Гладиус

«Он продумал всё с самого начала». Аристия, напряжённо покусывая губу, чувствует: ещё немного, и ноги предательски подкосятся. Каменная стена холодит ладони, когда она опирается на неё, позволяя служанкам поспешно развязать ленты платья. Шёлк тихо шуршит, сползая с плеч, словно сдаётся вместе с ней, но лишь внешне. — Оставьте меня. Голос звучит тише обычного, но твёрдо. Служанки не осмеливаются перечить. Оставшись одна, девочка закрывает глаза. Её терзает не страх опозориться перед стервятниками в дорогих мантиях, не их жадные до чужих падений взгляды — нет. Её гложет мысль о доме. О фамилии. О том, как легко одно неверное движение может запятнать честь, выстраиваемую поколениями. В груди вспыхивает резкая, обжигающая злость. Она резко мотает головой. Плевать. Сейчас не время для слабости. Не время волноваться попусту. Наоборот, она должна подготовиться и выйти на тренировочное поле, где уже дожидаются её возвращения. Карсейн де Ласс. Имя звучит в голове с неприятным отголоском. Юный наследник герцогского дома, к которому она прежде относилась с равнодушием, не удосужился подумать о последствиях. Его вызов сразиться на мечах — громко брошенный при свидетелях, дерзко кинутый леди из единой высшей фракции — уже разнёсся по толпе, как искра по сухой траве. Если бы он сказал это наедине… это бы не беспокоило так сильно. Слова юного де Ласса уже давно опечатались на публике, и теперь не остаётся иного выхода. Она не имеет права отказаться от предложения преемника герцога. Светское общество может придраться к малейшей оплошности, перекрутив вежливый отказ до оскорбления, объявляя о начале неприязни между семьями. Перед глазами всплывает его взгляд — острый, горящий, с тем самым невыносимым оттенком высокомерия. «Беспечный идиот», — мысленно шипит она. Он ненавидит её. И, кажется, даже не скрывает этого. Но и она больше не позволит ему помыкать собой. Ещё в детстве, когда ей едва исполнилось десять, она уже ловила на себе его холод, почти враждебность. А когда разнеслась новость о том, что она может стать наследницей… Будто масло в огонь. Общество не принимает подобного. Женщины не становятся главами рода. Нелепость, да и только. Так мыслят все, и всему виной патриархальное феодальное общество. Кейран и Аристия два года назад уже оповещали императора о своем предложении нововведения, предлагали изменить закон. Однако из-за чересчур сильного давления высшей фракции, а также ожидаемого шума аристократического сословия их просьба была отклонена до некоторых пор. Император обещал подумать над их предложением, но предупредил, что не станет ничего предпринимать, если в будущем Аристия не оправдает его ожиданий. Юная же Моник не надеется, что станет исключением в законе — она изменит сам закон. Миркан предоставил ей достаточно времени, до самого взросления, а до тех пор аристократия не будет знать ни о чём. Её устраивало. Но сейчас Аристия понимает, что её загнали в ловушку. В какой-то момент она возненавидела Карсейна де Ласса до глубины души. Затем вспоминает удивленные лица своих новоявленных знакомых, их шок и недоумение; вспоминает напряжённое лицо отца и до жути заинтересованное — сэра Аркинта. Недовольный взгляд герцогини на собственного невозмутимого сына; вопрос о разрешении продемонстрировать небольшой поединок; неожиданное вмешательство и разрешение самого императора Миркана. И тогда Аристия поняла — ситуация обернулась очень серьёзной. Девичьи ладони, сжатые в кулаки до такой степени, что образовались следы от ногтей, сейчас скрывают перчатки, волосы — собраны в хвост. Янтарные глаза горят решимостью. Ей предоставляют тренировочную форму, которое она примеряет, оставляя прекрасное платье забытым в руках служанок. Пусть шаги кажутся достаточно быстрыми, Аристия понимает, что начинает нервничать. Когда она выходит на тренировочное поле, воздух будто становится плотнее. Широкое пространство, утоптанная земля, запах пыли и металла. По краям — аристократы, собравшиеся в кружки, перешёптывающиеся, но напряжённые, как перед представлением. Ждут. Ждут зрелища. Среди них невозмутимо главенствует император Миркан, неподвижный, величественный, словно само солнце, и даже кронпринц Империи, Руфелис Камалудин Шана Кастина, холодный, отстранённый, как утренний свет. Даже Его Высочество, столь занятая и отстраненная личность, отлучился от дел, чтобы присутствовать на их с Карсейном поединке? Глубоко вздохнув, Аристия неохотно выходит из тени. С уважением склоняется перед Солнцем и Восходящим Солнцем Империи, приветствуя, и, уловив их кивки, шествует до поля, чувствуя на себе десятки взглядов — острых, оценивающих, жадных. Скрестивший руки на груди маркиз Кейран всегда отличался самообладанием, но, к её удивлению, на данный момент строгое лицо излучает одно лишь сожаление. — Мне жаль, Тия, — тихо шепчет мужчина, чей голос отдаётся виной. — Я должен был как-то повлиять на решение императора, но он остался непоколебим, — опускает руку на серебристую макушку в поддержке. — Дай мне знак, если придётся нелегко. Я немедленно остановлю поединок. Хочется, конечно, яростно отрицать, но с губ Аристии не вырывается ни звука. Только лицо украсила лёгкая, успокаивающая улыбка. Глаза же... будто пустовали. Понимая, что отец продолжит терзаться внутренними переживаниями, девочка крепко сжимает его руку: — Я не подведу тебя, папа. «Я не опущу честь нашей семьи». Девичья походка становится уверенней, в душе хлынет опасение. Она принимает от Кейрана предоставленный меч, ощущая знакомую тяжесть металла, и замечает призрачную улыбку отца. Разумеется, мечи выдают не деревянные, а из качественного сплава. Тия с удовлетворением проходится по лезвию, проходясь словно воспоминаниями минувших дней. В памяти всплывают тренировки, кровь, ссадины, бессилие. И её упрямство. За спиной сейчас стоит отец, её единственная поддержка в огромном, императорском дворце, но этого хватает с лихвой. Карсейн де Ласс, стоящий в напряженной позе с деловито скрещенными руками, молчаливо испепеляет её взглядом. Юношеское лицо не выражает каких-либо эмоций, обладатель красных волос явно находится в собственных мыслях. Его осанка как у человека, привыкшего побеждать ещё до начала боя. Аристия не проигрывает ему в зрительном контакте — она больше не будет терпеть да молчать. Вскоре уголок мужских губ, напряжённо сжатых ранее, дёргается вверх, и лицо сына герцога искажается в снисходительной гримасе. — Хм… — он медленно оглядывает её, задерживаясь на фигуре. — А в платье ты казалась безобиднее, не такой плоскодонкой, — лёгкая, почти ленившаяся улыбка. — Ошибся, выходит. Форма тебе идёт. Видно, что хотя бы держать меч умеешь. Пытающаяся сохранять хладнокровие Аристия сцепляет зубы. Из-за огромного расстояния услышать его могла лишь она, и столь возмутительная реплика, словно поднесенная загоревшаяся спичка, сжигает мигом всё хладнокровие. Неужели за минувшие два года мальчишка ни капли не изменился? Она недовольно проглатывает поток возмущения. Нахальный, невоспитанный… — Перед началом нашего поединка… — старается ровно и беспристрастно говорить она, — позвольте задать вопрос. — Попробуй, — лениво кивает он. — За что вы меня так ненавидите? Юный де Ласс на секунду замирает, а затем фыркает. — Ненавижу? — он склоняет голову набок, будто рассматривает её. — Не приписывай себе лишнего, — словно та выпаливает нечто смехотворное, он насмешливо разводит руками, отвернув голову. — Ты слишком много о себе думаешь. Усмехается, задумавшись. — Мне до тебя нет никакого дела. Трещина в напускном самообладании появляется резко, без предупреждения, как и нарастающий гнев. Аристия хмурится. — Тогда зачем этот бой? Вы предложили мне сразиться на мечах с определенной целью, — она крепче сжимает рукоятку меча. — Я хочу, чтобы Вы её озвучили. Чего Вы добиваетесь? — Ха… — короткий смешок. — Я дал тебе выбор. Он чуть наклоняется вперёд. — Но ты ведь не из тех, кто отказывается от сцены, верно? Считаешь, я не прав? Янтарные глаза вспыхивают. — Вы не правы! — Тогда докажи, — мгновенно отрезает он. — Мечом. Не словами. — Вы ничего не знаете, — голос Аристии внезапно прокатывается яростью, словно вспарывая густой, натянутый воздух между ними. Она чувствует, как под грудью болезненно сжимается что-то острое, почти незнакомое. Обида ли? Слова так и рвутся наружу, обжигая язык. Ей хочется высказать всё: без оглядки, без расчёта, без привычной холодной выдержки. Впервые не думать о последствиях, не взвешивать каждую фразу, как того требует дворянский этикет. Карсейн замирает. На долю мгновения. Он и сам не замечает, как его острые слова до этого срываются одно за другим, как плохо вложенные в ножны клинки. И только теперь, поймав её взгляд — не сломленный, но раненый — он невольно осекается. «Перегнул», — мысль приходит неожиданно. Он тихо цыкает языком, раздражённый… скорее собой, чем ею. — В таком случае, — он делает шаг ближе, сапог глухо отзывается о утрамбованную землю тренировочного поля, — докажи. Голос его снова становится ровным, но под этой ровностью — натянутая струна. — Докажи, что ты не пустой звук, — он склоняет голову, взгляд темнеет. — И, возможно, я сочту нужным забрать свои слова обратно. Карсейн делает короткий поклон, первым отдаёт почтения компаньону. Выверенный, как требует кодекс. Аристия отвечает тем же — безупречно, сдержанно. Но между ними уже нет прежней дистанции. Она ясно чувствует, что человек перед ней не просто холоден. Он презирает. И делает это открыто, почти демонстративно, словно испытывает её на прочность. И всё же… она понимает причину. В мире, где титулы покупаются влиянием, а честь часто служит лишь прикрытием для интриг, подобные, как она, кажутся подозрительными. Слишком упрямая. Слишком заметная. Слишком «удобная цель». Карсейн считает её одной из тех, кто стремится вырваться наверх любыми средствами. И потому не верит ни единому её слову. То, что маркиз Кейран готовит её в наследницы, остаётся тайной, запечатанной на уровне императорского двора. Слишком опасной, чтобы выпустить её наружу раньше времени. И именно сейчас эта тайна давит сильнее всего. Сам император и его приближенные лица, которым он безоговорочно доверяет, являются единственными свидетелями. Среди них те же самые герцоги Рут де Веритас и Аркинт де Ласс. Фракции должны оставаться в неведении, иначе образуется скандальный переполох. Сталь звенит. Поединок начинается. Первый выпад Карсейна стремительный, без предупреждения. Аристия уходит в сторону, позволяя клинку рассечь воздух там, где секунду назад была её шея. Лёгкое движение корпуса, скольжение ноги по пыли, и она уже в другой позиции. Зрители замирают. Выбор оружия — настоящий стальной клинок, а не тренировочное дерево — вызывает глухое волнение в рядах дворян. Это уже не демонстрация. Это проверка. Кейран не сводит взгляда с дочери. Рука его напряжена, будто он в любой момент готов вмешаться, нарушив любые правила. Прошло всего два года, но Миркан, несмотря на короткий срок, уже вознамеривался удостовериться в твердости их решения. Таким образом проверяя способности Аристии, которая в будущем, в зависимости от своей силы духа, сможет повлиять на административную систему Империи. Карсейн сужает глаза. Он атакует снова. Быстрее. Сильнее. Но… чуть сдержаннее. Он сам не замечает, как невольно смягчает удары. «Слишком хрупкая», — скользит мысль. Когда он атакует впервые, она едва удерживается на ногах, но не падает. И сейчас не отступает. Бездумно. Упрямо. Чёрт возьми, она действительно не собирается сдаваться, да? — Почему не отвечаешь? — бросает он, проводя очередную атаку, лезвие скользит по её мечу с резким звоном. — Или ты собираешься просто переждать? Аристия молчит. Только дышит глубже. Сдерживает. Читает. — Ха… — Карсейн резко усиливает напор, заставляя её отступить ещё на шаг. — Понял. Его губы искривляются. — Ты ждёшь, пока я сам остановлюсь. Удар. Ещё один. Быстрее. — Хочешь выглядеть благородно, не проиграв и не выиграв? Он наклоняется ближе, их клинки почти скользят вдоль друг друга. — Удобная позиция. Аристия сжимает рукоять сильнее. Он попал. Но не так, как думает. — Так и знал, — голос его становится ниже, почти вкрадчивым, но в нём слышится разочарование. — Ты просто показушничаешь, — он резко меняет траекторию удара. Сверху. С силой. — С самого начала… — замах, воздух свистит под клинком, — ты не была твёрда в своих намерениях! Резкий выпад, и два клинка сходятся в звенящей, почти роковой схватке, словно сама сталь откликается на древние законы чести. Искры вспыхивают и рассыпаются в воздухе, как крошечные звёзды над мраморным двором, где придворные, укутанные в тяжёлые плащи с гербами, замирают в напряжённом молчании. Соперники не отводят взгляда: их глаза сцепляются крепче, чем перекрещённые мечи. Карсейн коротко вдыхает, будто только сейчас вспоминает, как дышать. Его острые и резкие, словно стрелы, слова наконец достигают цели. Холод, которым Аристия прежде отгораживалась от него, исчезает без следа. Теперь она иная… не ледяная — пылающая. Карсейн замирает. Её янтарные глаза горят, как пламя факелов в сумрачных залах замка: ярость, решимость; что-то дикое, бесконечно живое. Этот огонь обжигает, проникает глубже, чем он ожидает, вытесняя привычную пустоту из его взгляда. Её аура непоколебимая и гордая, словно принадлежит не юной леди, а воительнице, воспитанной сталью и честью. И всё же её руки дрожат под напором его силы… дрожат, но не уступают. — Ни Ваши слова… — она внезапно улыбается. Тепло, искренне, без холодной учтивости. Карсейну даже кажется, что он слышит её сердце — быстрое, упрямо живое — и ощущает силу, несоразмерную её хрупкости. — Ни Ваши оскорбления, господин Карсейн, — продолжает она мягко, но твёрдо, — никогда меня не задевали. Она не сдвигается с места, даже когда его пальцы на рукояти предательски ослабевают. — Говорят, время меняет всё… — её взгляд становится глубже, тише. — Но иногда оно лишь раскрывает то, что всегда было неизменным. — Ты… — выдыхает он почти неслышно, и сам не понимает, упрёк это или признание. Мгновение, и взмах меча в сторону обрывает напряжение, словно перерезает невидимую нить между ними. Со всех сторон слышатся сдержанные вздохи дворян — смесь изумления и восхищения. Карсейн медленно отступает, шаг за шагом возвращая между ними дистанцию, и склоняет голову в почтительном поклоне — не формальном, а совершенно искреннем. Аристия отвечает тем же: её движение плавное, выверенное, как требует придворный этикет. Юный де Ласс не уходит. Он продолжает смотреть — долго, пристально, будто пытается прочесть в её лице нечто большее, чем позволяют слова. «У меня что-то на лице?..» — Аристия невольно касается щеки, смущённая столь откровенным взглядом. Юный де Ласс замечает данный жест, и его пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Она кажется хрупкой, почти прозрачной, как тонкий хрусталь под светом витражей. Слабой настолько, что одно неосторожное движение могло бы её сломать. И всё же… — Твоя стойка… — он прокашливается, возвращая голосу привычную уверенность, но в нём уже не прослеживается ни холода, ни презрения. На некогда недовольном лице появляется лёгкая, почти тёплая улыбка. — Она стала намного лучше. Я бы сказал… — его взгляд на мгновение задерживается на её руках, — ты больше не защищаешься. Ты сражаешься. Аристия не успевает ответить, как юноша стремительно разворачивается, легко, почти небрежно, и молча уходит, оставляя за собой лишь отзвук сказанных слов. «Что он имел в виду?..» — мысль не отпускает её, ведь до этого дня она никогда не демонстрировала своих навыков. Тогда… откуда он знает? Когда она подходит к отцу, он встречает её мягким, нежным взглядом, в котором читается неприкрытая гордость. Аристия смущённо улыбается, опуская ресницы. Что ж… похоже, сегодня она не просто выдерживает поединок. Она заявляет о себе.

***

Гул двора ещё не утихает — он катится под сводами, цепляется за каменные колонны, растворяется в шелесте плащей и тихих перешёптываниях знати. Над ареной висит напряжение, будто сама сталь поединка всё ещё звенит в воздухе. На возвышении, под тяжёлыми имперскими знамёнами, стоят двое — не просто отцы, но командиры, «мечи империи», прошедшие не одну кампанию плечом к плечу. Аркинт де Ласс выглядит так, словно только что вернулся с победного поля: глаза горят, губы тронуты живой, почти мальчишеской улыбкой. — Аркинт, ты сейчас светишься ярче факелов, — лениво замечает император Миркан, подпирая подбородок рукой. — Поделишься причиной? — А как же иначе, Ваше Величество? — герцог легко усмехается, не скрывая гордости. — Мой сын повёл себя как истинный дворянин. Ни тени грубости, ни намёка на унижение леди даже в разгар поединка. Это, позвольте заметить, редкость. Кейран, стоящий рядом, тихо выдыхает. Его лицо остаётся спокойным, почти непроницаемым, но в этом молчании нет холодности, лишь привычка сначала наблюдать, потом говорить. — Ты всегда умел находить повод для гордости, Аркинт, — произносит он ровно. — А ты — повод для сомнений, — тут же подхватывает тот, бросая на друга короткий, живой взгляд. — Признай, ты тоже доволен. Кейран не отвечает сразу. Его изучающий взор на мгновение уходит вниз, к арене, где ещё недавно стояла Аристия. — Она не отступила, — говорит он наконец. — Это важно. — «Не отступила»? — Аркинт тихо хмыкает. — Да она едва не прижала его. Я уж подумал, мне придётся объяснять, как мой сын проиграл дочери моего старого друга. В его голосе слышится весёлое поддразнивание, знакомое Кейрану не первый десяток лет. И всё же уголок губ маркиза едва заметно дёргается. — Если бы проиграл, ты бы не перестал этим гордиться, — спокойно отвечает он. — Разумеется, — без тени смущения соглашается Аркинт. — Это же означало бы, что ты наконец вырастил достойного противника. Между ними пробегает тихий, почти незаметный смех — тот, что понимают только люди, делившие один лагерь, один холодный рассвет перед боем. Император наблюдает за этим обменом с лёгкой усмешкой. — Забавно видеть, как два моих «меча» спорят не о войне, а о детях. — Это и есть война, Ваше Величество, — живо отвечает Аркинт. — Просто на этот раз… более изящная. — И более опасная, — добавляет Кейран тихо. Миркан слегка склоняет голову. — Насколько мне известно, твой сын, Аркинт, замечает то, что другие упускают, — император задумчиво смотрит на поле. — Он видит стойку, дыхание, центр тяжести… Возможно, он уже оценил потенциал твоей дочери, Кейран. Аркинт пожимает плечами, но в глазах появляется интерес: — Карсейн наблюдает. Всегда наблюдает. Он не бьёт вслепую — ни на поле боя, ни здесь. Если он вышел… значит, увидел что-то стоящее. — Он проверял её, — спокойно говорит Кейран. — И получил ответ. — Более чем, — кивает Аркинт. — Скажи честно, ты сам ожидал? Кейран на мгновение задумывается. — Я ожидал упорства, — отвечает он. — Но не… этого. — Огня? — подсказывает Аркинт с довольной улыбкой. — Контроля, — поправляет Кейран. — Она держит себя. Даже когда теряет равновесие. — Хороший признак, — Аркинт скрещивает руки. — Такие не ломаются. Такие… становятся проблемой для врагов. Император переводит разговор в более тяжёлое русло: — Раз уж речь зашла о будущем… Северная граница остаётся нестабильной. Разведка докладывает о движении. Если слухи верны, нам придётся усилить второй и третий отряды. — Мой отряд готов выступить в течение трёх дней, — сразу отвечает Кейран. — Мои — быстрее, — с лёгкой усмешкой вставляет Аркинт. — Ты всегда спешишь, — спокойно замечает Кейран. — И иногда платишь за это лишней кровью. — А ты иногда слишком долго думаешь, — не остаётся в долгу Аркинт. — И упускаешь момент. Они переглядываются, и в этом взгляде не наблюдается вражды, только старая, отточенная временем привычка держать друг друга в равновесии. Рут де Веритас осторожно вмешивается: — С введением нового закона, Ваше Величество, вопрос наследования станет… шире. В том числе — для дочерей знатных домов. Это усилит фракции низшего слоя. — Или расколет высшие, — сухо добавляет Кейран. — Уже раскалывает, — усмехается Аркинт. — Ты сам это видишь. Вызывает не только бурю, но и возможности. Представь, сколько талантов мы теряли только потому, что они рождались не в тех телах. Миркан качает головой, краем глаза уловив равнодушное поведение фигуры рядом. — Новое поколение трудно держать в узде… Руфелис, что скажешь? Хочу услышать твое мнение. Синеволосый кронпринц, отмалчивающийся все это время и наблюдающий за опустевшим полем, поворачивается к отцу. В его памяти всё ещё живёт увиденное: вспышка янтарных глаз, дрожь рук, что не уступают, и шаг назад, который меняет всё. Он медленно поднимает взгляд. — Насчет высшей фракции аристократов, — голос Руфелиса спокоен, но в нём чувствуется сталь. — Прошу оставить данную проблему на моем попечении. — Ты знаешь, как можно её решить? — Я подумаю над тем, как заставить их молчать. Внизу, среди расступающейся толпы, Аристия направляется к отцу. Кейран на мгновение отвлекается, и его взгляд смягчается — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: он видел. Видел всё. Аркинт тоже смотрит, но уже иначе. Не как отец, а как командир, оценивающий будущую силу. — Интересно… — тихо произносит он. — Похоже, наши дети начинают собственную войну. — Пусть сначала научатся побеждать в настоящей, — отрезает Кейран. Но где-то в глубине его голоса звучит нечто большее, чем просто строгость.