Гладиус

— Алан. — Да, миледи? — Будь добр, принеси чай. И попроси, чтобы в этот раз его не передерживали на огне. — Слушаюсь. Аристия осторожно проводит иглой сквозь плотную ткань и едва заметно хмурится. Кончики пальцев уже привычно покалывает от непривычной работы, но она упрямо продолжает вышивать, стараясь не испортить стежок. Тонкая серебристая нить вновь цепляется за ткань неровно, и девочка тихо вздыхает. Лина, стоящая неподалеку, наблюдает за своей госпожой почти с материнской тревогой. Каждый раз, когда игла опасно соскальзывает, служанка едва заметно вздрагивает. — Миледи, осторожнее… — не выдерживает она. — Вы так и уколоться можете. — Я уже укололась четыре раза, — невозмутимо отвечает Аристия, не отрывая взгляда от ткани. — Пятый ничего не изменит. Лина тихо охает. — Это совсем не повод продолжать! Юная Моник лишь слегка улыбается уголками губ. За окном медленно кружится снег. Зима окончательно вступает в свои права: белоснежный покров укрывает внутренний двор поместья, голые ветви деревьев тяжелеют от инея, а высокие окна покрываются морозными узорами. Изредка ветер ударяется о стекло, и где-то вдалеке слышится приглушённый скрип ворот. Прошёл почти час. Несколько недель назад к Аристии приходили преподавательницы рукоделия — благородной леди полагается владеть подобными навыками безупречно, однако основы оказались достаточно простыми, намного сложнее было преисполниться терпением. Особенно для неё. После последнего чаепития Аристия всё чаще думала об отце. Нет, теперь она больше не изводит себя бессонницей и бесконечной тревогой, как прежде, но где-то глубоко внутри продолжает жить беспокойство, подобно тлеющим углям под слоем золы. Решение нашлось быстро: отыскать лучший материал для вышивки, выбрать нити цвета фамильного серебра труда не составило, а вот исполнить задуманное нужно было постараться как следует. Герб дома Моник. Если получится, это будет её первый настоящий подарок отцу. Да, может, неровный, далёкий от совершенства, но ей хочется верить, что подобные вещи действительно способны оберегать людей. — Здравствуй. Голос раздаётся на удивление близко, и так привычно, что Аристия даже не вздрагивает. Она уже слишком привыкла к внезапным появлениям одного конкретного человека. — Чем занята? — не успевает она ответить, как рядом возникает заинтересованное лицо Карсейна. Юный де Ласс бесцеремонно склоняется над креслом, едва ли не ложась подбородком ей на плечо. — Сир Карсейн, — спокойно произносит Аристия. — Доброе утро. — Ага, доброе, — отмахивается он. — Так что это? — Вышивка. — Это я уже понял, — фыркает Карсейн. — Я не настолько глупый. — Не уверена, — тихо бормочет Аристия. — Эй, я вообще-то слышу всё! На губах девочки мелькает почти незаметная улыбка. — Я делаю оберег для отца. — Для маркиза? — Карсейн удивлённо приподнимает брови, а затем внезапно плюхается на подлокотник рядом с ней, совершенно игнорируя все правила приличия. — Хм… Это что такое? Он без стеснения тыкает пальцем в вышитый силуэт. Аристия замирает. — Ты чего? — настораживается Карсейн. — Это барс, — медленно произносит она. — Что?.. — Барс. — Я думал, обезьяна. Повисает тишина. Лина тихо отворачивается, пряча улыбку, а уши Аристии стремительно краснеют. — Как можно перепутать снежного барса с обезьяной?! — Ну у него тут лапы странные, — совершенно серьёзно заявляет Карсейн. — И морда какая-то подозрительная. Хотя хвост ничего, хвост красивый. — Хвост?.. — Очень выразительный хвост. Аристия смотрит на него с таким возмущением, будто всерьез размышляет, не ткнуть ли его иглой, и Карсейн начинает смеяться: легко и тепло, без привычной издёвки. От этого смеха внутри становится удивительно спокойно. Время действительно утекло сквозь пальцы подобно песку: сменились недели, наступили холода. Небо все чаще затягивается тяжёлыми облаками, а утренний воздух становится колючим и морозным. Иногда Аристия подолгу стоит у окна, наблюдая за заснеженным садом, за белыми дорожками и далекими силуэтами стражников у ворот. И за это время Карсейн меняется. Не полностью. Он всё ещё остаётся шумным, бесцеремонным и до невозможности самоуверенным балаболом; всё так же разваливается в креслах, нарушая дворцовый этикет; всё так же говорит первое, что приходит в голову; всё так же раздражающе ухмыляется, когда выводит её из равновесия, но рядом с ней больше нет той прежней колючей враждебности. Теперь его насмешки стали… мягче, почти заботливыми. Что насчет его фамильярного обращения… оно так и не исчезла. Карсейн по-прежнему разговаривает с ней без подобающего официоза, словно между ними никогда не существовало ни титулов, ни светских границ. Он не называет её «леди Аристией» через слово, не подчёркивает положение дочери маркиза, не соблюдает ту осторожную дистанцию, к которой прибегают все остальные аристократы. Иногда это раздражает, а иногда — необъяснимо успокаивает, и хуже всего то, что сама Аристия уже не понимает, какое из этих чувств сильнее. — Аристия, ты опять задумалась. — Вы могли бы хотя бы иногда добавлять «леди». — Мог бы, — лениво соглашается Карсейн. — Но тогда это будешь уже не ты. Он произносил подобные вещи с такой непринужденностью, будто вовсе не осознавал, насколько легко способен выбивать почву из-под ног. Тем не менее, тогда Аристия не собиралась подпускать его ближе дозволенного. Называйте, как хотите: надёжный временный партнер, наставник, союзник, но не более, — хрупкий фундамент доверия, что между ними постепенно выстраивался, даже близко был ненадёжен, чтобы опираться на него всем сердцем. Возможно… она просто боялась, ведь вся её жизнь прежде была удивительно проста и однообразна. Мир Аристии всегда сужался лишь до одного человека — Кейрана. Отца. Опоры. Смысла. Все остальное оставалось второстепенным. В какой-то миг привычная, выстроенная годами картина вдруг начинала трещать, словно тонкий лёд под ногами, а мир, прежде лишенный красок, внезапно наполнялся ими — резкими, хаотичными, ослепительно яркими. И среди этого беспорядка почему-то неизменно оказывался Карсейн де Ласс. Это пугало. Юная Моник слишком долго никого не подпускала к себе: ни друзей, ни ровесников, ни тем более тех, кто способен заглянуть глубже безупречной маски. Она создала вокруг себя ледяной, безопасный барьер: холодную сдержанность, безукоризненные манеры, спокойный взгляд; никогда не расслаблялась полностью и всегда держала окружающих на расстоянии вытянутой руки. И не поймите неправильно — на то были свои причины. Если вспомнить… первые настоящие изменения между ними произошли в начале декабря. Снег тогда шёл почти без остановки. Крупные хлопья медленно кружились над дорожками поместья, оседали на ветвях деревьев и серебрились темные каменные ограды. Воздух стал морозным и чистым, а каждый выдох растворялся белесым паром. Дорога к конюшне была коротка. Карсейн лениво шагал рядом, небрежно пиная сапогом рыхлый снег, то и дело вытягивал ладонь вперёд, ловя снежинки, а затем с таким же скучающим видом сжимал их в кулаке. — Как же холодно, — ворчал он. — И почему тебе вообще нравится таскаться сюда в такую погоду? — Потому что это тренировки. — Ужасный ответ. — Но правдивый. — Вот именно поэтому ты скучная. — А Вы шумный. — Это потому, что кто-то рядом слишком молчаливый. Аристия уже потеряла счёт, сколько раз Карсейн сопровождал её к конюшням. Он неизменно заявлял, что ему «просто нечем было заняться», а она больше не пыталась отказать. Именно это настораживало сильнее всего. Рядом с ним становилось… привычно. Опасно привычно. В тот день снег лежал особенно густо. Карсейн внезапно остановился посреди дорожки, а затем опустился на одно колено прямо возле сугроба. — Что Вы делаете? — Философствую, — серьёзно ответил он. — Звучит угрожающе. Карсейн фыркнул и стянул перчатку —холод мгновенно куснул пальцы — и провёл ладонью по снегу, собирая белоснежные хлопья в горсть. — Ты похожа на снег. Аристия непонимающе посмотрела на него. — Такая же холодная, — продолжил Карсейн уже тише, задумчивее. — И такая же переменчивая. Снежинки медленно таяли и ускользали сквозь пальцы юноши, который беззлобно усмехнулся. Эта тёплая, почти ласковая усмешка заставила Аристию застыть, затаив дыхание. Холодная пустующая оболочка. Ледяная скульптура. Именно так её называли многие. Когда-то подобные слова задевали до боли. Она слишком часто сталкивалась с косыми взглядами, с плохо скрытым осуждением, с этим неприятным ощущением чужого неприятия. Люди боятся того, чего не понимают — Аристия знает это лучше многих. Карсейн, бывало, порой называл её холодной, только почему-то рядом с ним эти слова не звучали как оскорбление. В его голосе тогда никогда не звучало ни презрения, ни насмешки. Только странное спокойствие и привычное, почти раздражающее тепло. Может быть, дело в его взгляде — ярком, живом, похожем на огонь в камине посреди зимней ночи. А может, все дело в самом Карсейне. Безрассудном, шумном, невыносимом Карсейне. И удивительно искреннем. В ушах продолжал звенеть мягкий голос, отдающийся беззаботным смехом. Он не прекращал приезжать около трёх раз в неделю, несмотря на снег и холод; иногда ворчал, что ему нечем заняться, иногда заявлялся только ради того, чтобы выпить отвратительный, по его мнению, гибискусовый чай, но приезжал. — Какая мерзость, — морщился Карсейн, делая очередной глоток. — Как ты вообще это пьёшь? На вкус как проклятие. — Тогда зачем Вы продолжаете его пить? — Потому что здесь три ложки сахара. — Вы ребёнок? — А ты старуха. — Невоспитанный. — Зато честный. И ведь действительно. Карсейн оказался пугающе честным человеком. Особенно когда дело касалось фехтования. — Руки расслабь, — произнёс он как-то во время тренировки. Аристия тяжело выдохнула и выполнила приказ. Шлепок по запястьям оказался неожиданным. — Ай! — Видишь? — Карсейн перехватил деревянный тренировочный меч и кивнул на её краснеющие ладони. — Больше не дрожат. Когда напрягаешься, ты зажимаешь кисти. А меч — не кухонный нож, его нельзя душить от страха. — Я не боюсь. — Врёшь. Он всегда смотрел слишком внимательно, слишком проницательно. Когда дело касается фехтования, беспечность исчезает из него без следа. В такие моменты Карсейн становится другим — собранным, острым, почти пугающим. Словно меч, вынутый из ножен. Аристия никогда прежде не видела человека, который относился бы к оружию с таким трепетом. Для него фехтование — не просто навык. Это язык. Путь. Часть души. И именно поэтому он оказывается хорошим наставником. Пусть и совершенно невыносимым. — Ты опять сутулишься. — Нет. — Да. — Нет. — Аристия. — Сир Карсейн. — Ты сейчас споришь с человеком, который может выбить меч из твоих рук за три секунды. — Ваше высокомерие когда-нибудь Вас погубит. — Зато умру красиво. Со временем она начинала улыбаться. Всё чаще. И чаще. Слишком часто рядом с ним. В центре её улыбки и беспорядка почему-то всегда оказывался Карсейн де Ласс. Хотя в вопросах тренировок преемник герцога и впрямь не делал для неё ни малейших поблажек — по крайней мере, старательно пытался создать именно такое впечатление. Со временем Аристия всё чаще начинала замечать едва уловимые детали, слишком противоречащие его показной суровости. Иногда Карсейн неожиданно сокращал нагрузку, иногда — раздражённо обрывал занятие раньше обычного, стоило ей побледнеть сильнее положенного, а порой нарочито грубо отправлял её отдыхать, сопровождая приказ привычным потоком язвительных замечаний. Вероятно, он знал о её слабом здоровье. Впрочем, сама Аристия даже мысленно избегала предположения, что юного де Ласса это действительно тревожит. На любые её просьбы усилить тренировки Карсейн неизменно реагировал чересчур бурно, будто сама мысль об этом выводила его из равновесия. — Ты себя в зеркало видела вообще? — раздраженно бросил он однажды, отбивая ее клинок в сторону с такой силой, что у девочки онемели пальцы. — Тебя сквозняком унесёт раньше, чем ты научишься нормально держать меч. И ведь злился он совершенно искренне. Слишком искренне. Его голубые глаза в такие мгновения вспыхивали не насмешкой, а странной, почти мрачной досадой. Словно перед ним находился не раздражающий ученик, а нечто хрупкое, до невозможности упрямое, что упорно пыталось сломать само себя. Именно это порой беспокоило Аристию сильнее всего. Поначалу им и вовсе приходилось тяжело. Их занятия зачастую превращались в настоящие словесные баталии, достойные заседаний имперского совета, хотя причина споров временами оказывалась до смешного нелепой. Они спорили о стойке, о темпе, о хвате меча, о том, сколько ударов подряд она способна была выдержать без отдыха. Карсейн язвил, Аристия холодно парировала, а слуги, случайно оказавшиеся поблизости тренировочного двора, уже заранее начинали обходить площадку стороной, прекрасно понимая: юный господин снова был не в духе. Чего только она от него не наслушалась. Дряблая. Тощая. Хрупкая. Причем произносил он это с такой откровенной досадой, что временами начинало казаться, будто Карсейн упрекал не её, а саму судьбу за подобную несправедливость. И именно это выглядело особенно странно. Для человека его характера подобная задумчивость казалась почти чужеродной. Юный де Ласс вообще производил впечатление человека, созданного исключительно из шума, ветра и вечного беспокойства. Он никогда не стоял спокойно, не говорил ровно, не умел скрывать эмоции так, как того требуют правила высшего света. Даже сейчас, являясь наследником герцогского рода, он остаётся пугающе живым среди холодной выверенности имперской знати. Там, где остальные молодые аристократы тщательно следят за тоном, осанкой и безукоризненными манерами, Карсейн позволяет себе развалиться прямо на перилах тренировочной арены, громко фыркнуть во время официальной беседы или насмешливо щёлкнуть языком в присутствии старших рыцарей. За подобное поведение его не раз отчитывали, пусть и совершенно безрезультатно. Потому что Карсейн де Ласс — это ходячая катастрофа в дорогом камзоле. С течением времени Аристия начинала замечать кое-что ещё: во время тренировок он всё чаще стал задерживать на ней пристальный взгляд, внимательный, почти изучающий. И иногда в нём мелькало… неожиданное удовлетворение, а вслед за этим звучала редкая, скупая похвала. — Уже лучше, — нехотя проронил Карсейн после особенно удачного выпада и поморщился, словно собственные слова причинили ему физическую боль. — Хотя до нормального уровня тебе ещё как до столицы пешком. И почему-то именно эти нелепые замечания запомнились ей особенно отчётливо. В какой-то момент Аристии стало — на её шок — приятно слышать его довольный голос, даже если тот по-прежнему был пропитан издевательскими интонациями. Карсейн оставался удивительно искренним в своей грубости. Он никогда не льстил, не смягчал формулировки из вежливости, не притворялся, и, кажется, именно поэтому со временем она начала понимать его куда лучше, чем хотела бы. Девочка с легким раздражением откладывает вышивальный платок и устало откидывается на спинку дивана. Тонкая серебристая нить вновь спуталась между пальцев, а аккуратный цветочный узор окончательно потерял всякое сходство с первоначальным рисунком. Всё-таки вышивание оказывается занятием куда более мучительным, чем ей представлялось. Перед глазами тотчас всплывает злорадное лицо леди Катрины, с упоением демонстрировавшей свои работы во время недавнего чаепития. Согласно негласным правилам аристократического общества, благородная леди обязана владеть подобными искусствами: вышивкой, музыкой, танцами, каллиграфией. Именно в этом видят утонченность воспитания. Аристия умеет держать меч лучше, чем иглу, и, вероятно, это уже само по себе является проблемой. Она прикрывает глаза. Уставшие мышцы отзываются тупой тяжестью. Полтора часа, проведенные в идеально ровной позе, оказываются куда утомительнее тренировочного поединка. Солнечный свет мягко ложится на стены гостиной, скользит по тяжелым шторам цвета тёмного вина, по золоченым узорам мебели, по серебряным подносам, расставленным служанками для вечернего чая. Тишина длится недолго. Аристия вновь размыкает веки, когда перед её лицом медленно покачивается кулон. Первое, что привлекает внимание, — прозрачный кристалл, вспыхивающий в лучах солнца холодным сиянием. Алмаз?.. — Сир Карсейн?.. — М? — юноша растягивает слова с самодовольством сытого кота, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — Как тебе? Аристия не торопится отвечать. Украшение действительно прекрасно. Тонкая работа столичных ювелиров, дорогой металл, магическая огранка кристалла — подобные вещи не приобретают без причины. Особенно мужчины. Особенно Карсейн. Именно поэтому происходящее кажется ей всё более подозрительным. — Оно… красивое. Карсейн довольно ухмыляется. За это время он успевает выучить одну простую истину: Аристия Моник совершенно не умеет лгать. Если ей что-то не нравится — это всегда видно. Если нравится — тоже. Значит, подарок действительно пришёлся ей по душе. — Тогда забирай. Оно твоё. — Что?.. Она ошарашенно поворачивается к нему, и на этот раз уже сам Карсейн выглядит сбитым с толку. — В смысле «что»? — бурчит он, заметно хмурясь. — Я не шучу. Он тянется к её руке, намереваясь вложить украшение ей в ладонь, однако Аристия продолжает смотреть на него так, словно пытается разгадать скрытый подвох. И Карсейн мгновенно это замечает. — Что опять не так?! — вспыхивает он. — В честь чего Вы дарите мне настолько дорогую вещь? — осторожно спрашивает девочка, подозрительно сощурившись. Для аристократии подарки никогда не бывают просто подарками — за каждым жестом скрывается смысл, обязательства, намеки, политические расчёты. Особенно между представителями знатных домов. Карсейн, похоже, в очередной раз игнорирует все существующие правила приличия. — Э-это… — уверенность внезапно изменяет ему самым позорным образом. — У тебя день рождения был вообще-то, —щёки юноши едва заметно розовеют. — Считай, подарок. Разумеется, упоминать о том, что он случайно увидел это колье на витрине ювелирной лавки и почему-то сразу вспомнил о дочери маркиза, Карсейн не собирается даже под угрозой казни. Это и для него самого становится неожиданностью. Просто бесцветный алмаз вдруг слишком сильно напоминает Аристию — внешне холодный, почти прозрачный, но ослепительно сияющий под солнечным светом. Ужасно раздражает. Карсейн никогда не думал, что однажды станет тратить деньги на подобную девичью чепуху. — Вот как… — Аристия медленно выдыхает и неожиданно протягивает украшение обратно. — Но мне кажется, это лишнее. Вам не стоило так тратиться на меня. Несколько секунд Карсейн молча смотрит на нее, затем резко запускает пальцы в волосы. — Да чтоб тебя… — он буквально слетает с подлокотника дивана и останавливается прямо перед ней. — Почему с тобой всегда настолько сложно? Я его… — он тычет пальцем в кулон. — Обратно не приму, усекла? — в голубых глазах вспыхивает настоящая, но такая умилительно-детская злость. — Либо принимаешь, либо выбрасываешь. Юноша внезапно осекается. На его губах медленно появляется опасно довольная улыбка. — Хотя знаешь что?.. — протягивает он уже совершенно другим тоном и демонстративно тянется к украшению. — Давай сюда. Я избавлюсь от него, раз тебе настолько неприятно принимать подарки от гения. — Избавитесь?!.. — Аристия мгновенно поднимается с места, невольно прижимая колье к груди, словно в защите. — Какое расточительство! Девичье искреннее возмущение оказывается настолько предсказуемым, что Карсейн едва не начинает смеяться прямо вслух. Подловил. Он довольно складывает руки на груди, победно глядя сверху вниз. — Значит, принимаешь? — А что мне еще остаётся? — фыркает Аристия, гордо отворачиваясь и возвращаясь на диван. — Выбора Вы мне не предоставили же. Невыносимый человек. Совершенно невозможный. — Алан, налей нам чаю. — О, замечательная идея, — Карсейн тут же плюхается напротив, уже потянувшись к оставленным служанками сладостям. — Я вообще-то умираю с голоду, был вынужден воспитывать некоторых упрямых леди. — Вас никто не просил. — Неблагодарная. — Самодовольный. — Зато гениальный. — Это спорно. — Вот видишь, — трагически вздыхает он, хватаясь за сердце. — И после этого я ещё дарю тебе драгоценности. Знаете, лимонный чай и правда немного успокаивает.

***

Когда в поместье Моник прибывает гонец в тёмно-алой ливрее дворца, а в его руках оказывается письмо, запечатанное тяжёлой королевской печатью с гербом Империи, Аристия впервые за долгое время ощущает, как сердце начинает биться неровно, почти болезненно. Плотный сургуч будто прожигает взгляд. Император вызывает её лично. Не через отца. Не через советников. Не посредством сухого приказа, переданного военному дому Моник. Лично. Что-то случилось? В голове мгновенно вспыхивают десятки мыслей, одна тревожнее другой. Что-то произошло на границе? С отцом?.. Она не позволяет себе паники, однако пальцы уже начинают предательски дрожать, пока служанки помогают ей облачиться в дорожное платье из плотного темно-синего сукна, пригодного для сырой ветреной погоды. Поверх плеч ложится короткий плащ с серебряной вышивкой рода Моник, а волосы, подобные расплавленному серебру, аккуратно собираются лентой — так, как подобает дочери одного из мечей Империи. — Приготовьте экипаж, — тихо велит Аристия, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Немедленно. За окнами тянется тяжёлое осеннее утро. Небо над столицей затянуто свинцовыми облаками, мостовые влажно поблескивают после недавнего дождя, а над черепичными крышами медленно поднимается бледный дым многочисленных кузниц и пекарен. Империя живет: шумная, величественная, беспокойная. И вместе с тем — истощённая. Всю дорогу до дворца Аристия почти не поднимает взгляда, лишь смотрит на собственные руки, сжатые поверх колен. Дрожь не прекращается. Она пытается унять её, переплетая пальцы сильнее, однако тревога продолжает медленно разрастаться внутри, подобно ледяной воде, проникающей под кожу. Император никогда прежде не искал встречи с ней напрямую. Даже в детстве — лишь через отца, но сейчас его нет рядом. Он далеко, вместе с рыцарями, удерживает беспокойные провинции, где голод уже превращает народ в обезумевшую толпу. Императорский дворец встречает её привычным великолепием. Высокие мраморные колонны, знамена с золотым солнцем Империи, бесконечные своды, под которыми шаги отдаются приглушенным эхом. Придворные, встречающиеся по пути, мгновенно склоняют головы перед гербом Моник — имя её рода здесь слишком весомо, чтобы оставаться незамеченным. Королевский рыцарь молча сопровождает её вперед, без предварительных объявлений, словно сам император уже знает каждую минуту её прибытия. Массивные двери зала аудиенций распахиваются перед ней, и Аристия выпрямляет спину. Дочь маркиза Моник не имеет права показывать страх при дворе. Она плавно приседает в безупречном реверансе. — Приветствую Вас, Ваше Величество… Солнце Империи. На возвышении, среди золотистого света высоких канделябров, Миркан смотрит на девочку с неожиданно мягкой улыбкой. — Рад видеть тебя, дитя. Его голос спокоен, глубок и удивительно тёплый для человека, на плечах которого лежит целая Империя. Император внимательно оглядывает маленькую фигуру перед собой, и в его взгляде мелькает почти отеческая задумчивость. — Ты выросла с нашей последней встречи. Время течёт слишком быстро. Губы Аристии невольно трогает слабая улыбка. Как бы ни боялись Миркана при дворе, к ней он всегда относился удивительно бережно. — Верно, Ваше Величество. Столько воды утекло… — И все же ты по-прежнему напоминаешь мне ребенка, который едва доставал до рукава своего отца, — тихо усмехается император. — Кейран бы сейчас поспорил со мной. При упоминании отца в груди становится чуть теплее. — Не беспокойся на его счёт, я вызвал тебя не по этой причине. Просто хотел узнать, как ты поживаешь, Аристия, — Миркан чуть склоняет голову, и его взгляд становится внимательнее. — Как проходят тренировки? Насколько мне известно, Кейран увел с собой в провинцию почти весь гарнизон, — в голосе императора звучит лёгкое неодобрение. — Этот человек совершенно не умеет жалеть себя. — Благодарю за заботу, Ваше Величество, — Аристия аккуратно опускает взгляд. — Мои тренировки проходят хорошо. Результаты пока удовлетворительны. — Неужели занимаешься одна? — Нет, — она качает головой. — Сир Карсейн очень помогает мне. Если бы не он… я бы оказалась в затруднительном положении. — Ах, младший сын Аркинта, — Миркан коротко усмехается, словно вспоминая что-то давнее. — Кажется, его отец готов был восхвалять этого мальчишку сутками напролёт. Наверняка такой же неугомонный. «Вы даже не представляете насколько…» Аристия едва удерживает обреченный вздох. Перед глазами мгновенно всплывает знакомая ухмылка, насмешливо прищуренные глаза и этот невозможный, раздражающе самодовольный голос. — Во всяком случае, — продолжает Миркан, — я хотел лично убедиться, что с тобой всё в порядке. Кейран слишком долго отсутствует в столице… и, признаться, я начинаю чувствовать вину перед его дочерью. — Ваше Величество! — Аристия тут же вскидывает голову, слишком поспешно возражая. — Вам не за что винить себя. Для нашего рода это честь служить Империи. Отец защищает людей. И я… я горжусь им. На мгновение в зале воцаряется тишина. Император внимательно смотрит на неё, и в его глазах появляется что-то трудноуловимое — удовлетворение, смешанное с задумчивостью. — Кейран воспитал достойную дочь, — негромко произносит он. Эти слова заставляют Аристию невольно выпрямиться сильнее. Она никогда не стремилась к похвале, но признание человека, управляющего Империей, ощущается почти тяжестью. — Что ж, не стану больше задерживать тебя, — Миркан подаёт знак стражникам. — Однако запомни: если тебе что-либо понадобится, ты можешь обратиться ко мне напрямую. Есть какие-то пожелания? Аристия замирает. Это предложение опасно. И не потому, что император лжет, нет. Миркан действительно благосклонен к их роду. Опасна сама возможность. Она задумчиво касается пальцами губ, скрывая внутреннее колебание. Перед глазами вновь возникают истощенные лица горожан, пустые рынки, восстания в бедных кварталах, бесконечные налоги, введенные ради содержания армии. Два сезона. Два долгих сезона народ задыхается от голода, а Империя продолжает молчать: чиновники боятся, аристократы предпочитают отворачиваться, и никто не предлагает решения. Но разве оно может не существовать? Аристия медленно поднимает взгляд. Янтарные глаза, обычно спокойные и сдержанные, теперь горят непривычной решимостью. — Ваше Величество… если позволите… я хотела бы попросить Вас кое о чем. Миркан заинтересованно приподнимает бровь. — Говори. — Можете ли Вы предоставить мне доступ в королевскую библиотеку? На мгновение даже император выглядит удивленным. Не драгоценности. Не привилегии. Не титулы. Книги. Аристия замечает это удивление, и все же не отступает. У неё нет иного выбора. Если решение существует, значит, оно уже когда-то было найдено кем-то прежде. В старых трактатах. В трудах ученых. В хрониках прежних кризисов. Она обязана попытаться. Пусть даже в одиночку. Уже покинув зал аудиенций, Аристия останавливается у высоких окон дворцового коридора. Снаружи моросит мелкий дождь. Стекло запотевает от тепла внутри дворца, и она медленно проводит по нему ладонью, наблюдая за смазанными огнями столицы. Что чувствуют сейчас люди за этими стенами? Те, кто не рожден среди шелков и серебра. Те, кому нечего есть. Те, кто никогда не увидит подобных дворцов. Грудь неприятно сжимается. — Ах! — она не успевает среагировать, когда за поворотом внезапно сталкивается с кем-то. Каблук соскальзывает по гладкому мрамору. Мир резко уходит из-под ног. Однако чужая рука мгновенно перехватывает её за запястье — крепко, уверенно, не позволяя упасть. Стальная хватка тут же отпускает. — Спаси… — Аристия осекается. Синие волосы. Холодные лазурные глаза. Кронпринц. Воздух вокруг словно мгновенно становится тяжелее. Аристия поспешно приседает в реверансе. — Приветствую Вас, Ваше Высочество… Восходящее Солнце Империи. Руфелис смотрит на неё сверху вниз долго и молча. Его лицо остается безупречно спокойным, почти бесстрастным, однако внимательный взгляд задерживается на серебряных волосах девушки. — Леди из рода Моник… — тихо произносит он. — Рад видеть Вас в добром здравии. От его голоса по спине пробегает холодок: там слышится не угроза, а странная, угнетающая отстранённость. Будто перед ней стоит человек, привыкший держать весь мир на расстоянии вытянутого меча. — Это взаимно, Ваше Высочество, — осторожно отвечает Аристия. Она чувствует себя удивительно скованно. Все их прошлые встречи ограничивались формальными приветствиями при дворе, сейчас же ей приходится говорить с ним наедине — почти без подготовки. И почему-то это нервирует. Вид статного юноши кажется невозмутимым, а взгляд — холодным, подобно корке льда. Не так много времени остаётся до совершеннолетия наследника престола, и это видно даже по его мудрым глазам. — Куда Вы держали путь? — неожиданно спрашивает Руфелис, и его твёрдый голос, прокатившийся в тишине, отдаётся сталью. Аристия заставляет себя собраться. Она не ребенок, испуганный видом наследника трона. — У меня только что завершилась аудиенция с Его Величеством, — спокойно отвечает она. — Сейчас я иду в королевскую библиотеку. — Библиотеку?.. — в его глазах мелькает слабое удивление. — Я ожидала рыцаря с пропуском, однако он задерживается. Кронпринц бросает короткий взгляд через плечо. — Харен. — Да, Ваше Высочество. — Разберись. Советник мгновенно склоняет голову и исчезает, когда кронпринц вновь смотрит на Аристию. — Я провожу Вас. Она едва успевает моргнуть. — Ваше Высочество, право, в этом нет необходимости… — Есть, — спокойно перебивает он. — С моим присутствием Вам позволят регулярное посещение без лишних проволочек. На мгновение Аристия теряется, но после всё же склоняет голову. — Я очень признательна Вам. Кронпринц не пугает её, нет. Его присутствие просто… немного напрягает. На некоторое мгновение Аристия словно заглядывает в собственное отражение — кронпринц, такой холодный и отстранённый, абсолютно равнодушный, напомнил её в прошлом. Интересно, в глазах людей она выглядела точно также? И почему подобные мысли расстроили её? Они идут по длинным коридорам дворца, мимо старинных гобеленов, мраморных статуй прежних императоров и высоких витражей, в которых гаснет серый свет вечера. И чем дальше они продвигаются, тем сильнее Аристию преследует странное чувство. Будто она уже бывала здесь. Будто эти стены ей знакомы. Словно память пытается ухватить что-то давно утраченное. Она настолько погружается в размышления, что не замечает странного, внимательного взгляда кронпринца. Пустота в лазурных глазах на секунду исчезает, но тут же возвращается обратно, заставляя обладателя отвернуться и прибавить шагу. С того дня библиотека становится для Аристии почти вторым домом. Дважды в неделю. Иногда — трижды. Она проводит часы среди бесконечных стеллажей, запаха старого пергамента и пыли, читая труды философов, политиков, военных стратегов и ученых прошлого. Она настолько увлекается, что Карсейн, заметивший её постоянное отсутствие, начинает недовольно ворчать на тренировках. — Ты в последнее время будто не здесь, — раздражённо заявляет он однажды после тренировки, убирая меч в ножны. — Опять думаешь о чём-то своем. — А ты, как всегда, слишком шумный, — устало отвечает Аристия. — О, значит, силы спорить ещё остались? Тогда всё не так плохо. Она лишь качнула головой тогда, пряча слабую улыбку, но стоило ему отвернуться, тревога возвратилась вновь. Пока она не найдет решение, ничего не изменится. Народ продолжит страдать. Аристия закрывает уже десятую книгу за день и устало выдыхает. Ничего. Ни единой зацепки. Однако сдаваться она не намерена. Нижние стеллажи давно изучены. Остаются верхние. Она поднимается на носочки, тянется к дальней книге, хмурится. Еще немного… Почти достала. В этот момент за спиной раздаются шаги. Тихие. Неторопливые. А затем чужая тень накрывает её со спины. Перед глазами возникает мужская рука, легко снимающая нужную книгу с полки. — Вы ведь хотели именно её, миледи? Мягкий баритон звучит почти ласково. Слишком ласково. Аристия резко оборачивается. Первое, что она замечает, — изумрудные глаза. А после — зелёные волосы, напоминающие молодые весенние бутоны.