Дом лающего енота

Иногда Эдгару Аллану По казалось, что писать истории он умел всегда. Будто и пришёл в этот мир, сразу вооружённый стопкой блокнотов и целым арсеналом ручек, и в ту же секунду был готов написать свой первый рассказ. И до сих пор иногда По казалось, что все его истории были с ним с самого рождения, окружая будущего писателя тёплым облаком образов и смыслов, за которым изредка еле-еле брезжили тусклые лучи, проникающие из реального мира. Теперь же Эдгар был почти готов поверить, что эта разномастная галерея персонажей и огромные тома ненаписанных ещё сюжетов были гораздо реальнее, чем он мог представить себе. Кроме того, плоды его воображения были на редкость своенравны. Стоило По хоть немного дать слабину и ненадолго отпустить до этого туго натянутую нить повествования, как дело стопорилось. Слова не желали больше смирно стоять рядом в строчке, а буквы всем своим видом выказывали презрение. В такие моменты Эдгар почти сразу понимал, что допустил где-то промах. Его истории никогда не прощали подобных ошибок и даже за намёк на небрежность обходились со своим создателем жестоко. Иногда чересчур. Обиженные слова мгновенно утрачивали свой живительный мягкий свет, таившийся в каждой букве. Они покорно продолжали складываться в довольно-таки неплохие предложения, которые выстраивались в целые абзацы добротного текста. Но, чтобы они сделали это, По ради пары строк приходилось прикладывать столько усилий, сколько бы он обычно потратил на несколько хороших глав. Слова лились на бумагу чрезвычайно лениво, словно разнежившиеся на солнышке коты, и будто даже украдкой переговаривались между собой и тихонько посмеивались над глупым писакой, который вздумал их приручить. Внешне эти слова совсем не отличались от любых других и предложения из них выходили ничуть не хуже, но Эдгар всегда понимал, что с ними было что-то не в порядке. Эти слова устали, они будто были больны чем-то настолько серьёзным, что понемногу начинали утрачивать связь со всем живым. И после даже непродолжительной возни с такими словами По представлялось, что только что он всего лишь пытался сложить бездушный пазл из глупых неживых уже деталек, а тот всё никак не желал складываться. Вроде и все части пазла были на месте, вроде и писал Эдгар, как обычно влекомый твёрдой рукой вдохновения. Но слова были мёртвыми и больше не отвечали на его зов, не давали изменить себя так, как того требовала история. По никогда не боялся этого. Даже через усталость, тянущуюся мрачным шлейфом из реальной жизни, он всеми фибрами своей души чувствовал как бурлит в его груди упрямство, которое никогда не позволит сдаться, и как в голове дни напролёт копошатся мысли, вырастающие в новые истории. Ещё совсем крохами они начинали тихонько нашёптывать ему в уши свои маленькие секреты и терпеливо ждали момента, когда он возьмёт блокнот, чтобы явить их миру. Он всегда чувствовал в себе силы сделать это для них, но подводило иногда тело. Учёба нередко так изматывала Эдгара, что к вечеру, когда появлялась свободное время, которое он неизменно посвящал тому, чтобы дать жизнь новым историям, сил сесть за стол и даже просто подержать недолго ручку было чем-то из разряда фантастики. А уж провести ручкой хотя бы пару линий вообще было за гранью его возможностей. Тогда По, терзаемый горьким чувством вины, без сил опускался на кровать и в жалкие секунды, которые отделяли его от сна, воскрешал в своей памяти все дорогие его сердцу образы и старался успеть как можно дальше проследить их путь в своих будущих произведениях. Эдгара всё сильнее обнимало со всех сторон тёплое облако его историй и дарило спокойный и крепкий сон. Однако если такое повторялось изо дня в день, то некоторые детали, незначительные лишь на первый взгляд, а на самом деле игравшие важную роль в дальнейшем развитии истории, неизбежно ускользали из его памяти и уныло гнездились где-то на задворках сознания По, нахохлясь как мокрые курицы. Бывало, что Эдгар, едва засев за блокнот, мог буквально за секунды вспомнить необходимые детали. Тогда он обходился малой кровью, как обычно быстро втягивался в процесс и лишался сомнительного удовольствия снова почувствовать на кончиках своих пальцев мёртвые слова. Но если По не мог понять свою оплошность, они сразу же появлялись. Неслышно пробирались в его тексты и незаметно ставили палки в колёса, иногда полностью тормозя весь процесс. Но у Эдгара был свой собственный рецепт для воскрешения слов. Если он чувствовал, что они вдруг будто одеревенели, неизвестно где напрочь потеряв даже намёк на гибкость, По мучился ещё несколько абзацев, в тщетной надежде, что отгадка сама его найдёт. Когда же этого не происходило, он безжалостно наступал на горло собственной песне и захлопывал блокнот. Затем он наугад хватал первую попавшуюся в руки книгу и пропадал в ней как минимум несколько часов, получая так необходимую ему после долгой возни с мёртвыми словами подпитку чужими словами, в которых яркая тёплая жизнь била ключом. Тут главное было не переборщить. И вскоре, чувствуя, что голова уже пухнет от обилия новых слов, По обязательно выходил прогуляться, чтобы на свежем воздухе, который непременно выдует из его души остаток неживых слов, хоть немного отдохнуть. При этом в любую погоду Эдгара сопровождало щекочущее предчувствие скорой победы и немного преждевременная радость за историю и образы, населявшие её. А ведь самое сложное ещё было впереди. Возвратившись домой, По снова брал в руки блокнот и раскрывал его на случайной странице за пару листов до появления мёртвых слов. Вид собственных искрящихся жизнью слов наполнял его душу тихим ликованием, заставляя свободно скользить глазами по знакомым строчкам и внимательно впитывать в себя малейшие детали из прочитанного. И чем ближе он подбирался к месту, где всё пошло наперекосяк, тем сильнее ощущалась неправильность происходившего там, за бумажной преградой. По терпеливо вглядывался в каждое значимое слово, взвешивал его и беспристрастно оценивал. Прорыв наступал, когда ему начинало хотеться исправить прочитанное. Не кардинально, всего лишь кое-где добавить несколько слов или заменить пару не особо удачных оборотов на что-нибудь поточнее и полюбопытнее, а главное тёплое и живое. Правя текст, По вскоре добирался до последней строчки, уже точно зная, где допустил промашку, и сломя голову кидался всё исправлять. Из-под его ручки одно за другим выскакивали живые настоящие слова, одобрительно кивающие ему и покорно занимающие своё место в строю самостоятельно, признавая собственную неправоту и поражение. Возможно, даже раскаиваясь. Но По на последнее никогда особо не надеялся. Всё-таки своенравия этим ребятам было не занимать. Прямо как его Карлу, который иногда вёл себя так, будто всю свою совесть до последней капли милостиво одолжил своим собратьям-енотам. Ладно ещё, если Карл, никогда не испытывающий недостатка в еде, из чистой вредности периодически разживался на кухне чем-нибудь из продуктов По, хотя тот стабильно запирал все ящики и шкафчики. Это Эдгар ещё был готов понять и иногда даже и простить. Но, помимо этого, Карл от скуки мог сгрызть занавески или опрокинуть горшок с цветами. Его не нужно было дважды уговаривать побить посуду, порвать ковёр или запачкать следами перемазанных сладостями лап ни в чём не повинное зеркало. На такие проступки По тоже нередко закрывал глаза. Но если енот покушался на его блокноты, тут уж Эдгар был безжалостен. За подобную провинность Карл получал выговор, после которого По суетливо перепрятывал свои сокровища в новый тайник, попутно декламируя первые пришедшие в голову афоризмы на латыни. На шкодливого енота звуки мёртвого языка оказывали поистине чудесное действие – на время (очень недолгое) Карл становился будто шёлковый, добровольно прекращал свою вредительскую деятельность и затихал на плечах По на манер мехового воротничка – очень милого, пушистого, а главное не догрызающего рукопись, которую на следующий день нужно было отправлять в издательство. Эдгара это вполне устраивало, поэтому с енотом они жили душа в душу, лишь изредка укрепляя этот нерушимый союз раздражённой декламацией. Вот и в этот раз, едва завидев своего любимца, невозмутимо восседающим на обломках цветочного горшка, который тот только что самолично столкнул с подоконника, По вдруг понял, что ужасно соскучился по латыни. Он покачал головой, прогоняя странное ощущение, преследовавшее его с самого утра, подобрал с пола свой драгоценный блокнот и укоряюще сказал Карлу: -Quidquid agis, prudenter agas, et respice finem! -Подозреваемый, стойте! – слова полицейского были прерваны разъярённым шипением енота на разбитый горшок и немного на ненавистную латынь. Эдгар почувствовал, что у него дёргается глаз, и на секунду позволил себе зажмуриться. Затем обернулся к дышавшим ему в спину полицейским. -Я поеду с вами. Только уберу это и сразу поеду. Пожалуйста, подождите меня в коридоре! Неизвестно, что в конце концов убедило полицейских вернуться к двери – красноречие По или шипение Карла, перешедшее в недоброе урчание, но Эдгар получил возможность собрать осколки и вымести землю, разлетевшуюся по полу. Бодро орудуя шваброй, По не переставал сыпать афоризмами на латыни и лихорадочно соображать. Подозреваемый в убийстве! Он! Эдгар Аллан По подозревается в убийстве. Ему нужен адвокат? Ему нужен адвокат! Но он же не убивал? Ведь не убивал? Кого не убивал? А кто же убит? Или логичнее сейчас уже начать думать о том, кто убил? От неиссякаемого потока латыни Карл забился в угол. Эдгар сейчас совсем не возражал против того, чтобы уютно устроиться рядом со своим любимцем и выгнать взашей непрошенных гостей. Но рациональная часть его сознания понимала, что лучше поскорее уладить это недоразумение и вернуться к недописанной главе, пока енот не сгрыз весь текст нового рассказа. Поэтому По заставил себя накинуть пальто и, прихватив блокнот, отправиться следом за полицейскими, чувствуя себя так, будто ненароком угодил в одно из своих произведений.