Вижу тебя

Погаснет в окнах свет,

И пусть пройдут года.

Я буду здесь с тобой

Всегда, всегда, всегда.

Замедлив жизни бег,

Проникнет в дом заря.

Я буду здесь с тобой

Всегда, всегда, всегда.

Proshay — Всегда

В повседневной жизни Айзавы Шоты имелись две радости и одна необходимость. Одна радость была чрезмерно громкой, порой раздражающей, похожей на огромный костер, жар от которого чувствуешь, даже находясь в километре от него. Вторая радость представляла собой нечто тихое, спокойное и теплое, будто уменьшенное в миллионы раз солнце, которое хотелось сжать в ладонях и, спрятав ото всех, тихонько поглядывать на него сквозь щель между пальцами. А необходимость поднимала его по утрам несколько раз в неделю, вынуждала собирать длинные волосы в неудобный пучок, стягивающий кожу головы; вынуждала брать в руки бритву и приводить себя в «божеский вид» — после этого ритуала у него на лице обычно появлялось несколько небольших ранок; вынуждала натягивать на себя слишком много лишних слоев одежды и выходить в недружелюбный мир. Этапы подготовки к выходу не менялись уже лет двадцать. Заученные с самого детства ритуалы давно не требовали активного мыслительного процесса, однако порой Айзаву странным образом успокаивало проговаривание всего, что он делает. Гель для душа «3в1» на полке сзади на уровне груди, кран спереди на уровне бедер, мочалка там же. Холодная справа, горячая слева, — на автомате бормотал он едва слышно. Зубная щетка в стаканчике на раковине справа. Моя левая, Ямады правая. Зубная паста левее стакана. Фен в шкафу на нижней полке. Чуть ниже уровня груди. Шаг влево, два шага вперед — розетка — горизонтальная. Струи горячего воздуха приятно согревали мокрые голову и шею, отчего еще больше хотелось спать. Резинка на тумбочке слева, рядом с зарядной станцией для телефона, если ее там нет, в выдвижном ящике лежит еще несколько штук, расческа чуть правее, — пытался наощупь отыскать тумбу. Пена для бритья на полочке в ванной справа, бритвы в стаканчике слева. Если закончились, новая упаковка в шкафчике слева. Нанести, размазать, провести лезвием, — прокручивал в голове он, пропуская черные пряди сквозь пальцы. Швы всегда на внутренней стороне одежды, этикетки всегда сзади. Колются, — невольно шептал он, натягивая джинсовые штаны и водолазку с высоким горлом, которое было необходимо дважды подвернуть наружу. Носки, — Шота каждый раз надеялся, что ему повезло выбрать одинаковые. От спальни до прихожей семь шагов, входная дверь прямо, за два шага до нее маленькая ступенька вниз, верхняя одежда висит на крючках слева, полка с обувью ниже. Кожаная куртка, в кармане которой покоился футляр с темными очками, была приятной на ощупь — чуть прохладнее, чем вся остальная одежда, но ощущалась тяжелой, как и привычные высокие ботинки. Айзава подхватил трость, стоящую справа от выхода, накинул на плечи рюкзак со всем необходимым — самый простой, с одним отсеком на вечно заедающей молнии и с одним внешним карманом — и вышел из квартиры. Шота не хотел признаваться себе в этом, но факт оставался фактом — он отвык выбираться на улицу в одиночку. Очки ощущались на лице мертвым грузом, а постукивания металлического наконечника трости раздражали чувствительный слух. Стук-стук-стук. Пятнадцать ступеней вниз, поворот направо и еще пятнадцать вниз. Металлические перила неприятно холодили сухую ладонь. Ему не пришлось бы мириться с этим дискомфортом, если бы с утра его не разбудил звонок: срочно вызывали на работу. Клиент пожелал именно его, Айзаву, в качестве мастера. Стук-стук-стук. До выхода из двора четыреста восемьдесят пять шагов, по пути нужно дважды взять левее, потом направо — на главную улицу. Четыре тысячи двести восемьдесят шесть шагов до студии, восемь ступенек вверх. Весь его мир состоял из направлений движения и чисел. И Шоте еще повезло найти работу относительно недалеко от дома: не было нужды пользоваться общественным транспортом на постоянной основе. Район хоть и считался не самым престижным, но все необходимое было в шаговой доступности — словно родители при покупке квартиры уже знали, какой ребенок у них будет. У студии он закурил, отточенным движением выудив зажигалку и сигарету из пачки. Откуда-то сверху доносился щебет птиц, перемешивающийся с отдаленным рычанием двигателей машин и противным писком светофоров. Пальцы привычно обожгло; Шота затушил окурок о стену и убрал обратно в пачку. Стук-стук-стук. Толкнул тяжелую дверь; над головой послышался металлический перезвон; в нос ударил аромат жасмина и эфирных масел; под ногами почувствовалась гладкая плитка. — Доброе утро, Айзава-сан, — донесся до него приятный девичий голос откуда-то со стороны стойки администратора, — Извините, что пришлось вызвать Вас в выходной… — Доброе, Хагакурэ. Не извиняйся, не ты же записалась ко мне, игнорируя график, — он едва слышно усмехнулся, и уже из-за спины до него долетел облегченный вздох. Тору Хагакурэ недавно начала подрабатывать в салоне в первой половине дня, а вечерами училась. Остальной персонал по-доброму подшучивал над ней, называя Невидимкой из-за тихого голоса и миниатюрности. Мастера утверждали: когда Тору сидит за стойкой, ее там будто и нет. Айзава во всех этих подтруниваниях участия не принимал — для него все люди были невидимками, вне зависимости от комплекции, а чувствительный слух слепца мог уловить даже самый тихий шепот. Хагакурэ никогда этого не говорила, но Шота чувствовал, что она ему благодарна. Раздевалка была погружена в спокойную тишину. Он прошел к своему шкафчику, самому дальнему; поверхность его покрыта лаком, но текстура дерева все равно ощущалась. Айзава быстро, как мог, переоделся в униформу — свободные хлопчатобумажные брюки и футболку — тщательно вымыл руки и вышел обратно в холл. — Айзава-сан, — вновь послышалось рядом, — Клиент уже заждался. Он в седьмой комнате, — Тору практически пискнула. — Уж если многоуважаемый клиент пожелал видеть именно меня в мой выходной, то ничего страшного — пусть наслаждается тишиной и запахом жасмина чуть дольше, — Шота двинулся вглубь коридора, отчитывая шаги от стойки. Раз. Два. Три. Рабочие кроксы противно скрипели о плитку. Два коротких стука в дверь, чтобы обозначить свое присутствие. — Здравствуйте, приношу свои извинения за долгое ожидание, — монотонно выдавал Шота как по скрипту, — Меня зовут Айзава Шота, сегодня я… — Боже мой, Стерка, я уж думал, успею состариться и умереть в ожиданиях, — знакомый до боли, въевшийся на подкорку, четко поставленный голос с такими родными интонациями — как маяк в бесконечной мгле, — Надеюсь, я еще не начал седеть… — Да плевать, — язвительно отозвался слепец, подойдя ближе и дернув друга за прядь гладких и ухоженных волос, — Ты хоть седой хоть лысый продолжишь меня донимать. — Вообще-то, это называется «преданность». — Это называется «заноза в заднице», — фыркнул Айзава, доставая из шкафчика, стоящего в трех шагах от кушетки, полотенца и сильно ароматизированное масло, — Забыл, где я живу? Не мог просто в гости прийти? Я сегодня выходной, вообще-то. — Знаю я, что выходной, не ворчи. Уже договорился с милой Хагакурэ, что заплачу за сеанс в три раза больше, — Ямада зашуршал одеждой, — Я готов, Стерка, на ближайший час я весь твой, — игривость в его тоне раздражала. — Тон смени, я тебе не шаболда, — Шота никогда не терпел подобные вольности от клиента, даже если это его лучший друг, — Давай падай спиной кверху, ходячий рупор. — Я так скучал по твоей язвительности и ворчливости, ты не представляешь, — Хизаши сиял, как начищенная сковородка и очень жалел, что Айзава этого не видит. Впрочем, по его голосу все было и так понятно. — Не могу сказать тебе того же, — Шота нанес пахнущее какими-то травами масло на спину друга и начал медленными плавными движениями разогревать мышцы, — Почему все-таки в салон меня выдернул, а не просто завалился ко мне домой? — Кто же виноват, что ты отказываешься мять бока людям по дружбе? — лепетал уже разомлевший Хизаши, — Захотелось встретиться с тобой как с профи. В ответ на это Айзава лишь хмыкнул и продолжил мягко разминать чужие плечи, попутно оглаживая линии вдоль позвоночника. Он действительно был профессионалом, настоящим мастером своего дела, и, что еще важнее, ему это нравилось, хоть Шота никогда и не думал, что при всей своей нелюбви к людям станет с ними работать. А еще это был один из немногих видов деятельности, где глаза совсем не нужны. Умение слышать человека рядом — да, терпение — да, выносливость и сильные руки — да, но не зрение. Айзава работал здесь уже десять с лишним лет и даже смог «завоевать сердца» — как это называл Ямада — нескольких людей, которые все это время с самого первого посещения записывались исключительно к нему. — Как прошла поездка? — внезапно прервал тишину слепец, понимая, что следующие 45 минут надо будет всеми силами отвлекать друга разговорами. — Замечательно, — находясь уже где-то на грани нирваны, отвечал Хизаши, — Штаты — это нечто. Ты совершенно зря отказался от путешествия. — Я бы не выдержал две недели пребывания рядом с тобой на расстоянии вытянутой руки. А еще я привык спотыкаться на улице о бордюры, а не о бездомных, — слепец нанес на кожу друга еще масла и размял руки, словно готовясь к драке, — Как отец? — Он в поря-я-я-я-ядке! — внезапно взвизгнул Ямада, когда Айзава перешел от простого разогрева мышц непосредственно к работе, — Шота! Давай как-то нежнее! — он внезапно вспомнил, почему клиентов Айзавы еще называли его жертвами, и, почувствовав ментальное родство с гусеницами, попытался уползти со стола, но был придавлен сильными руками заметившего этот маневр массажиста. — Лежать, не двигаться, — тоном профессионального истязателя пригрозил Шота, — Ты рассказывай-рассказывай, не отвлекайся, — и вновь надавил большими пальцами на скованные от сидячей работы мышцы.

***

Погода была прекрасная: теплые лучи закатного солнца озаряли парк, делая реальность похожей на какой-то сказочный пейзаж. Хизаши полулежал на той самой скамейке, где впервые встретил Айзаву: это было их традиционным местом встречи. Рядом валялся рюкзак, на дне которого покоились две бутылки рамунэ и сэндвичи, и, в целом, это мог бы быть замечательный день, если бы не одно «но». Разбитая губа адски саднила, несмотря на то что парень прижимал к ней пакетик со льдом, уже начавшим таять, к слову. Ямаде не терпелось наконец встретиться со своим слепым — пусть случится хоть что-то хорошее за сегодня. Но он пришел сильно раньше назначенного времени, а его лучший друг слишком пунктуален. Телефон весело пропиликал СМС-кой от матери: «Хизаши! Немедленно вернись домой и извинись перед Такахаси-саном. Он прав, ты действительно выглядишь слишком вызывающе». Следом за этой пришла вторая: «И вообще, мне очень не нравится, что ты постоянно пропадаешь непонятно где. Не дай бог узнаю, что ты на наркотики подсел». Ямада раздраженно цыкнул и выключил звук. Этот Такахаси-сан остался у них на ночь уже пятый раз за месяц — хуёво — есть риск, что он станет его полноценным отчимом, а не просто маминым ухажером. В таком случае придется насовсем переехать к Айзавам. Откинувшись на спинку скамейки, парень устало глядел на огромный огненный шар, скрывающийся за горизонтом, когда услышал приближающиеся постукивания. Наконец-то. На сиденье рядом с ним плавно опустился слепец, не заметивший его присутствия; тогда Хизаши, стараясь не издавать ни одного лишнего звука, поднес руку к чужой шее и приложил к ней так и не дотаявший лед. — Мать твою за ногу! — возопил Айзава, мгновенно подскочив, а заливающийся громким смехом Ямада получил тростью по животу, — Ты совсем охуел? — Прости-прости, — он подошел к другу и в примирительном жесте положил руки ему на плечи, — Это было в первый и последний раз. Просто мне именно сегодня было жизненно необходимо услышать твои возмущенные крики, — и внезапно крепко обнял своего слепца, отчаянно сжимая пальцами черную куртку и внезапно чувствуя, как чужая рука нерешительно мягко опустилась на его собственные лопатки. — Что-то случилось? — монотонный голос вдруг дрогнул. Айзаву сложно было назвать эмпатичным, но, когда лучший друг вцеплялся в него столь отчаянно, как утопающий в соломинку, даже ему становилось понятно, что что-то не так. — Как обычно, — но звучал Ямада не как обычно. — Опять с матерью поругался? — Не с ней, — слепец почувствовал, как Ямада помотал головой у него на плече. От него пахло привычным цитрусовым шампунем и еще чем-то сладким, — С мужиком ее. Который к нам зачастил в последнее время, я тебе про него рассказывал. — А что он? — Айзава ощутил, что друг потянул его к лавке, вынуждая присесть. — Этот мудила решил, что мой блонд, между прочим, самый натуральный, и пирсинг губ делают меня, цитирую, «грязным пидарасом», — слышать, что Хизаши ругается, было приятно. Пусть лучше материт весь мир, лишь бы не звучал так, словно вот-вот заплачет, — Мать с ним согласилась и потребовала, чтобы я снял железо и покрасил волосы в какой-нибудь темный цвет. — У тебя есть пирсинг? — внезапно прервал его Айзава. — Ты серьез… А, — он запнулся и потупил взгляд, — Прости. Прости, сегодня не день, а пиздень, и вообще, зря я про цвета начал. Знаю же, что ты не любишь говорить о чем-то видимом. И… — Все в порядке, — вновь перебил его слепец, — Дай посмотреть. Не успел Хизаши вставить хоть слово, как его лицо тут же оказалось в плену чужих ладоней, а по губам прошлись большие пальцы, задевая титановые колечки и свежую ранку, которая тут же отозвалась болью, отчего он едва слышно зашипел сквозь зубы. — Ты с этим мужиком еще и подраться успел? — мягко оглаживая чужие щеки, вопрошал Айзава. Его пустой взгляд мутных глаз был направлен куда-то выше головы товарища и ничего не выражал, а в голосе, напротив, слышалось искреннее беспокойство. — Типа того. Терпеть не могу, когда они берутся за мое перевоспитание. Шота отстранился так же резко, как и приблизился. Беседа больше не клеилась: он сам по себе не был особо разговорчивым, так еще и вечно болтающий обо всем и ни о чем Хизаши сейчас был явно не в настроении. Они замолчали и какое-то время сидели в напряженной тишине, нарушаемой шумом города, пока со стороны Ямады не послышалось шуршание чего-то бумажного. Слепец с интересом повернул голову в нужную сторону, пытаясь понять, что за упаковка может издавать подобный звук. Затем почувствовал, как чужие теплые ладони обхватили его пальцы и вложили в них нечто тонкое. Явно хрупкое и явно бумажное. — Что это и зачем? — ему это не нравилось, но он ощущал себя маленьким ребенком каждый раз, когда сталкивался с чем-то, чего никогда не касался и о чем не рассказывала мать. — Будешь пробовать курить, — решительно заявил Хизаши. В голосе его не осталось грусти, — Пачку, кстати, у этого мудака спер. Должна же от него быть хоть какая-то польза. — Так вот, что из себя представляют сигареты… — задумчиво бормотал Шота, аккуратно ощупывая новый для себя предмет; Ямада тихо хихикнул, умиляясь от вида друга-инопланетянина. — Давай помогу, — он просунул никотиновую палочку меж губ Шоты, чтобы тот ненароком не начал поджигать фильтр, и вновь обхватил его ладони своими, чтобы вместе чиркнуть зажигалкой и тем самым показать, как это делается. После он быстро закурил свою. Айзава, сам того не ожидая, вошел во вкус. Дым был приятно горьким и отдаленно напоминал по вкусу крепкий-крепкий черный чай. Слегка кружилась голова, но это скорее расслабляло, чем нервировало. И в этот момент весь мир, казалось, сузился до этой лавочки: солнце отдавало свое последнее тепло, рядом кашлял и плевался Ямада, ворчащий, мол, «какой человек, такие у него и сиги, надо будет купить нормальные», — и стало так хорошо и спокойно… Они еще долго просто сидели и молчали: Айзава прикрыл глаза и окончательно расслабился, несмотря на то что Хизаши положил голову на его плечо, и его длинные волосы щекотали ему нос. — Отец предложил мне переехать к нему, — вдруг обронил Хизаши абсолютно безэмоционально, будто это совершенно ничего для него не значило, но Шота знал, что это не так. Друг любил своего отца, они были на связи, невзирая на огромное расстояние; тот отправлял сыну весьма щедрые суммы, видимо, компенсируя свое отсутствие, — Но я сказал, что не могу, — помедлив, добавил парень. Айзава молчал. — Я подумал, — продолжил Хизаши, — Что не могу оставить тебя. Айзава знал, что отец Ямады развелся с его матерью, когда тому было всего пять, и уехал на родину, в Штаты. И теперь, когда лучший друг мог улететь в лучшую жизнь, слепец не знал, радоваться ему или биться в отчаянии: он хотел для Ямады лучшей жизни, он лучше всех знал, что тот ее заслуживает, но в глубине души до одури боялся, что Хизаши согласится на предложение любимого родителя — тогда он снова останется один. Шота возненавидел себя за этот страх, за это эгоистичное желание приковать близкого человека к себе. Но он взял всю свою волю в кулак и, проглотив рвущиеся наружу эмоции, ответил: — Ты не обязан оставаться в Японии только ради меня. Езжай к отцу — там в любом случае будет гораздо лучше, и не придется постоянно кусаться с матерью и ее ебырями, — Шота пальцами нашел предплечье друга и несильно сжал, — Семья важнее. — Ты тоже семья, — Ямада звучал тише, чем когда-либо, так что даже слепец едва его услышал, — Я привык, что отец далеко, а вот без тебя от тоски на стены полезу, — Айзава ни черта не видел, но готов был поклясться, что на лице друга сияет улыбка, — Ну и к матери твоей я привязался, — он усмехнулся, — И правда ощущаю, будто мы с тобой братья. Айзава устало приложился своим лбом к чужому и выдохнул: «Ты же сможешь переехать к отцу в любой момент, если передумаешь?». Ямада кивнул и прошептал: «Смогу конечно, но я не передумаю. А сейчас… Пошли домой?». Айзава лишь молча потянул его за собой. Как и всегда, они шли под руку друг с другом. К черту счет шагов, к черту трость и очки — сейчас у него есть человек, который не даст ему упасть; человек-маяк, прокладывающий путь в непроглядной тьме, и пусть он с ним не навсегда — не страшно. Шота не позволит себе привязать к себе Ямаду слишком сильно. — Кстати, что это за мокрая хуйня была? — Презик с водой. — Фу блять! — слепец попытался шарахнуться в сторону, но его удержали за локоть. — Шучу я! Просто пакет со льдом, чтобы губа совсем не распухла. Айзава бурчал что-то нечленораздельное, но явно ругательное, а Ямада смеялся и плакал, думая о том, что он действительно не одинок. Скоро они войдут в уютную квартиру, которая встретит их теплым светом, запахом мисо-супа и звонким голосом Айзавы-сан, спрашивающей, как у них дела в школе и чем они сегодня занимались. Только за ужином Ямада вспомнит о рамунэ, которые они забыли выпить, и будет извиняться перед Хибики за то, что не подумал о ней и купил только два. А она в ответ лишь посмеется и потреплет их обоих по волосам. Он будет уплетать суп за обе щеки, попутно разговаривая с матерью своего лучшего друга обо всем на свете, пока он сам лежит на сложенных на столе руках и мягко улыбается, не думая, что кто-то это видит. Айзава-сан, заметив это, тихонечко сфотографирует эту картину на телефон, а потом это фото будет висеть на холодильнике. Хизаши опять положит болт на личное пространство своего слепца и будет виснуть на нем весь вечер, а потом, может, ляжет спать вместе с ним, оплетя руками и ногами его костлявое сухое тело. Скажет, что любит его больше всех на свете, на что тот сначала фыркнет, а потом обязательно ответит: «я тебя тоже». А еще он подумал о том, что Айзава был совершенно не прав, поставив на себе крест и решив, что он для всех обуза и ни на что не годен. Ведь это именно он, тощий незрячий подросток, чьим языком любви была язвительность, подарил ему бесценное ощущение дома и душевной близости. Хизаши приходит в этот дом, зная, что его там всегда примут; помня, что в шкафу Шоты уже давно поселились несколько его футболок и домашних штанов, и что Хибики теперь всегда готовит на троих, помня о, как она шутливо его называла, «своем подкидыше». Айзава, спокойный как пульс покойника, клеймящий себя никчемным, стал его центром равновесия в вечно изменяющемся мире, и Хизаши искренне надеялся, что однажды его лучшему другу хватит смелости откинуть все свои необоснованные страхи и впустить в свое сердце человека, который подойдет ему как недостающий паззл в картине.