Гладиус

— Юный господин, где же Вы?! — Юный господин! Карсейн мученически вздыхает, лениво подпирая щеку рукой. Пронзительные голоса служанок и раздражённо-звенящий окрик учителя он благоразумно оставляет без внимания, упрямо отказываясь возвращаться в тот изматывающий ад, который в герцогском поместье именуют «образованием достойного наследника». Остаётся лишь надеяться, что в раскинувшемся за особняком саду его не обнаружат так скоро. Как преемнику герцогского титула, ему едва ли позволяют вздохнуть свободно. Занятия следуют одно за другим: история, политика, стратегия, верховая езда, этикет, иностранные языки, искусство ведения переговоров. Программу обучения лично составляет герцогиня, а потому никого не удивляет, что для младшего де Ласса приглашены лучшие наставники Империи. Их род стоит на вершине аристократической иерархии, и это положение несёт не только роскошь, но и удушающий груз ответственности. Карсейн прекрасно понимает — однажды на его плечи ляжет слишком многое. Вот только понимание вовсе не означает смирение. «Неужели моих навыков в фехтовании недостаточно?» — с раздражением думает юноша, обреченно падая спиной на прохладную траву. Солнце лениво пробивается сквозь густые ветви, рассыпая по лицу золотистые блики. Повернув голову в сторону, Карсейн цепляется взглядом за белоснежный цветок, одиноко покачивающийся среди зелени. И почему-то именно он вновь втягивает его в ненужные размышления. Проходит уже почти неделя. Ни письма. Ни весточки. Эта упрямая девчонка словно проваливается сквозь землю. Она не пишет ему, не пытается связаться, и от этого внутри постепенно нарастает раздражающее напряжение, которое Карсейн никак не может объяснить самому себе. В памяти невольно всплывает её болезненно-бледное лицо, и юноша непроизвольно стискивает пальцы в кулаки. Что-то определённо идёт не так. Хотя… какое ему вообще дело? Резко приподнявшись, Карсейн срывает цветок и задумчиво рассматривает хрупкие белые лепестки. — Идиотизм… — раздражённо цыкает он, небрежно отбрасывая цветок в сторону и поднимаясь на ноги. — О чём я вообще думаю?.. — нервным движением взъерошивает волосы. — Какое мне до неё дело?.. — До кого? — неожиданно раздаётся за спиной. Карсейн вздрагивает так резко, что по коже пробегают мурашки. Он мгновенно оборачивается. — Какого… — раздраженно шипит юноша, потирая затёкшую шею. — Кайсиан, какого чёрта ты подкрадываешься?! — Вообще-то, вопросы здесь должен задавать я, — старший де Ласс скрещивает руки на груди и прищуривается с откровенным подозрением. — Почему ты не на занятиях? Или снова решил испытать терпение матушки? Карсейн виновато чешет затылок и отводит взгляд. На самом деле, он редко пренебрегает своими обязанностями. Несмотря на вспыльчивость, ленивым его назвать невозможно. Если дело касается меча, тренировок или поручений семьи, Карсейн выкладывается до изнеможения, с тем яростным упрямством, которое порой пугает даже опытных рыцарей. Но сегодня настроение отвратительное. Впрочем, как и всю последнюю неделю. Он не чувствует усталости. Скорее… внутреннее беспокойство. Ему хочется остаться одному, подальше от чужих голосов, нравоучений и бесконечных ожиданий. А еще в последнее время он слишком часто думает о всякой чепухе. Кайсиан незаметно смягчается во взгляде. Его младший брат определенно меняется. Событий происходит не так уж много, однако та холодная серьезность, которой прежде в Карсейне не было и следа, теперь всё чаще проступает сквозь привычную беззаботность. И это настораживает. Карсейну всего четырнадцать, но жизнь наследника герцогского рода слишком рано заставляет взрослеть. Как старший брат, Кайсиан давно заметил некие странности. Почему столь шумный, своевольный мальчишка внезапно становится настолько задумчивым? Почему всё чаще уходит в себя? Почему временами смотрит в пустоту так, словно пытается разобраться в чём-то, что самому ему не по силам? Невольно вспоминается и письмо от отца. Карсейн читал его с таким неподдельным воодушевлением, что Кайсиан впервые увидел на его лице такую бурю эмоций: ожидание, раздражение, азарт… и что-то ещё, чему рыцарь тогда не может подобрать названия. — Как продвигаются тренировки с леди Моник? — как бы между прочим интересуется он, внимательно наблюдая за братом. Ожидаемой вспышки негодования не следует. Карсейн лишь напряжённо замирает. — С чего это ты вдруг спрашиваешь о ней?.. — подозрительно протягивает юноша. — Потому что ты в последнее время постоянно витаешь в облаках, — тяжёло вздыхает Кайсиан. — И я, к твоему сведению, не слепой, Сейн. Если что-то случается, можешь рассказать своему старшему брату. Он улыбается — спокойно и мягко. — Ещё чего. — Настолько личная тема? «Нарываешься?..» — Карсейн смеряет его мрачным взглядом. Несколько секунд он упрямо молчит, словно борясь с самим собой, а затем всё-таки раздражённо выдыхает: — Она… — стискивает зубы, вновь почесав затылок, — раздражает меня. — Хм? — Этот её ледяной тон. Этот взгляд, будто ей вообще плевать на окружающих. Постоянная отрешенность, — начинает без раздумий перечислять Карсейн, нервно размахивая рукой. — Какого чёрта она так себя ведет, когда к ней пытаются нормально относиться? Проклятье… Он недовольно фыркает, явно вспоминая что-то особенно раздражающее. — «Ваша Светлость», — язвительно передразнивает чужую интонацию и вдруг морщится так, словно сам осознает, насколько глупо сейчас звучит. — Она меня что, настолько ненавидит?.. Кайсиан ошарашенно уставляется на младшего брата. Так вот в чем причина? Девушка?.. «Он что… влюбился?..» Мысль оказывается настолько абсурдной, что старший де Ласс едва сдерживает смешок. Карсейн… и романтические переживания? Тот самый мальчишка, который всю жизнь жил лишь мечом, турнирами и тренировками? Который был способен часами говорить о клинках, но закатывал глаза при любом упоминании придворных романов? Нет, невозможно. И все же… Кайсиан действительно встречал дочь маркиза Моника несколько раз. Пусть их беседы оказывались короткими, он уже тогда успел отметить её редкое самообладание. Юная леди держалась с достоинством, безукоризненно соблюдала этикет, а в её взгляде чувствовалась та же стальная стойкость, что и у маркиза Кейрана. Словно его отражение. Только с янтарно-золотыми глазами вместо холодной стали. «Хотя… — с едва заметной улыбкой думает рыцарь, — если уж кто и способен заинтересовать этого упрямца, то только кто-то вроде неё». — У тебя быстро меняется отношение к леди Моник, — начинает издалека Кайсиан, стараясь не давить слишком сильно. — Раньше ты едва ли не голосил о том, что презираешь её до глубины души. Разве что-то изменилось? Карсейн непроизвольно приоткрывает рот, уже готовый выдать привычный поток язвительных замечаний и колкостей, однако неожиданно замолкает. Слова застревают где-то в горле. Почему-то от одной только мысли становится мерзко. Он ведь… действительно презирал её раньше. Тогда это казалось ему совершенно естественным. Маленький, вспыльчивый мальчишка, выросший среди знати и придворных интриг, он с ходу записал Аристию ла Моник в число тех пустоголовых аристократок, что стремятся заполучить внимание общества любыми средствами: лестью, притворством, слезливой беспомощностью. Подобных людей Карсейн терпеть не мог и не может. Его раздражают фальшь, жеманство и слабость, прикрытая красивыми улыбками. Именно поэтому он с самого начала отнёсся к ней с холодным пренебрежением. Но затем… Фехтование изменило всё. Она училась владеть мечом. Этот факт обрушился на него подобно хлёсткой пощёчине. Словно в бурную реку неприязни внезапно упала первая капля интереса, пуская по тёмной воде тревожные круги. Карсейн продолжал упрямо игнорировать девчонку, язвил при каждой встрече, намеренно держал дистанцию, будто пытался убедить самого себя, что ему совершенно безразлично её существование. Вот только ничего не вышло. Он по сей день не может не думать о ней. Не может не вспоминать. Её взгляд. Голос. Манеру держать меч. В конечном итоге Карсейн, наплевав на последствия и собственное раздражение, просто позволил всему идти своим чередом. И даже не заметил, как постепенно начал открывать в ней всё больше качеств, которых раньше упорно не желал видеть. Она казалась холодной, но оказалась смелой. Слыла высокомерной, а на деле лишь возводила вокруг себя непробиваемую стену. Хрупкая с виду, Аристия ла Моник обладает удивительно твёрдым духом, способным выдержать куда больше, чем многие взрослые рыцари при дворе. Та, кого он когда-то посчитал пустой оболочкой, внезапно оказывается человеком, полным тайн, противоречий и пугающей глубины. И отчего-то это затягивало его всё сильнее. Как жаль, что понял он это слишком поздно. — Я не презираю её, — наконец сухо выдавливает Карсейн, раздражённо отводя взгляд. — А она тебя? Юноша мрачнеет. — Ненавидит. Кайсиан несколько секунд молча переваривает услышанное, после чего вопросительно изгибает бровь и смотрит на брата так, словно перед ним стоит круглый, необратимый дурак. — Тогда… почему бы тебе просто не извиниться? — Изви… чего?! — Карсейн едва не давится воздухом. Он смотрит на Кайсиана с таким неподдельным ужасом, будто тот предлагает ему собственноручно взойти на эшафот. — Ты головой ударился?! — А что плохого в том, чтобы извиниться перед леди, в конфликте с которой ты, очевидно, виноват? — с искренним недоумением басит рыцарь. — И да, Сейн, я более чем уверен, что виноват именно ты. Карсейн выглядит так, словно его предали. Нет, предложение брата действительно кажется ему менее чем чудовищным. Но… извиниться?.. Ему?.. Юный де Ласс скорее согласится выйти против разъяренного зверя без оружия, чем произнесёт подобные слова вслух. Он вообще никогда ни перед кем не извинялся. В его понимании это почти равносильно унижению — добровольно склонить голову перед другим человеком. Гордость не позволяла, знаете ли. Даже если где-то глубоко внутри он понимает, что Кайсиан, возможно, прав. — Ха… — Карсейн бесшумно выдыхает, раздраженно проводя ладонью по лицу. — Всё, хватит. Он качает головой, будто пытаясь прогнать навязчивые мысли. — Когда ты уезжаешь? Насколько ему известно, Кайсиан уже возвращается из дворца после доклада Императору. Они с отцом отправляются на разведку приграничных территорий, чтобы лично убедиться в последствиях недавней катастрофы. Мятежи из-за повышения налогов. Голод. Разграбленные деревни. И всё это происходит, пока высокопоставленные чиновники продолжают набивать собственные карманы, прячась за тяжелыми дверями дворцовых залов. Карсейн чувствует, как внутри вновь поднимается глухое раздражение. Империя трещит по швам, а те, кто обязан защищать народ, заботятся лишь о собственной выгоде. — Думаю, уже завтра придётся выдвигаться, — Кайсиан устало пожимает плечами. Даже сейчас на нём заметна дорожная пыль, а под глазами залегают следы бессонных ночей. Он выглядит измотанным, и Карсейн невольно задумывается о будущем, которое ожидает его самого. Звание рыцаря. Такое короткое и простое слово. Но сколько же крови, боли и сломанных судеб оно скрывает за собой. Стоит взглянуть на собственные руки, нетрудно представить, скольких людей ему однажды придётся убить во имя Империи. По приказу. По необходимости. Ради защиты. Исход всегда остаётся одинаковым. Чья-то смерть. — Ты все еще хочешь стать рыцарем?.. Даже понимая, насколько тяжёлым будет этот путь? Разумеется, хочет. Иначе все его старания теряют смысл. Впервые коснувшись рукояти меча, ощутив холод стали в ладони, он уже тогда сделал выбор. Путь, по которому собрался идти до самого конца. Шаг за шагом. Сквозь кровь, войну и собственные слабости. Когда-нибудь, во имя Империи, он станет её клинком. Принесет клятву верности и пойдет по стопам герцога Аркинта де Ласса — человека, которого уважает больше всех на свете. Чтобы защитить то, что ему дорого. И тех, кто дорог. После разговора с братом Карсейн тренируется почти до потери сознания. Снова и снова поднимает меч, пока руки не начинают дрожать от напряжения, а ладони не саднят от сорванной кожи. Ярость, смятение и тревожные мысли он привычно превращает в удары. Только так становится легче. А на следующий день, когда ему приносят письмо с выгравированным гербом семьи Моник, Карсейн впервые за эти бесконечно долгие дни наконец может свободно вдохнуть.

***

«Здесь определенно что-то не так». Карсейн сам не замечает, как начинает слишком пристально следить за каждым движением Аристии. За тем, как дрожат ее пальцы на рукояти тренировочного меча. Как слабеют удары. Как тяжело вздымается грудь под каждым рваным вдохом. Он замечает это почти мгновенно — быстрее, чем успевает осознать собственное раздражение. Тренировочный зал тонет в сухом звоне стали. Сквозь высокие арочные окна внутрь льется тусклый дневной свет, ложась бледными полосами на каменный пол. Воздух пахнет железом, потом и древесиной отполированных стоек с оружием. Именно здесь аристократические наследники Империи годами превращают собственные тела в оружие. И сейчас Карсейн отчетливо видит, что Аристия едва держится. Когда он встречает её спустя целую неделю, первое, что ударяет по нему — её взгляд. Пустой. Уставший до болезненности. Привычный холод в голосе, отрешённость и невозмутимое выражение лица неожиданно начали выводить его из себя. Потому что теперь это не выглядело высокомерием. Нет, скорее так, будто из маленькой хрупкой девочки безжалостно вытянули последние жизненные силы. Словно перед ним стояла не наследница рода Моник, а тень самой себя. «О чем она, черт возьми, думает?..» Карсейну захотелось схватить её за плечи и как следует встряхнуть. Насколько можно себя изводить, чтобы выглядеть почти как мертвец? Раздражение медленно закипает где-то под рёбрами, однако он молчит. Сдерживается лишь потому, что прекрасно понимает — одно неверное слово, и Аристия окончательно возненавидит его. Хотя… разве уже не ненавидит? Но как он должен спокойно смотреть на её состояние, если единственное, что обязан делать — тренировать ее? Полчаса. Проходит всего полчаса тренировки. И Аристия внезапно промахивается. Лезвие со свистом рассекает воздух мимо. Карсейн мгновенно замечает ошибку. Аристия же ощущает, как по телу прокатывается предательская дрожь. Нет. Только не сейчас. Она с силой стискивает зубы и упрямо поднимает голову, надеясь, что юный де Ласс ничего не заметил. Подобная ошибка непростительна даже для начинающего фехтовальщика. Меч не терпит слабости. Не прощает рассеянности. Аристия скорее умрёт, чем позволит этому высокомерному мальчишке увидеть себя жалкой. Она слишком устала. Слишком долго держалась. — Прекрати это. Лязг металла разносится по залу. Карсейн резко отводит её клинок в сторону и застывает напротив, буквально пригвождая Аристию взглядом стеклянно-голубых глаз. Она непонимающе выдыхает, пытаясь выровнять дыхание, и невольно всматривается в его лицо. Раньше ей всегда казалось, что за этим взглядом нет ничего, кроме пустоты, раздражения и насмешки. Сейчас же в его голосе слишком много неподдельной серьёзности. — Что не так, господин Карсейн? — слегка выгибает бровь Аристия, стараясь сохранить привычное спокойствие. — Сама не видишь? — холодно цедит он, демонстративно оглядывая её с ног до головы. — Ты еле стоишь, — голос становится жёстче. — Твои руки дрожат так, будто ты впервые в жизни держишь меч. Ещё немного, и просто рухнешь прямо здесь. Карсейн делает шаг вперёд. — Прекрати тренировку. Продолжим в другой день. — Со мной всё в порядке, — настойчиво отвечает Аристия, сильнее сжимая рукоять меча. Несмотря на слабость, её янтарные глаза вспыхивают привычным упрямством. Она не может остановиться. Не может позволить себе быть слабой. Особенно перед ним. Перед человеком, который два года подряд лишь насмехался над ней, бесконечно обесценивал и смотрел сверху вниз. Нет. Она скорее сломается, чем обнажит свою слабость Карсейну де Лассу. — Я могу продолжать. Не давая ему ответить, Аристия резко атакует. Меч срывается вперед стремительным выпадом: пусть недостаточно сильным, но удивительно точным для её состояния. Карсейн машинально уклоняется. И тут же ошарашенно смотрит на неё. Она сейчас… велела ему заткнуться таким образом? Серьёзно?! В груди что-то раздражённо вспыхивает. Но вместе с этим приходит и другое чувство. Странное. Живое. Аристия же прекрасно понимает, что сейчас делает. Возможно, впервые за долгое время она позволяет себе выплеснуть накопившуюся обиду: за все годы его пренебрежения, колких слов и вечного высокомерия. Она принимает стойку снова, но ноги внезапно подкашиваются. Карсейн раздражённо цыкает и резко отводит её клинок в сторону. — Я не изверг! — почти рычит он. — И не собираюсь тренировать тебя, пока ты в таком состоянии! Его терпение окончательно трещит по швам. — Да раскрой ты уже глаза! Ты себя убиваешь! Нервы Аристии натягиваются до предела. По вискам стекает пот. Дыхание становится тяжелым. Тело ноет так сильно, что хочется рухнуть прямо на холодный каменный пол. И хуже всего… она действительно ощущает себя слабой. Беспомощной. Никчёмной. От этого становится почти невыносимо. — Если не хотите тренировать меня, тогда уходите, господин Карсейн! — Да чёрта с два! — мгновенно вспыхивает он. — Если уйду, ты продолжишь себя изводить! Ты вообще понимаешь, что твоё тело может просто не выдержать, идиотка?! — Какое Вам вообще дело до меня?! — Аристия резко отворачивается, до побелевших костяшек стискивая кулаки под перчатками, её голос впервые срывается: — Раньше Вас никогда не волновало моё самочувствие, и Вы плевать на меня хотели, разве это не Ваши слова?! Так что изменилось сейчас?! — Я… Карсейн резко замолкает. Слова застревают в горле. И именно в этот момент приходит мерзкое, удушающее чувство беспомощности. Он не знает, что сказать. Не знает, как остановить её. Как объяснить то, чего сам до конца не понимает. Ведь он действительно бесконечно повторяет себе, что ему всё равно. Каждый раз, стоит лишь поймать Аристию взглядом. Но где-то за спиной будто вновь и вновь раздается насмешливый шепот: «Лицемер». «Лицемер». «Тебе не плевать». И от этого становится почти тошно. Она стоит перед ним такая маленькая, хрупкая, и все равно отчаянно пытается не показать слабость. И почему-то мысль о том, что Аристия продолжает отдаляться от него, неожиданно причиняет почти физическую боль. — Послушай… — из его горла вырывается непривычно тихий, почти хриплый голос. Карсейн сам себя не узнает. В памяти внезапно всплывают слова Кайсиана: «Почему бы тебе просто не извиниться?» Гордость болезненно впивается в горло. Признать, что он ошибался? Признать, что ему не всё равно? Карсейн стискивает зубы и отворачивается прежде, чем успевает договорить. Аристия несколько секунд удивлённо смотрит на него через плечо. Такое поведение для Карсейна слишком непривычно. Однако сил разбираться уже не остаётся. Нужно уйти. Похоже, сегодняшняя тренировка окончена. Вот только жар, растекающийся по телу, становится сильнее. Перед глазами всё начинает плыть. Аристия едва успевает опуститься на колени, прижимая ладонь к виску. Снова это проклятое головокружение… — Эй! В следующую секунду сильные руки резко обхватывают девичьи плечи. Перед глазами появляется лицо Карсейна: непривычно встревоженное, напряженное. — Как ты? — быстро спрашивает он, придерживая её, чтобы она не упала. — Можешь подняться? Эй, Аристия, ты меня слышишь? — Я в порядке, — сухо выдавливает Аристия и почти сразу сбрасывает его руку. Она не хочет принимать помощь. Не хочет никого видеть и слышать. Единственное желание сейчас — остаться одной. Она пытается подняться самостоятельно, но стоит ногам коснуться пола, как колени подкашиваются от резкой боли. — Идиотка! — раздражённо рявкает Карсейн, а в следующую секунду резко подхватывает её на руки. Аристия даже не успевает запротестовать. Тело словно бросают прямиком в адское пламя: оно горит, ломит, становится невыносимо тяжелым и совершенно перестает слушаться. Мир перед глазами расплывается мутными пятнами, а шум в ушах постепенно заглушает все остальные звуки. И все же сквозь эту вязкую темноту она продолжает слышать его голос. Карсейн кричит что-то слугам. Резко, зло, почти срываясь на рык. Слышатся быстрые шаги по каменным коридорам поместья Моник, лязг распахивающихся дверей, встревоженные оклики прислуги. Он несет её на руках слишком крепко, будто боится, что стоит ослабить хватку, и она исчезнет прямо у него из рук. Аристия чувствует, как бешено колотится его сердце, и от этого становится ещё тяжелее дышать. Почему?.. Почему этот человек выглядит таким испуганным? Неужели Карсейн де Ласс… действительно беспокоится о ней? Мысль кажется настолько чужой и невозможной, что Аристии хочется рассмеяться. Но вместо этого она лишь сильнее закусывает губу, ощущая на языке металлический привкус крови. Слёзы предательски подступают к глазам. От собственной беспомощности хочется закричать. Почему она настолько слаба? Почему человек, который долгие годы смотрел на неё с презрением, сейчас держит её так бережно, словно она может разбиться? — Почему… — почти беззвучно срывается с её губ, и Карсейн тут же опускает взгляд вниз. — Эй. Не смей сейчас отключаться, слышишь меня? — в его голосе проскальзывает непривычная хрипота. — Аристия, только попробуй потерять сознание, и я… Он не договаривает. Именно в этот момент её окончательно накрывает темнота. Последнее, что Аристия успевает увидеть — ужас в стеклянно-голубых глазах.

***

Карсейн резко запускает пальцы в волосы и начинает расхаживать по коридору. Шаг. Ещё шаг. И снова брошенный взгляд на дверь из белого дерева. Проклятье. Почему этот лекарь копается так долго?! Коридор поместья Моник погружается в тяжёлую тишину. Лишь изредка слышится приглушенный шорох служанок да тихий звон стеклянных склянок, которые слуги торопливо носят в покои госпожи. Воздух пропитан запахом лекарственных трав: полыни, ромашки, сушеной мяты и чего-то горького, почти удушающего. Карсейна это раздражает. Всё раздражает. Он прекрасно догадывается, что именно стало причиной обморока, и от этого внутри только сильнее разрастается мерзкое чувство вины. — Чем она вообще питалась всё это время? — голос юного де Ласса звучит неожиданно жёстко. Вышедшая из комнаты Лина испуганно вздрагивает и тут же вытягивается перед наследником герцогского рода, будто перед командующим рыцарского ордена. Карсейн смотрит на неё так, что бедная служанка едва не начинает дрожать. — Почему врача не вызвали раньше? — продолжает он уже тише, но от этого только страшнее. — Её состояние ухудшалось не один день. Вы что, совсем ничего не замечали? — Госпожа… почти ничего не ела, — с огромной виной признается Лина. На её щеках до сих пор не высохли слёзы. — Особенно по вечерам. Иногда миледи просто просила унести поднос обратно… Мы пытались уговорить её хотя бы выпить бульон или травяной отвар, но госпожа никого не слушала. Голос служанки начинает дрожать. — Миледи почти не спала. По ночам тренировалась с мечом во внутреннем дворе, а днем занималась верховой ездой и уроками… Боже, — Лина резко закрывает лицо руками, — она ведь ещё совсем ребенок… Карсейн медленно замирает. — После отъезда сэра Кейрана, — продолжает служанка сквозь всхлипы, — госпожа будто решила взвалить на себя весь мир. Она никого не подпускала к себе, господин… Даже лекарственные настойки отказывалась принимать, если они вызывали сонливость. С каждым словом выражение лица Карсейна меняется всё сильнее, а зрачки расширяются. В груди что-то неприятно сжалось. А ведь… кроме отца, у неё действительно никого нет. Огромное поместье. Холодные коридоры. Слуги, которые боятся лишний раз заговорить. Бесконечные обязанности наследницы. И полное одиночество. Он почему-то никогда не задумывался о том, что Аристия может чувствовать себя… брошенной. «А чего ты ожидал?» — будто насмешливо шепчет что-то внутри. — «Думал, она фарфоровая кукла? Бездушная ледяная статуя?» Проклятье. Карсейн резко ударяет кулаком по стене так, что Лина испуганно вздрагивает. В этот момент дверь покоев открывается. Пожилая женщина-врач выходит наружу, на ходу снимая тонкие перчатки, пропитанные запахом лекарств. В руках она держит исписанный рецептами лист пергамента. — Как она?! — Карсейн мгновенно оказывается рядом, на что врач вяло поднимает пустой, уставший взгляд. — Юный господин, для начала успокойтесь. — Да как тут… — У миледи сильное переутомление, нервное истощение и высокая температура, вызванная продолжительным стрессом, — спокойно перебивает женщина. — Организм слишком ослаблен. Ей необходимы покой, сон, горячий бульон, травяные отвары и отсутствие физических нагрузок как минимум ближайшие несколько дней. Карсейн мрачнеет. — Я дала жаропонижающий настой и успокоительное, — продолжает врач. — Но если миледи продолжит так изводить себя, последствия могут оказаться гораздо серьёзнее обычного обморока. — Она очнётся? — резко спрашивает он. Женщина удивлённо смотрит на него. Столько плохо скрываемого беспокойства в голосе наследника де Ласс слышать ей еще не доводилось. — Очнётся, — мягче отвечает врач. — Сейчас она просто спит. Карсейн больше ничего не слушает: обходит женщину почти сразу, словно боится потерять еще хоть секунду, и входит в комнату. Странно, но никто его не останавливает. Покои Аристии встречают его полумраком и запахом лекарств. На прикроватном столике стоят склянки с настоями, таз с холодной водой и тканевые компрессы. Несколько свечей мерцают у изголовья кровати, отбрасывая дрожащие золотые тени на стены. Аристия действительно спит. Бледная. Непривычно тихая. Слишком хрупкая. Карсейн невольно останавливается у кровати, долго смотря на нее сверху вниз. Сейчас она совсем не похожа на ту упрямую девчонку, что ещё час назад пыталась стоять с мечом до последнего. Скорее на призрака. Он осторожно прикладывает ладонь к её лбу. Жар всё еще остаётся, но уже не такой обжигающий. Когда она потеряла сознание у него на руках, Карсейну показалось, будто он держал раскалённый металл. — И зачем себя так извела?.. — хрипло бормочет он. Внутри вновь поднимается раздражение, но теперь оно направлено не на Аристию. На самого себя. Карсейн шумно выдыхает и устало опускается на стул возле кровати. — Глупая, — тихо бросает он, не отводя взгляда от бледного лица. — Дурочка. Упрямая ледышка. Невыносимая заноза. Терпеть тебя не могу. Несмотря на привычные колкости, в голосе не слышится настоящего раздражения. Только безграничная усталость и чистое облегчение. Карсейн опускает взгляд на её руку, лежащую поверх одеяла, и осторожно берет в свою. Она тёплая, чуть шероховатая. Кожа покрыта мозолями от постоянных тренировок — совсем не такими руками должны обладать юные аристократки. Но почему-то это кажется ему таким… правильным. Он медленно проводит большим пальцем по огрубевшей коже и тихо усмехается: — Вот же ненормальная. Кто вообще тренируется с температурой? Несколько секунд Карсейн просто молчит. А потом неожиданно сжимает её ладонь чуть крепче. — Мне жаль, — едва слышно произносит он в тишину комнаты. — Правда жаль.