслями и реальностью, уже во всех красках представив, как в один из дней Айзава-сан вдруг сообщит ему, что «видит» что-то или слышит голоса мертвецов. Вообразил себе и то, как будет рыдать на коленях у крыльца закрытого учреждения, осознавая, что оставляет там своего близкого человека навсегда. — Эй, расслабься, — обеспокоенно взглянул на него Шинсо, потрепав за плечо, — Слепорожденным шизофрения, в принципе, не грозит, у них по-другому устроен мозг. К тому же, я забыл упомянуть, что в этом вопросе важна наследственность. Так что считай, что у твоего Айзавы иммунитет, — он еще раз хорошенько встряхнул младшего товарища, чтобы тот наконец пришел в себя и престал параноить по чем зря. Когда до Изуку окончательно дошел смысл сказанного, он ощутил свалившуюся с души гору. Очертания пространства вокруг вернулись в нормальное состояние, дыхание наконец стало выравниваться, а сердце перестало отбивать предсмертные ритмы. С ним все в порядке. С ним все будет хорошо. Самое худшее уже случилось много лет назад. Шинсо все еще крепко держал его за плечи и с недоверием заглядывал в глаза, будто он опытный врач, а напротив него смертельно больной пациент, утверждающий, что за минувшую ночь излечился простой молитвой. Еще несколько минут они сидели в напряженной тишине, пока Мидория не начал ненавязчиво выбираться из стальной хватки своего «врача». Хитоши его отпустил, но продолжал каждые пару минут поглядывать в его сторону; они все еще сидели в нервной тишине — фильм так и остался на паузе — в голову же будущего дефектолога снова, как и вчера, проникла одна мерзкая мысль. Назревающее осознание того, что он на самом деле отвратительный человек. Почему его ввергла в такое состояние мизерная вероятность того, что психика Айзавы может сломаться? Потому что они друзья? Близкие люди? Потому что он за время знакомства привязался к слепому и испытывает к нему теплые чувства, а потому боится потерять? На краю сознания Мидории снова кто-то скребся и шептал гадости, признать которые правдой было для него смерти подобно, ведь это разрушило бы абсолютно все, во что верил и что о себе знал. Тебе просто нравится ощущать контроль над тем, кто заведомо слабее и уязвимее тебя. Тебе хочется, чтобы слабый зависел от тебя. Вспомни, что ты почувствовал, когда узнал, что он ждет тебя каждый вечер, — тебя распирало от осознания, что хоть кто-то цепляется за тебя. Потерять контроль над объектом своей опеки — вот твой самый главный страх. — Нет! Неправда! — орал Мидория сам на себя в собственной голове, внешне оставаясь недвижимым и тихим, — Айзава-сан мой друг, мой близкий человек. Переживать за него — нормально, и радоваться его взаимно теплому отношению тоже нормально! Чудовище, иначе назвать этот внутренний голос он не мог, мерзко захихикало, и голос его словно реальный, эхом раздавался по всему черепу, стучал кровью в висках. Лишал здравого рассудка. Да, нормально… Как нормально, наверное, и то, что ты ищешь в его касаниях своего ушедшего папашу-психопата? Именно поэтому, пока он безопасен, хочешь к нему прирасти, но стоит ему показать себя как человека, тебя всего трясет от страха. Ты всего боишься, потому что сам конченный слабак. — Неправда! Никакой я не слабак! Отец не был психопатом и нигде и ни в ком я его не ищу! И я знаю, что Айзава-сан не сделает мне больно! — он чувствовал, что скоро охрипнет, хотя в реальности ни проронил ни звука. Мидорию уже начинало подташнивать, вся его кровь будто прилила к голове, которая теперь ощущалась как арбуз, скинутый с девятого этажа — ему казалось, что мозг скоро лопнет и вытечет через нос и глаза. — Я тут подумал, может, добавим кроме объема еще и запахов? — вопрос Хитоши ощущался как непонятный сумбурный шифр, отправленный из другого измерения, а звук его голоса сливался с грохотом собственного сердца в голове. — Схожу умоюсь, — смог выдавить Изуку спустя, кажется, целую вечность. Он еле поднялся на негнущихся ногах, одной рукой сжимал футболку на груди слева, а второй попытался вцепиться в стену, как утопающий в соломинку. — Мидория, с тобой все в порядке? — поднялся к нему Шинсо, — Сходить с тобой? — Н-нет… Нет, не нужно, — между вопросом и ответом снова проскочила вечность. Он отмахнулся от чужих рук, все еще тянувшихся к нему, чтобы в случае чего поймать. В коридоре, до которого Мидория еле доковылял, легче не стало — невозможно было скрыться от внутреннего Я, просто хлопнув легкой дверью. Пространство снова плыло: то сужалось в одну бесконечно маленькую точку, то расширялось до состояния, когда его становилось невозможно воспринимать. Пол под ногами гулял, а от вида нежно-зеленых стен, должных, по идее, успокаивать, наоборот еще больше тянуло блевать. Путь до раковин и душевых казался лабиринтом, который, очевидно, спроектировал настоящий садист, однако Мидория не был бы собой, если бы его не преодолел. Это оказалось бессмысленно: в зеркале он видел не привычного себя, а рябящее размытое пятно с рваными краями. Да что же с ним такое?! Сильный кулак впечатался в стеклянную поверхность, пустив по отражению сетку трещин; тысячи мелких осколков попадали в раковину. По костяшкам потекла горячая кровь; холодная вода не помогала, а лишь усиливала ощущение, что он провалился под лед и тонет в невиданном болоте. Какое жалкое зрелище. — Отстань… — прохрипел Мидория, глядя на алые капли, падающие с рук и разбивающиеся о пол. Последнее, что он успел услышать перед тем, как потерять сознание: топот ног, два чужих голоса и немного отрезвляющий удар головой о мертвенно-холодный кафель пола. Потом была лишь темнота.