Гладиус

Аристия с тихим удовлетворением откладывает перо. Чернила еще блестят на бумаге, словно не успели остыть, и она долго ведёт взглядом по строкам, будто взвешивает каждое слово, каждую интонацию. Письмо получается ровным, сдержанным — таким, каким и должно быть послание молодой леди, играющей в тонкую игру союзов. С недавних пор она поддерживает связь с Энтеей ро Шария — дочерью властного владельца международного торгового сообщества. Среди множества лиц, скрытых за учтивыми улыбками и холодными взглядами, именно Энтея неожиданно оказывается той, чьи намерения не покрыты тенью расчёта. На втором приёме она улыбается Аристии: просто, открыто, без привычной для знати маски. И эта простота настораживает сильнее любой фальши. Они переписываются редко. Их связь всё ещё держится на грани. Не дружба, но уже и не сухое партнёрство. Аристия не позволяет себе забыть осторожность. Она слишком хорошо знает: в высшем свете искренность — редкий и опасный дар. Аристократы умеют играть роли так искусно, что даже правда начинает казаться притворством. За прошедший месяц ей удаётся склонить на свою сторону нескольких влиятельных наследников из ослабленной фракции. Слухи, ещё недавно кружившие вокруг имени Моник, постепенно стихают. Теперь находятся и те, кто способен их опровергнуть. Громко, уверенно и в нужный момент. Одной из таких становится Кирина се Фир — девушка из высшего круга, чья надменность ощутима даже в молчании. Аристия не испытывает к ней симпатии, но хладнокровно признаёт её ценность. Кирина — щит. И если правильно направить её влияние, светское общество перестанет жалить столь яростно. — Лина, — негромко зовёт она. Рыжеволосая девушка, неторопливо наводящая порядок в покоях, тут же оборачивается. — Да, миледи? — Убедись, что письмо доставят в поместье ро Шария. Аристия протягивает аккуратно запечатанный конверт и отворачивается к окну. За стеклом лежит пустой, будто забытый сад. Ветви деревьев недвижны, и в этом застывшем пейзаже есть что-то чужое. Всё ещё непривычно. — Я позабочусь об этом, — мягко отвечает Лина. — И передай дворецкому, чтобы сегодня меня не ждали к ужину. Аристия поднимается из-за стола. Мысль о конюшне, как спасение, тихо приходит сама собой. Она привыкла строго следить за режимом, не пропускать ни одного приёма пищи, но сегодня аппетит словно исчезает, растворяясь в тревожных мыслях. Смена сезона приносит прохладу, а вместе с ней и ощутимую пустоту в тренировках. Прострацию. Без наставника её движения теряют остроту, а удары — былую уверенность. Некому поправить стойку, некому остановить в нужный миг. Самостоятельные занятия оказываются куда тяжелее, чем казалось. — Миледи… Вы бледны, — Лина подходит ближе, осторожно касаясь её лба. — Всё хорошо. — Я беспокоюсь о Вас. Пожалуйста, не изводите себя. Вот увидите — сэр Кейран вернётся невредимым. Имя отца отзывается внутри глухим эхом. Аристия сжимает губы, и в её взгляде, ещё недавно тёплом, проступает привычная отрешённость. Месяц назад маркиз Кейран уехал на север — туда, где активно вспыхивают мятежи. Новая реформа, повелением императора увеличившая налоги, вызвала недовольство. Люди до сих пор активно протестуют, и спокойствие империи трещит по швам. Пока указ не будет пересмотрен, он остаётся там сдерживать бурю. Аристия почти не спит. Ночи тянутся медленно, и в каждой мелькает одна и та же мысль: жив ли он сейчас? Перед глазами всплывают теплые и ясные воспоминания: завтрак за одним столом, редкая улыбка отца, одобрение императора на новый закон… Закон, способный изменить устоявшийся порядок, поколебать саму основу патриархального мира. Но время для перемен ещё не пришло. С приближением совершеннолетия кронпринца любое потрясение может обернуться против него. Репутация — хрупкая вещь, и даже беззвучный шёпот способен превратиться в безжалостный приговор. — Пожалуйста, не задерживайтесь на холоде, — успевает сказать Лина, прежде чем Аристия выходит из поместья. Воздух встречает её сырой прохладой. Над головой тяжело нависают тучи, и кажется, будто небо само склоняется к земле, прислушиваясь к тревогам народа. В последнее время она всё чаще приходит в конюшню. Верховая езда становится её убежищем, единственным способом унять беспокойные мысли. Когда-то Энтея приглашала её на прогулки, но тогда Аристия не умела держаться в седле. Теперь — учится. Конюшня встречает её тихим ржанием. Две лошади поднимают головы, и на лице девушки невольно появляется улыбка. Отец позаботился об этом, оставил ей лёгкое напоминание о себе: надёжных и спокойных скакунов. Остальных же увели и отдали в распоряжение рыцарей. Она пишет ему почти каждый день. Рассказывает о мелочах, о событиях, о том, как проходит её время, лишь бы сократить расстояние между ними хотя бы словами. Помнится, в одном из писем она упомянула о своих занятиях, и в ответ Кейран шутливо пообещал привезти ей самого прекрасного скакуна. Тогда она впервые за долгое время засмеялась. — Миледи? — конюх, вошедший со связкой сена, останавливается, заметив её. Аристия протягивает лошадям кусочки сахара, извлечённые из платка. — Прости, Хьюго, я не хотела мешать. — Что вы, миледи, — он спешит к поилке, наливая воду. — Вы теперь бываете здесь почти каждый день. Я уже привык. Она проводит ладонью по тёплой шее скакуна и на мгновение замирает. — Я хотела бы немного проехаться… В её голосе слышится едва уловимая просьба. Хьюго замечает эту осторожность, эту сдержанную неуверенность, и улыбается мягко, по-доброму. — Разумеется, миледи. Сейчас принесу седло.

***

Тёплый пар ещё не успевает рассеяться в покоях, когда Аристия выходит из ванной. Капли воды медленно скользят по её шее, тонкая ткань платья ложится на влажную кожу, и на мгновение всё вокруг кажется тихим, почти мирным. Эта тишина разрывается в следующий миг. Дверь распахивается так резко, будто её выбивает порыв ветра, и в комнату врывается Лина — взволнованная, сбившаяся с дыхания, с растрёпанными мыслями, которые она, кажется, не успевает даже собрать. — М-миледи! У Вас… у Вас просят аудиенцию! Она мечется по комнате, хватаясь то за расчёску, то за платья, будто каждое из них вдруг стало жизненно необходимым. Аристия молча наблюдает за ней, слегка нахмурившись. Аудиенция? Сейчас? С начала месяца она сознательно отстранилась от светского общества: избегала встреч, не писала и не отвечала. Она полностью ушла в тишь. Слишком много лишних глаз, слишком много голосов, которые говорят не то, что думают. Тогда кого же привело столь внезапно? — Где находится наш гость? — позволяя горничной привести свою прическу в порядок, Аристия озирается на себя в зеркало. Она выглядит бледнее, чем обычно. В зеркале отражается чужое лицо. Бледное. Осунувшееся. Слишком уставшее для её возраста. — Алан впустил его? — Да, миледи, — кивает Лина. — Он в гостиной. Юный господин примерно на два года старше Вас. Аристия встрепенулась. Внутри неё вспыхивает колючий интерес. — Он представлялся? — Эм, — Лина замирает. На лице отображается мгновенное осознание ошибки. — Он сказал, что его зовут Карсейн. Официальное имя он так и не назвал. Сказал, Вы сразу всё поймёте. Губы юной Моник сжимаются в тонкую линию. В памяти всплывают обрывки — резкие слова, насмешливые взгляды, холодное презрение. Невоспитанный, дерзкий, невыносимый мальчишка. Отрицательные эмоции затуманивают рассудок сразу, и Аристия даже не чувствует сожаления от своих следующих слов: — Я отказываюсь от аудиенции. Передай господину Карсейну, чтобы он ушёл. Лина замирает, поражённая столь непоколебимым тоном, но спорить не решается. Лишь оставляет в покое шелковистые волосы Аристии, до побеления костяшек сжимающей кулаки на краю стола, и отправляется к гостю с посланием. Правильно ли она поступает? Аристия глубоко вздыхает, потерев виски. Она повела себя эмоционально, чувства одержали вверх над отголосками разума. Возможно, юный де Ласс прибыл с определённой целью, касающейся дружеских отношений между их домами. Он ведь ненавидит её — наверняка прибыл в рецензию Моник не по собственному желанию. «Возможно, я и правда погорячилась», — корит она себя, пытаясь успокоиться. — Миледи! Камеристка влетает обратно, чуть ли не плачет, смотрит виноватым зверьком. Аристия молчит несколько секунд, словно обдумывая увиденное, встаёт без удивления, до жути спокойно. Взгляд янтарных глаз скользит по ряду платьев — небрежно, почти безразлично. Первое попавшееся — достаточно. Карсейн де Ласс. Да. Это на него похоже. Когда она входит в гостиную, первое, что бросается в глаза — он. Расслабленно раскинувшийся на диване, лениво осматривает пейзаж за окном, вальяжно напевает что-то себе под нос. Непринуждённый до безобразия. Будто это его дом. Будто он здесь хозяин. Карсейн поднимает взгляд. И на мгновение всё замирает. Он… изменился. Плечи шире, движения увереннее, черты лица резче. В стеклянно-голубых глазах больше нет той детской прямолинейной враждебности — вместо неё что-то другое. Глубже. Непонятнее. И это раздражает сильнее прежнего. Они смотрят друг на друга. Долго. Молча. Интересно, что же привело его в резиденцию семейства Моник? Аристия ожидает вновь увидеть знакомое презренное выражение на лице мальчишки, но удивляется, когда чужие губы растягиваются в лёгкой, почти мальчишеской улыбке. Второй раз. Однажды она уже испытала честь лицезреть его улыбку — искреннюю, беззаботную, но не думала, что это повторится, потому удивляется неожиданному ощущению дежавю. Словно все прошлые годы, в которых Карсейн не переносил её на дух, являются плодами разыгравшегося воображения. — Долго ты, — бросает он легко, откинувшись на спинку дивана так, будто гостиной Моник принадлежит ему по праву. — Я уж думал, ты и правда меня выставишь. Карсейн скользит взглядом по залу — по тяжёлым портьерам, по строгим линиям мебели, по тишине, что висит в воздухе, как нерастворённый холод. И фыркает. — У вас тут что, траур? — уголок его губ дёргается. — Мрачновато. И ты… — он переводит взгляд на Аристию, прищурившись, — слишком молчаливая. Я, между прочим, твой гость. Или у вас принято сначала выгонять, а потом вспоминать о вежливости? Аристия подходит ближе, плавно, без лишних движений, и опускается в кресло напротив. Лицо её остаётся спокойным, но в глазах на мгновение вспыхивает тень раздражения. Если бы не едва уловимая нота в его голосе — не обида, не досада, — она бы решила, что он просто провоцирует её, как раньше. — Рада видеть вас в добром здравии, Ваша Светлость… — Ох, только не это, — он тут же морщится, будто услышал нечто отвратительное. — У меня от этих слов голова болит. Она игнорирует и продолжает: — Прошу простить за мой недавний отказ. Видите ли, моё самочувствие… — Да вижу я твоё самочувствие, — резко перебивает он. Карсейн наклоняется вперёд, вглядываясь в её лицо так пристально, будто пытается что-то вычитать между строк. — Ты и правда выглядишь ужасно, — заявляет он без тени смущения. — Чем тебя тут кормят? Или ты сама решила не есть? — он щурится, разглядывая её лицо. — Глаза красные, кожа — как у призрака. Ещё немного, и тебя ветром унесёт. Аристия медленно выдыхает. «Терпи, терпи». — Позвольте перейти к делу, Ваша Светлость, — её голос твёрд, хотя пальцы на мгновение сжимаются в складках платья. — Карсейн. Она поднимает на него взгляд. — Простите? — Имя. Моё. Карсейн, — он смотрит на неё с вызовом. — Или ты собираешься продолжать это представление? Давай обойдёмся без этого… — лениво машет рукой, — светского мусора. Меня от него тошнит. На мгновение между ними повисает тишина. «И ко скольким аристократам он рвался с подобным требованием?» — Аристия частично помнит фрагменты двухгодовой давности, где мальчишка уже обращался к ней с подобной просьбой. Но тогда те были детьми, потому она простила ему столь легкомысленную мысль. А сейчас… Это уже упрямство. — Хорошо, господин Карсейн, я учту это, — спокойно кивает она. Он резко выпрямляется. — Эй. — И ещё, — не даёт она ему вставить слово, и её взгляд становится холоднее. — Если моё состояние вызывает у Вас столь сильное неудовольствие… потерпите до конца аудиенции. После этого Вам больше не придётся его наблюдать. — Чего?.. — он моргает, явно не ожидая такого поворота. — Эй, ты издеваешься? — А теперь, — продолжает она, не меняя тона, — предлагаю перейти к цели вашего визита. Если Вы закончили… — Нет, это ты закончи, — резко осаждает он её. — Ты серьёзно сейчас это сказала? Его голос звучит резко, громко — почти ударом. Аристия невольно вздрагивает. Перед ней уже не тот ленивый, насмешливый юноша. В его взгляде вспыхивает та самая неукротимая, живая злость. — «Потерпеть»? «Досаждает»? — он сжимает кулаки, и костяшки на его руках белеют. — Ты вообще что себе придумала? Какого ты обо мне мнения, чтобы так говорить? Аристия не торопится отвечать, старается не выдавать эмоций. Она не ощущает ни капли мук совести, в её правде она отвечала колкостью на колкость. Это не вызов, а холодная, выстроенная защита. Будучи наслышанной о пылком нраве второго сына герцога Аркинта, она не сильно волнуется о его бурной реакции. Но неужели её слова его настолько задели? Пусть не в лоб, разве Аристия не намекнула о его ненависти к ней? Аристия не чувствует вины. Она лишь отвечает тем же, чем её встречают. — Прошу прощения, господин Карсейн, — наконец произносит она, мягче, чем прежде. — Я была излишне резка. Слова даются легко, но в них не прослеживается слабости, сожаления — лишь желание закончить бессмысленную стычку. Хватит. Если продолжат пререкаться, к заключению разговора они так и не перейдут. «Как и вы», — почти срывается с губ, но она вовремя останавливается. Карсейн шумно выдыхает. — Ха… Он отворачивается, проводит рукой по затылку, будто пытается стряхнуть с себя раздражение. — К чёрту. В его голосе мелькает что-то странное — короткое, глухое. Почти… разочарование? Он снова смотрит на неё, но уже иначе. Холоднее. — Мой отец сейчас в провинции, — говорит он, резко возвращаясь к делу. — И недавно он дал мне одно поручение. Ты ведь в курсе, что наши семьи давно заключили альянс? — Да, — кивает Аристия, даже не обидевшись на вопрос. — У наших семей весьма углубленная история, и с древних времен мы держим перемирие… даже когда это неудобно. — Вот именно. Он небрежно лезет под плащ, достаёт конверт и протягивает ей. — Я не умею расписывать всё красиво. Читай. Письмо ложится ей в ладонь. Аристия демонстративно разворачивает его при Карсейне, заметив его наполненный ожиданием взгляд. И уже с первой строки дыхание едва заметно сбивается. Герцог Аркинт де Ласс. Стиль письма весьма простой, почти грубоватый. Не для чужих глаз. Да, оно было написано для его сына. И всё же — о ней. Коротко говоря, в письме отмечается приказ от герцога Карсейну заняться её тренировками… до возвращения маркиза Кейрана. Единственное упоминание о родителе отзываются приятным теплом в груди. Отец… Даже находясь далеко, он продолжает защищать её — по-своему, через других. Аристия опускает письмо, но взгляд на мгновение задерживается на строках дольше, чем нужно. Теперь всё становится яснее. И сложнее. «Не будь лентяем…» Эти слова, выведенные уверенной рукой герцога, Аристия скользящим взглядом пропускает — почти нарочно, словно даёт Карсейну последнюю тень достоинства. В конце концов, письмо предназначалось ему, а не ей. Но остальное… Цепочка складывается быстро, чётко, без изъяна. Маркиз Кейран и герцог Аркинт являются не просто союзниками по долгу. За сухими формулировками клятв, за печатями и древними договорами скрывается нечто большее — проверенное временем доверие, то редкое братство, что закаляется не на пирах, а в походах и битвах. И сейчас… даже находясь далеко, среди мятежных провинций и тревожных донесений, её отец продолжает думать о ней. В груди теплеет — внезапно, почти болезненно. Настолько, что на мгновение ей приходится отвести взгляд от письма. Он не забывает. Даже там. Даже сейчас. Аристия медленно складывает пергамент, аккуратно, будто в этом простом движении кроется некая тихая благодарность. Размышлять долго она не позволяет себе — привычка принимать решения быстро, без лишней слабости, давно укоренилась в ней. Отказаться? Нет. Невозможно. Карсейн де Ласс может быть кем угодно — грубым, несдержанным, невыносимым… но не слабым. Его мастерство в фехтовании она помнит слишком хорошо. А её собственные тренировки в последние недели… оставляют желать лучшего. И всё же… Её взгляд невольно поднимается на него. Он сидит напротив, развалившись, словно в таверне, а не в зале благородного дома. Пальцы лениво постукивают по подлокотнику, взгляд блуждает, но под этой кажущейся небрежностью скрывается напряжение. Он ждёт. И делает вид, что ему всё равно. «Сомнительное сотрудничество…» Аристия едва заметно сужает глаза. К чему это приведёт? — Что ж, — нарушает тишину Карсейн, и в его голосе сквозит нарочитая отстранённость. Он лениво пожимает плечом, будто обсуждает нечто совершенно незначительное. — Можно считать, что мы просто выполняем клятву. Союз домов и всё такое. Он наклоняет голову, бросая на неё косой взгляд. — Если одной стороне нужна помощь, другая обязана её дать, — усмехается он, и в этой усмешке слишком много упрямства. — Так что не надумывай себе ничего лишнего, — его палец лениво указывает в её сторону. — Я здесь не из-за тебя, понимаешь? «Он сейчас серьезно?» — вся его поза, весь тон, будто он оправдывается. Будто заранее отбивается от обвинения, которого никто не выдвигал. — «Пришел сюда, чтобы сказать об этом?» Аристия мученически вздыхает, откладывая прочитанное письмо. Да, этого будет достаточно на первое время. Как бы ни хотелось связываться с этим бесцеремонным балаболом, другого выхода действительно не остаётся. Посыл ясен, как белый день, а решение — принято. — Уверяю Вас, мне и в голову не приходило думать о подобном, Ваша Светлость. — Опять?! — Карсейн резко вскидывает голову, будто его укололи. — Да сколько можно?! — он откидывается назад, закатывая глаза. — Я же сказал — Карсейн! — Как прикажете, — невозмутимо отвечает она, и в её голосе слишком много вежливости, чтобы это не звучало как укол. Он щурится. — Ты издеваешься, да? — Нисколько. Её взгляд остаётся холодным. Спокойным. И это, кажется, раздражает его сильнее любых слов. Но в следующий миг он вдруг ухмыляется. — Ну ладно, — он хлопает ладонью по колену, подаётся вперёд. — И что ты скажешь? Ты вообще понимаешь, какая тебе удача выпала? — он наклоняет голову, словно оценивая её с новой стороны. — Признанный гений, — с самодовольной интонацией продолжает он, — берётся тренировать… — его взор скользит по ней с откровенной насмешкой, — такую бездарность. Секунда тишина кажется почти опасной. — Работы, конечно, будет немерено, — он театрально разводит руками. — Но, к счастью для тебя, для меня не существует невозможного. «Бездарность?» — Аристия сжимает губы, проигнорировав очередной выпад. И как только человек может быть настолько… высокомерным? Так. С неё. Хватит. — Я очень ценю, что Вы поощрили меня собственным визитом и решили лично передать письмо, господин Карсейн, — твердо выделяет последнее. — Думаю, наша аудиенция подошла к концу, так как мы пришли к взаимному соглашению, — она плавно встаёт, без лишней суеты, как и подобает дочери маркиза, делает лёгкий реверанс. — Я свяжусь с Вами, когда сочту нужным. — Что? Это всё, что ты можешь сказать? — Карсейну явно не понравился её деловой тон. — Ты что… Обиделась? «У тебя что, совершенно нет никаких граней, самодовольный мальчишка?!» — так и хочется крикнуть, но Аристия лишь наигранно улыбается. Терпеть. Нужно терпеть. — Алан, наш гость уходит, — настойчиво говорит юная Моник, направившись к выходу из гостиной. — Пожалуйста, проводи его. До скорой встречи, господин Карсейн. — Да подожди ты! — доносится ей в спину. — Ты что, правда обиделась?! Эй! — юноша, что вмиг утратил былой энтузиазм, с легкой паникой смотрит на уходящую фигуру девочки. В его голосе впервые проскальзывает не раздражение — растерянность. Чёрт возьми, да что он такого сказал? Его. Просто. Выпроводили. Прочь. «Да как она смеет так со мной обращаться?!» — едва не рыча, Карсейн пинает валявшийся на дороге камень. Сжимает зубы, шагая прочь от поместья, и раздражение кипит в нём, как плохо укрощённый огонь. Он к ней с благими, зараза, намерениями пришел! Не пожалел собственного времени, которое мог потратить с пользой, припёрся в резиденцию Моник! И зачем он вообще сюда сунулся? Нужно было просто прислать письмо! Он замирает на мгновение. Перед глазами всплывает её лицо. Слишком бледное. Слишком тихое. Не такое, каким он помнил. И это… цепляет. Когда-то он уже чувствовал это — перед первым поединком, когда ладони чуть дрожат, а сердце бьётся быстрее обычного. Волнение. Осознание. И желание доказать. — Да ну… — он фыркает, резко тряхнув головой. — Я что, волновался? Короткий смешок срывается с губ. — За неё? Он усмехается, усаживаясь в экипаж. — Глупость. Дверца захлопывается, и лошади трогаются с места. Но, откинувшись на сиденье, Карсейн всё равно, вопреки самому себе, вновь и вновь возвращается мыслями к её холодному взгляду. И почему-то… задевающему сильнее, чем следовало бы.