Гладиус

«Слишком… близко». Аристия на мгновение перестает дышать. Изумрудные глаза напротив смотрят слишком внимательно — не так, как смотрят люди при случайной встрече. Взгляд юноши скользит по её лицу неторопливо, изучающе, будто он не просто видит стоящую перед ним леди, а осторожно разбирает по частям каждую эмоцию, каждое невольное движение ресниц, каждый вдох. Это настораживает. — Спасибо… — благодарность тонет в тихом шёпоте, пока Аристия поспешно принимает книгу из его рук. От её нервозности незнакомец едва заметно склоняет голову набок, словно заинтересованная птица. Мысль, что она испугалась, кажется, искренне позабавила его. Однако, вопреки странному ощущению давления, юноша неожиданно делает шаг назад, словно намеренно ослабляя невидимую удавку напряжения, которой только что окружил её. Дистанция становится приличнее ровно настолько, насколько позволяют дворцовый этикет и благородное воспитание. И только теперь Аристия получает возможность разглядеть его как следует. Бледная кожа, почти аристократически холодная. Светло-зеленые волосы, напоминающие молодые весенние бутоны. Изящные черты лица, слишком мягкие для мужчины, однако совершенно не лишённые опасности. И глаза… Слишком умные. Именно это тревожит сильнее всего. Не красота. Не титул. Ум. Тот самый опасный, скрытый ум, которым при дворе обладают лишь люди, привыкшие выживать среди интриг. Аристия невольно вспоминает многочисленные слухи, скользящие по аристократическим салонам столицы подобно ядовитому дыму. Второй сын герцога Рута. Юный де Веритас. Тень своего старшего брата. Человек, которого почти невозможно увидеть на приёмах. Тот, кто избегает общества, однако при этом каким-то необъяснимым образом знает о происходящем при дворе больше, чем половина советников императора. «Книжный червь». «Юный гений». «Самый опасный ум поколения». И, что особенно настораживало, человек, который никогда ничего не делает без причины. — Вы… — голос Аристии предательски замирает. Она внезапно осознаёт: этот человек подошёл к ней не случайно. — Простите мне мою грубость, леди, — его голос остаёмя мягким, почти бархатным. Настолько спокойным, что становится лишь тревожнее. — Я позволил себе вмешаться без представления. Юноша плавно склоняется в безупречном поклоне. — Аллендис де Веритас. Для меня честь наконец познакомиться с Вами. «Наконец». Это слово неприятно цепляется за сознание. Аристия моментально берёт себя в руки и отвечает реверансом, как того требуют дворцовые правила. — Аристия ла Моник. — О, Ваше имя мне прекрасно известно, — уголок его губ чуть приподнимается. — О Вас в столице говорят удивительно много. Она едва заметно напрягается. «Что именно говорят?..» Но спрашивать подобное — значит показать слабость. Аллендис наблюдает за её реакцией слишком внимательно, и от Аристии не ускользает: ему нравится заставлять собеседника чувствовать неуверенность. Не грубо. Не открыто. Куда тоньше. Он будто осторожно двигает фигуры на шахматной доске, проверяя, как далеко может зайти. Опасный человек. Очень опасный человек с безупречными манерами. Ни единого лишнего жеста. Ни единого нарушения приличий. Даже дистанцию он соблюдает ровно и строго, чтобы не дать повода обвинить себя в фамильярности. Настоящий придворный хищник. — Не думал, что встречу Вас в королевской библиотеке, — продолжает Аллендис, неспешно проходясь взглядом по бесконечным рядам старинных фолиантов. — Обычно это место предпочитают лишь чиновники, архивариусы да престарелые советники, окончательно разочаровавшиеся в жизни. В его голосе звучит легкая насмешка, и Аристия едва подавляет желание нахмуриться. Он… считает её ребенком? Хотя… в некотором смысле подобное удивление объяснимо. Среди аристократии девочек её возраста обучают танцам, этикету и управлению поместьем, а не экономике Империи. — Иногда чтение помогает избавиться от лишних мыслей, — спокойно отвечает она. Аллендис улыбается чуть шире. — Или, напротив, найти слишком много новых. Тишина библиотеки становится особенно ощутимой. Высокие витражные окна пропускают тусклый вечерний свет. Пахнет пылью, старым пергаментом и древесиной древних стеллажей. За толстыми каменными стенами дворца продолжает жить Империя: шумная, голодная, напряжённая. На окраинах столицы уже вспыхивают мятежи, провинции задыхаются от засухи, а дворяне продолжают устраивать роскошные приемы, делая вид, будто катастрофы не существует. И именно здесь, среди старых книг, стоят двое детей аристократии, рассуждая о государстве так, словно на их плечах уже лежит его судьба. — Простите мое любопытство, леди, — неожиданно продолжает Аллендис, — но что именно Вы пытаетесь здесь найти? — вопрос звучит прямо, с намёком, заставляя Аристию внутренне напрягается.. — Королевские архивы хранят преимущественно труды о политике, казне, военных поставках и экономике, — задумчиво произносит он, проводя пальцами по корешку одной из книг. — Неужели… Вас действительно интересуют подобные вещи? Его взгляд становится цепче. Он проверяет её. Нет… хуже. Провоцирует. Аристия мгновенно понимает это. «Он уже догадался». Мысли начинают лихорадочно путаться. Ложь? Полуправда? Молчание? Но стоящий перед ней человек слишком наблюдателен. Кажется, он замечает даже то, как дрогнули девичьи, тонкие пальцы. — Не беспокойтесь, — Аллендис неожиданно миролюбиво поднимает руки. — Я не имею привычки выдавать чужие секреты без выгоды для себя. Его улыбка остаётся по прежнему мягкой, но сказанное заставляет Аристию похолодеть, ибо юный де Веритас произносит его так спокойно, словно обсуждает погоду. «Без выгоды для себя». Пугающе честно. Она вдруг понимает, что человек перед ней куда опаснее придворных льстецов — он не скрывает своей природы. После короткого молчания Аристия всё же решается. — Вы знаете о новой налоговой реформе Его Величества? Аллендис склоняет голову. — Повышение сборов для содержания армии? Разумеется. — Каково Ваше мнение о ней? Юноша некоторое время молчит, но Аристия отчётливо замечает: его глаза оживают. Будто разговор наконец стал ему по-настоящему интересен. — Хотите услышать честный ответ? — Да. — Тогда… — уголок его губ медленно приподнимается, — это политическая катастрофа. Он произносит это почти лениво. Будто речь идет не о судьбе Империи, а о неудачной партии в шахматы. — Провинции истощены. Они не знали, что засуха уничтожила часть урожая еще до введения новых налогов. Теперь торговые пути на севере нестабильны, казна пустеет быстрее, чем советники успевают это признавать, а народ — голодает. Аристократия же делает вид, будто всё под контролем, пока император душит собственное государство, — он слегка улыбается. — Удивительно, как быстро люди начинают называть мятежом обычное отчаяние. Аристи потрясённо смотрит на него. Засуха. Она даже не думала о ней. А ведь всё действительно складывается в единую цепь. — Вы… сами пришли к этим выводам? — невольно спрашивает она. Аллендис тихо усмехается. — Миледи, если внимательно слушать слуг, торговцев и голодных людей у ворот столицы, можно узнать куда больше, чем из речей придворных советников. И вновь. Слишком умный. Слишком наблюдательный. Слишком… взрослый для своего возраста. Аристия медленно сжимает книгу в руках. И впервые за долгое время ощущает не безысходность, а слабую надежду. — Причина, по которой я прихожу сюда… — тихо произносит она, — заключается в том, что я хочу найти способ отменить реформу. В библиотеке повисает тишина. Что же он ответит? Будет насмехаться, не поверит, промолчит? Аристия готова к любой реакции. Нужно добиться его расположения: раз он догадался о причине голода, то может и помочь ей с поисками нужной информации. Она не хочет надеяться зазря, однако другого выхода нет. Аллендис действительно выглядит удивлённым. На одно мгновение, ибо его взгляд меняется — там появляется настоящий, опасный интерес. Словно перед ним внезапно появилась новая, неожиданно увлекательная загадка. — Вы поражаете меня, леди Аристия, — произносит он почти шёпотом. — Большинство взрослых мужчин при дворе боятся даже признать наличие проблемы, а Вы… ищете способ её решить. Рассуждаете как взрослый человек, — делает шаг ближе. — Знаете, что самое редкое в аристократии? Не ум. И даже не талант. Искренность. Изумрудные глаза внимательно следят за ней. — А Вы действительно переживаете за Империю. Аристия застывает. Сердце её странно сжимается. Ей редко говорят подобное без скрытой насмешки. Его слова кажутся особенно опасными, потому что она начинает… верить им. — Благодарю Вас, — сдержанно говорит вскоре, и на губах невольно проскальзывает улыбка. — Но я поделилась этим с Вами, потому что… — Хотите предложить сотрудничество? — мягко заканчивает Аллендис. Она изумленно замолкает, и юноша тихо смеётся. — Простите. Ваше лицо слишком выразительно для политических интриг. — Это было грубо. — Но правдиво, — невинно улыбается он и тут же, словно нарочно разрушая возникшее тепло, спокойно добавляет: — Однако я вынужден отказаться. Аристия замирает. — Почему?.. На мгновение взгляд Аллендиса становится совершенно иным: холодным и просчитывающим. — Потому что некоторые люди при дворе предпочли бы сохранить нынешний хаос, — тихо произносит он. — Кризисы всегда выгодны тем, кто умеет на них зарабатывать. Он говорит слишком уверенно для человека, который разбрасывается словами. И явно больше, чем должен. Прежде, чем Аристия успевает что-либо спросить, юноша вновь улыбается — легко и безмятежно, будто предыдущих слов вовсе не было. Маска возвращается мгновенно, пугающе быстро. — Впрочем, не будем о мрачном, — неожиданно переводит взгляд на алмазное украшение у неё на шее. — Любите драгоценности? — Простите? — явно не ожидав столь внезапного вопроса, Аристия прослеживает за пристальным взглядом юноши и невольно касается сверкнувшего камня. — Ох, это… это подарок знакомого, — отвечает она осторожно. — Знакомого? — его бровь чуть приподнимается. — Мужчины редко дарят украшения без скрытого умысла. — Не в этом случае. — Как скажете, миледи. Однако по взгляду ясно: он ей совершенно не верит. Не успевает Аристия гордо отбить столь возмутительный намёк, как её прошибает от неожиданности — Аллендис медленно, на секунду касается её ладони кончиками пальцев. Осторожно, почти невесомо, но этого хватает, чтобы она ощутила странное напряжение. Слишком близко. Слишком легко он нарушает границы, оставаясь при этом в рамках приличий. — Знаете, что забавно? — тихо произносит он. — Большинство аристократов поклоняются роскоши так, словно золото способно сделать их значимыми. Но Вы смотрите на драгоценности иначе. Видите их цену… и одновременно их бессмысленность. Изумрудные глаза внимательно следят за её реакцией. — Это редкое качество. О чём он говорит?.. — Милорд… — Аллендис, — мягко исправляет он. — Прошу Вас. На его лицо возвращается обоятельная улыбка, достаточно отточенная для того, кто редко ей пользуется; словно каждое выражение лица заранее выверено для собеседника. — Хочу поблагодарить Вас за то, что дали мне уверенность в собственной теории. Впрочем, в будущем мы ещё сможем завести беседу и всё обсудить. Может, за чашкой чая. Золотая крышка с выгравированным на ней гербом рода открывается с оглушительным звуком в тишине, и юный де Веритас тихо цокает языком. — Какая жалость, — он виновато улыбается. — Мне уже пора, — несмотря на сказанное, у Аристии возникает ощущение, что уходить он не хочет. Будто ему действительно интересно. — Надеюсь, это не последняя наша встреча, леди Аристия, — произносит Аллендис, склоняясь в прощальном поклоне, и в его голосе слышится нечто большее, чем обычная вежливость. Интерес, любопытство… почти предвкушение. — Да… — тихо отвечает Аристия. — До скорой встречи. Юноша ласково улыбается, с каким-то трогательным пониманием. Как человек, который пока не получил именно тот ответ, которого ожидал, но скоро получит. И когда Аристия смотрит вслед удаляющейся фигуре второго сына герцога Рута, её внезапно посещает тревожная мысль: кажется, их встреча с самого начала вовсе не была случайностью.

***

Очередной выдох растворяется в зимнем воздухе, оставляя за собой бледные клубы пара. Сегодняшний холод оказывается куда терпимее, чем на прошлой неделе. Мороз наконец ослабевает, позволяя редким солнечным лучам лениво скользить по заснеженным землям Империи. Белизна укрывает холмы, дороги и крыши поместий, превращая окрестности в безмолвное серебристое море, поверх которого медленно плывут сизые облака. Однако Карсейна погода волнует меньше всего. Он чувствует себя отвратительно. — Да чтоб тебя… — сквозь зубы цедит юный де Ласс, резко натягивая поводья. Черный жеребец под ним вновь взбрыкивает, недовольно мотая головой. Мощный, угольно-темный, словно выкованный из ночи, Буцефал раздраженно бьет копытом снег, будто намеренно испытывает терпение хозяина. Некогда дисциплинированный боевой конь в последние недели становится совершенно невыносимым. Карсейн мрачно щурится. Или же… слишком похожим на самого себя. — Буцефал! — раздражённо одёргивает он. — Я сейчас серьёзно. Прекрати вести себя как одичавший демон. Жеребец с вызовом фыркает ему прямо в лицо, а Аристия, ехавшая чуть позади, едва удерживает улыбку. Её собственный конь — спокойный гнедой Август — напротив, послушно отступает назад, будто прекрасно понимает: сейчас лучше держаться подальше от разыгравшейся бури. За последние месяцы подобные сцены становятся почти привычными, с тех самых пор, как Карсейн самовольно решает сопровождать её на прогулках и тренировках верховой езды. И, стоит признать, пользы от этого оказывается больше, чем Аристия ожидала. Карсейн держится в седле так уверенно, будто рождается вместе с мечом и лошадью одновременно. Его движения резки и свободны, лишены аристократической вычурности, которой так любят щеголять юные дворяне на турнирах. В верховой езде он не пытается выглядеть благородным. Он просто великолепен. Даже сейчас, раздражённый и взъерошенный, с алыми волосами, растрёпанными зимним ветром, Карсейн выглядит слишком живым на фоне безмолвных заснеженных полей. — Может, стоит закончить прогулку? — предлагает Аристия, ловко перекидывая ногу через седло. Она легко спрыгивает на землю, и снег тихо хрустит под сапогами, пока Август мирно ржет, ткнувшись мордой ей в плечо. Девочка с мягкой улыбкой проводит ладонью по его жесткой шерсти. Карсейн наблюдает за столь домашним зрелищем краем глаза, и невольно хмыкает открывшемуся факту: с ней даже лошади ведут себя спокойнее. — Думаю, да, — наконец выдыхает он. — Этот ненормальный сегодня окончательно решил опозорить меня, — он резко дёргает поводья, наконец заставляя Буцефала остановиться. Юноша буравит коня уничтожающим взглядом, конь отвечает ему абсолютно тем же. — Чего уставился? — Буцефал демонстративно отворачивается. — Нет, ты видела?! — Карсейн возмущённо вскидывает руки. — Он специально! Клянусь, специально! Аристия прикрывает рот ладонью, скрывая смешок. — Где Вы вообще нашли настолько… своеобразного коня? — Отец подарил, — мрачно отвечает Карсейн, спрыгивая на землю. Спрыгивает небрежно, почти лениво — падение с лошади его, судя по всему, нисколько не пугает. Юноша усаживается прямо на выступающий из снега камень, ничуть не заботясь о холоде. — Привезли из королевства Лиса. Эти сумасшедшие славятся разведением боевых жеребцов. Сказали, мол, «исключительная порода», — Карсейн бросает на Буцефала полный подозрения взгляд. — По-моему, они просто подсунули нам дьявола. Будто понимая, что речь идёт о нём, конь раздраженно ржет. — Да-да, я тоже тебя люблю, чудовище. Аристия качает головой. Иногда ей кажется, что Карсейн разговаривает с Буцефалом как со старым соперником, а не как с собственным конем. — Но он все же слушается Вас, — замечает она, беря Августа под поводья. Они медленно направляются обратно к поместью, оставляя на снегу цепочки следов. Карсейн идёт рядом, закинув руки за голову, будто прогулка посреди зимы для него — сущий пустяк. — Ну, — самодовольно протягивает он, — нет ничего, чего бы не смог добиться признанный гений. — Вот как. — Именно так. Он усмехается. Эта усмешка — вечная, немного нахальная, живая — давно становится его неотъемлемой чертой. Карсейн всегда отказывается выглядеть как подобает сыну герцога, являясь полной противоположностью: шумным, искренним и неуправляемым, но именно поэтому рядом с ним невозможно чувствовать удушающую тяжесть дворянского общества. И именно поэтому Аристия постепенно начинает привыкать к его присутствию. Буцефал внезапно вновь недовольно рычит в сторону Августа. — Да прекрати уже! — возмущается Карсейн. — Почему ты каждый раз смотришь на него так, будто он увёл у тебя наследство?! «Весь в хозяина», — мысль едва не срывается с губ Аристии. Она поспешно отворачивается, скрывая улыбку. Стоит им пересечь территорию конюшен и приблизиться к поместью Моник, как тяжёлые двери распахиваются. — Миледи! — Лина почти сбегает по ступеням, раскрасневшаяся от спешки. — Вам пришло письмо! Что-то в её голосе заставляет Аристию мгновенно насторожиться — обычные письма не вызывают у служанок подобного волнения. Карсейн тоже это замечает, и его настроение меняется в мгновение: веселье исчезает не полностью, но становится тише — он явно внутренне готовится к чему-то неприятному. Они быстро проходят внутрь. Тепло гостиной окутывает после зимнего воздуха почти болезненно. В камине потрескивают поленья, слуги торопливо разносят чай, а за окнами продолжает медленно кружить снег. Аристия снимает меховую накидку, даже не думая переодеваться. Через час у них всё равно запланирована тренировка по фехтованию. Карсейн же, словно находясь у себя дома, бесцеремонно падает на диван напротив. — И от кого письмо? — лениво интересуется он, хватая чашку с чаем, с подозрением принюхивается. Делает глоток и морщится: — Ай, чёрт! — Опять обожглись? — спокойно спрашивает Аристия, принимая письмо у дворецкого. — Кто вообще пьёт кипяток добровольно?.. — Люди, умеющие ждать, пока чай остынет. Карсейн фыркает, но уголки мужских губ дёргаются вверх, пока Аристия заинтересованно рассматривает печать. Золотые рычащие львы. Королевская семья. Она сразу понимает содержимое письма. — Сир Карсейн, — тихо произносит она, — Вам уже прислали приглашение? — На церемонию совершеннолетия кронпринца? — скучающе уточняет он, вращая ложку в чашке. — Да. Наш дом получил приглашение одним из первых. Он внезапно замолкает, слишком резко, и Аристия тут же замечает это. — Потому что Ваш род стоит первым в иерархии дворянства? — Ага… типа того. Странно. Карсейн никогда не запинается. Аристия слегка хмурится. — Но ведь наши отцы всё ещё находятся в провинции… Юноша отворачивается, и, кажется, впервые за долгое время выглядит по-настоящему неловко. — Не совсем, — придавленный напряжённой тишиной, Карсейн раздраженно запускает пальцы в волосы. — Да чтоб… — тихо ругается он себе под нос. — Короче, отец уже вернулся, — слова падают тяжело. — Два дня назад, — продолжает он куда тише обычного. — Он уже был во дворце. У него состоялась аудиенция с императором. Аристия медленно сжимает письмо. Бумага едва слышно хрустит под пальцами. — А отец?.. — голос звучит почти неслышно. Карсейн отворачивается окончательно. — Не знаю. И это правда. Он действительно не знает, пусть от этого не легче. В гостиной становится невыносимо тихо, и Карсейн украдкой смотрит на Аристию — внутри всё неприятно сжимается. Вот поэтому он и молчал. Потому что знает. Знает, как она каждый день ждёт вестей; знает, как упрямо делает вид, будто справляется; знает, как после того обморока начала скрывать тревогу ещё тщательнее. Аристия кусает губу, и обхватывающие конверт пальцы безжалостно впиваются в бумагу. Господи, до чего же она стала наивна. Почему не может набраться терпения и терпеливо дожидаться, как уже давно привыкла? — Вот как… — юная Моник, до этого внимательно слушавшая собеседника, устремляет пустующий взгляд в столешницу. Если герцог Аркинт уже прибыл в столицу, тогда почему отец ещё нет? Сколько Аристия уже не видела его? Пять месяцев, полгода? Она уже сбилась со счёту — дни календаря летели, как неконтролируемый ураган. Карсейн поднимается с места настолько внезапно, что стул скрипит по полу, и Аристия удивленно вскидывает голову. Он несколько секунд просто смотрит на неё. Аристия удивлённо ахает, когда запястье мягко обхватывают тёплые, мозолистые пальцы, хватка становится крепче, направляя. — Сир… Карсейн?.. Сегодня в его взгляде нет привычной насмешки и дерзости, только странная, непривычная серьёзность, будто он сам не до конца понимает, что собирается делать. «Плевать». Юноша резко тряхивает головой, отбрасывая огненно-рыжие волосы назад. — Ты когда-нибудь танцевала? Аристия моргает. — Что?.. — Танцевала, спрашиваю? Он тянет её ближе к центру гостиной. Немного неловко, но удивительно осторожно одновременно. — С партнером — нет, — честно отвечает Аристия. — Только одна. Карсейн криво усмехается. — Отлично. Значит, позориться будем вместе. — Вы умеете танцевать? — Абсолютно нет. — Тогда зачем… — Потому что ты сейчас выглядишь так, будто собираешься закопаться в собственных мыслях и умереть там, — прямо заявляет он. — А меня это раздражает. Аристия замирает. Вот он. Настоящий Карсейн. Не умеющий говорить красиво; не умеющий утешать правильно, но всегда пытающийся сделать хоть что-то, даже если выходит ужасно. Его ладонь крепче, чем требовалось, сжимает девичью ладошку: маленькую, грубую, дрогнувшую от неожиданности. Карсейн не смог совладать с улыбкой, быстро покинувшей его губы, и сразу не без горечи замечает, насколько холодные у неё пальцы. — Ты чай вообще пить собиралась? — Забыла. — Конечно, забыла, — он недовольно цыкает языком, затем кладёт вторую руку ей на спину — неловко, неуверенно, будто сам чувствует себя странно. — Эй… только не смотри на меня так, будто я тебя на казнь веду. — Вы выглядите подозрительно. — Спасибо, очень поддержала. Разумеется, Аристия чувствует дискомфорт, но Карсейн, судя по всему, тоже не слишком-то отличается ощущениями. И они начинают двигаться: медленно, без музыки; без учителей и правил. Карсейн ведёт ужасно, но уверенно. И в этом весь он — даже не умея чего-то, ведёт себя так, словно обязательно справится. — Ой, — он наступает ей на ногу. — Моя вина, — абсолютно без раскаяния произносит. — Вы отвратительный партнёр. — Это ты слишком вредная. Через несколько секунд Аристия безжалостно наступает ему в ответ. — Эй! — возмущённо вскрикивает он. — Это уже покушение! Впервые за весь день она смеётся, Карсейн замечает это мгновенно и чувствует облегчение. Так намного лучше. К чёрту политику. К чёрту письма. К чёрту всё. Пусть хотя бы сейчас она перестанет выглядеть настолько печальной. — Я вообще-то пытаюсь тебя поддержать, — ворчит он, когда их неловкий танец заканчивается. — А ты всё ерничаешь да издеваешься. — Благодарю за старания, сир Карсейн. — Да пожалуйста, — фыркает он. — Обращайся. Я, между прочим, человек широких талантов. Могу и фехтованию научить, и коня укротить, и трагически погибнуть во время танца. Аристия улыбается. По-настоящему улыбается, и Карсейн внезапно понимает: ради этой улыбки он, наверное, не прочь выставить себя идиотом ещё раз.

***

Следующее утро встречает Аристию не привычной тишиной поместья Моник, а оглушительным гомоном. Весь особняк внезапно пробуждается от долгого оцепенения. По коридорам снуют горничные, мелькают белоснежные передники, где-то глухо хлопают двери, слышится звон металла, быстрые шаги, приглушенные восклицания. Даже старинные стены, увитые фамильными гобеленами и пропитанные прохладой камня, словно начинают дышать иначе — тревожно, оживленно, почти лихорадочно. Аристия встречает это утро неприветливо. С тихим раздражением прижимает ладони к лицу, медленно растирая веки, пытается стереть остатки беспокойного сна и вязкой усталости, осевшей под глазами тяжелыми тенями. Голова всё ещё кажется свинцовой после бессонной ночи, а сердце — странно неспокойным, словно заранее чувствует нечто необъяснимое. Босые ноги неторопливо ступают по холодному мрамору к балкону. Почему в саду настолько шумно?.. Да ещё в такую рань? Едва Аристия отдёргивает тяжёлые бархатные шторы, расшитые серебряной нитью, как в лицо ударяет ослепительный луч утреннего солнца. День выдается сурово-ясным: небо над столицей безупречно чисто, а золотистый свет заливает внутренний двор поместья, сверкая на доспехах и конской сбруе. Пустой, еще сонный взгляд скользит вниз, и юная Моник ошеломлённо замирает. Мир будто останавливается. Ноги внезапно слабеют, грозясь подкоситься в ту же секунду, а дыхание перехватывает так резко, что грудь болезненно сжимается. Во дворе стоят люди. До боли знакомые. Лазурные плащи развеваются на ветру, на солнце поблескивают гербы имперских рыцарей, слышится грубоватый смех солдат, ржание уставших коней. Некоторые из воинов поднимают головы к окнам поместья, и в их взглядах загорается неподдельная радость. — Леди Аристия! — доносится снизу восторженный крик. Юная Моник встречает его с бешено колотящимся сердцем. Оно бьется так быстро, что почти причиняет боль. — Мы вернулись, леди Аристия! С губ срывается дрожащий вдох. — Как Вы поживаете, миледи?! Аристия прижимает ладонь ко рту, не веря собственным глазам; тщетно пытаясь удержать дрожь, волнами накатывающую на тело. Это… сон? Очередное жестокое видение? Иллюзия, над которой вновь решило посмеяться её измученное сознание? Она медленно отступает от балкона, будто боится, что картина исчезнет, стоит ей моргнуть. Перед глазами вспыхивают знакомые лица, голоса, улыбки: родные, тёплые, до невозможности дорогие; те, по которым она тосковала мучительно долго. Внезапная мысль ударяет внезапно. Аристия с отчаянной надеждой смотрит на дверь. Отец. Не дожидаясь служанок, она резко срывает со шкафа первую попавшуюся накидку и почти выбегает из комнаты. Подол ночного платья путается в ногах, дыхание сбивается, а сердце колотится всё сильнее. Если вернулся отряд, значит… командир тоже должен быть здесь. На глаза невольно наворачиваются слёзы, дрожащими дорожками застилая зрение, и едва Аристия касается дверной ручки, как дверь распахивается сама. Мир снова замирает, сердца будто пропускает удар. Перед ней стоит он. Высокая фигура в форме цвета глубокой лазури, потемневшей от дорожной пыли. На широких плечах — тяжёлый плащ с серебряной вышивкой мечей империи, у пояса — меч, знакомый ей с самого детства. Усталость отчётливо ложится на лицо мужчины, подчёркивая резче ставшие черты, но взгляд… взгляд остаётся прежним. Кейран ла Моник. Её отец. Серебристые волосы мерцают сильнее, чем прежде, а под глазами пролегают следы бесконечных походов и бессонных ночей, но стоит ему увидеть дочь, как суровое выражение мгновенно трескается. Он всегда был таким. Непоколебимый для всей Империи, удивительно мягкий для неё одной. Человек, которого на поле боя называют живым мечом императора, сейчас смотрит на дочь так, словно перед ним не наследница рода Моник, а самое драгоценное сокровище этого мира. Аристия неверяще смотрит на него сквозь мутную пелену слез. Зрение расплывается, силуэт дрожит, и от этого становится только страшнее — вдруг исчезнет. Она резко прижимает ладони к лицу, не сдерживая тихих, надломленных рыданий. Ей уже безразлично всё: правила этикета, собственная гордость, неподобающий вид наследницы великого дома. — П-папа… И в следующее мгновение тёплая ладонь Кейрана осторожно ложится на дрожащую макушку. Аристия судорожно подаётся вперёд, словно всё это время только и держалась ожиданием бережного прикосновения. Утыкается лицом в его форму, пахнущую дорогой, металлом и прохладным ветром северных равнин, цепляется за ткань почти отчаянно, будто боится, что он исчезнет снова. — Папа… папа… — голос ломается от слёз. — Папочка… Кейран тихо выдыхает и присаживается перед ней, несмотря на усталость после долгого пути, несмотря на титул, на службу, на все правила света. Крепко обнимает дрожащее тельце, до боли хрупкое в его руках. — Я здесь, Тия, — произносит он негромко, зарываясь пальцами в серебристые волосы дочери. Голос у него низкий, слегка хриплый после дороги, но бесконечно ласковый. — Я рядом, моя девочка. Он ненадолго прикрывает глаза. Как же давно он не видел её… Письма от Аристии он перечитывал в походе десятки раз; прятал у сердца, словно реликвию. Её имя стало тем самым упрямым светом, который заставлял его подниматься после каждого дня. И сейчас, чувствуя, как дочь дрожит в его объятиях, Кейран лишь сильнее прижимает её к себе. — Ну что ты… — тихо усмехается он с бесконечной отцовской нежностью, осторожно стирая большим пальцем слёзы. — Неужели мой маленький рыцарь разучился встречать отца без слёз? Голос предательски дрогает на последних словах, и Кейран просто утыкается лбом в её макушку. — Я вернулся, Тия, — едва слышно шепчет он. — Теперь всё хорошо.