Гладиус

«Я хочу продолжить традиции нашего дома». Слова, произнесенные тогда почти беззаботным детским голосом, едва ли могли восприниматься всерьёз. Она была ребёнком — хрупким, робким, ещё не знающим ни тяжести клинка, ни запаха крови на поле боя. И будь воля Кейрана, он никогда бы не позволил серебряному эфесу лечь в эти тонкие ладони, а лазурному плащу с вышитым барсом коснуться её плеч. Потому что Кейран понимал одну простую, жестокую истину. Клятва, связывающая дом Моник с императорской семьей, являлась не честью — проклятием. Судьба посвятить жизнь короне, защищать королевскую кровь, жить под звоном стали и ожиданием очередной битвы… Он не желал подобного будущего для дочери. Никогда. Прежде всего Аристия — не рыцарь. Она юная леди дома Моник, одного из древнейших родов Империи Кастина; рода, чьи предки стояли у истоков государства бок о бок с императорской династией. Её место среди шелка, света бальных залов и спокойствия фамильного поместья, а не среди холодных тренировочных площадок и бесконечных походов. Так хотел Кейран. Именно поэтому слова дочери он сперва принимает за наивную детскую мечту — светлую, лишенную понимания боли и лишений. За один из тех воздушных замков, что дети возводят с невинной убежденностью, ещё не ведая, насколько суров мир за пределами родовых стен. Но Аристия не отступает. С каждым днем она всё дольше задерживает взгляд на фамильном гербе Моник, вышитом на лазурных знаменах; с почти благоговейным восхищением проводит пальцами по серебряному барсу — символу дома, чьи рыцари веками служат мечом империи; и снова, со смущённой, едва заметной улыбкой, повторяет одно и то же: — Я тоже хочу стать рыцарем, папа. И уверенность Кейрана, прежде казавшаяся несокрушимой крепостью, постепенно начинала тлеть изнутри. Маркиз никогда не забывает прошлое. Он хранит воспоминания с пугающей точностью, словно складывает их в запечатанный сундук и намеренно прячет глубоко внутри себя, не позволяя чувствам возобладать над разумом. В тех воспоминаниях Аристия ещё совсем маленькая: гуляет по саду с любимой куклой в руках, пьёи тёплое молоко перед сном, смеётся, ловя кружащиеся лепестки белых роз. Тогда её мир ограничивался цветущими аллеями поместья, золотистым вечерним солнцем и уверенностью, что отец всегда рядом. Те годы оставили после себя странное послевкусие — одновременно сладкое и мучительно горькое. Потому что они давно канули в небытие. Стоит Кейрану закрыть глаза, как он снова ощущает ту безысходность, с которой сталкивается впервые за долгие годы службы. Защитить дочь, разрубив все опасные нити, ведущие к пути меча… или позволить ей исполнить собственное желание, обрекая на судьбу, которую он сам ненавидит всей душой. Кейран любит Аристию. Любит сильнее титула, клятвы и самой Империи. И, вероятно, именно эта любовь однажды сыграет с ним злую шутку. Аристия меняется. Прежняя неуверенность, сквозившая в неловких движениях с тренировочным мечом, исчезает без следа. На смену ей приходит спокойная сосредоточенность. Упрямство, прежде казавшееся детским капризом, за последние месяцы закаляется до настоящей несгибаемости. И Кейран, наблюдая за дочерью, впервые начинает понимать: это уже не мимолетное увлечение. На тренировочном поле пахнет нагретым металлом, пылью и свежескошенной травой. Над каменными стенами внутреннего двора развеваются знамёна с гербами рыцарских домов, а звон клинков разносится по округе почти без остановки. Молодые оруженосцы упражняются у дальних стоек, рыцари обмениваются ударами под окрики инструкторов. И среди всего этого — Аристия. Хрупкая фигура крепко держит металлический меч, несмотря на усталость в руках. Серебристые волосы выбиваются из хвоста, прилипая к вискам, дыхание становится тяжелее, но она не отступает ни на шаг. Кейран не может отвести взгляд. Он слишком хорошо понимает, насколько быстро дочь осваивает то, чему другие обучаются годами. Гордость болезненно переплетается с тревогой. Когда-то, принося клятву короне, он решает посвятить жизнь защите самого дорогого, что у него есть. Верность императорской семье становится ценой за безопасность дочери, за надежду, что бесконечные распри аристократии никогда не коснутся её. Но сейчас, наблюдая за ней, Кейран отчетливо осознает, какое будущее ждёт Аристию, если она продолжит идти выбранным путём. Два меча сталкиваются с резким лязгом. Янтарно-золотые глаза девочки вспыхивают знакомым огнём упрямства, и внутри мужчины что-то тяжело сжимается. Её выбор, которому он сам позволил начаться. «Ты так стараешься, Тия…» — голубые глаза Кейрана неотрывно следят за дочерью. В них смешиваются тоска, нежность и едва заметная обречённость. — «Наверное… я был слишком строг к тебе». — Переусердствуешь, — раздаётся насмешливый голос Карсейна. Юный де Ласс легко отражает очередную атаку, будто играючи. Его движения быстрые и хищные, отточенные до пугающей естественности. Красные волосы вспыхивают под солнцем почти огненным оттенком, а стеклянно-голубые глаза сверкают знакомым азартом. Юноша выглядит так, словно родился с мечом в руке. Даже сейчас, лениво прокручивая клинок в ладони, Карсейн двигается с той непринужденной грацией, что свойственна людям, уверенным в собственном превосходстве. — Что с тобой стало? — продолжает он, отбивая удар. — Ты решила помереть прямо на тренировке? — Не хочу упасть лицом в грязь перед отцом, — сбивчиво отвечает Аристия, пытаясь восстановить дыхание. — Только из-за этого? — Карсейн нарочно даёт ей несколько секунд передышки, и в голосе звучит откровенная смешинка. — Тц, Аристия, я-то думал, тебя наконец осенило желание победить меня. — Не называй меня так во время тренировки! — Почему? — ухмыляется он шире. — Боишься, что собьёшься? — лязг металла вновь разносится по двору. — Ещё раз, — удар. — Ещё, — блок. — Аргх, бей сильнее! Ты меч держишь или ложку?! Он замечает, как Аристия сжимает рукоять крепче, и довольно насвистывает. Его глаза вспыхивают тем холодным стеклянным блеском, который появляется всякий раз, когда он по-настоящему увлекается боем. В такие моменты Карсейн перестаёт быть шумным, насмешливым сыном герцога Ласс, и становится человеком, до безумия влюбленным в фехтование. Он живёт этим. Нет, дышит. На поле он чувствует себя свободнее, чем где-либо ещё. И, кажется, впервые начинает видеть то же самое в Аристии. Она делает выпад — резкий, уверенный, почти идеально выверенный, на что Карсейн довольно ухмыляется. — Вот так. Мечи сталкиваются в последний раз, и он неожиданно отступает. — Молодец, — с широкой улыбкой произносит Сейн, бесцеремонно растрепав серебристую макушку девушки. — А ты ведь реально становишься лучше. Заколотый хвост тут же превращается в хаос торчащих прядей. — Сир Карсейн! — Чего? Это награда от великого меня, между прочим, — самодовольно заявляет он. — Тебе вообще давно пора признать, что я гений. — Скорее бедствие. — О, уже огрызаешься? Прогресс. На его губах появляется привычная широкая ухмылка, но взгляд остаётся внимательным. Карсейн подмечает, как Аристия украдкой смотрит в сторону маркиза; замечает напряжённые плечи, подрагивающие пальцы, тревогу, которую она тщательно пытается скрыть, и раздраженно цыкает языком. Она опять накручивает себя. Кейран медленно подходит к ним, иногда останавливая взгляд на тренирующихся рыцарях. Его присутствие само по себе заставляет многих невольно выпрямляться. Карсейн вытягивается почти автоматически. В одно мгновение с юноши слетает вся напускная беспечность. Взгляд становится серьёзнее, а осанка — безупречной. Потому что перед ним стоит не просто отец Аристии. Перед ним — Кейран ла Моник. Меч империи. — Аристия, — произносит мужчина. — Да, папа?.. — почти шёпотом отвечает она. — Первое правило. Глаза девушки расширяются, когда Кейран неожиданно улыбается. Холод его взгляда исчезает. — Нужно всегда соблюдать дистанцию, — тихо отвечает Аристия, вспоминая первый урок. — Верно, — ладонь мужчины осторожно ложится ей на голову. — Не позволяй эмоциям разрушать твою стойку. От одного прикосновения напряжение внутри начинает рассеиваться. — Сир Карсейн. Юноша мгновенно выпрямляется. — Да, маркиз. — Благодарю Вас за тренировки Аристии в моё отсутствие, — спокойно произносит Кейран. — Её навыки заметно возросли. Карсейн на секунду косится на Аристию и усмехается уголком губ. — Мне было не в тягость, — отвечает он честно. — Эта коротышка удивительно упрямая. Если уж что-то вбила себе в голову, то не отстанет. — Эй! — Разве я соврал? Кейран тихо выдыхает. — Не хотелось бы злоупотреблять Вашим временем, — продолжает он, — но я был бы рад, если бы Вы продолжили тренировать мою дочь. На несколько секунд воцаряется тишина. Карсейн непонимающе моргает. — Что?.. — Аркинт предложил обмен техниками фехтования наших домов, — поясняет Кейран. — Признаться, его предложение не лишено разумного зерна. Нужно было прислушаться с самого начала. Юный де Ласс замирает, словно его действительно поражает молнией. Техника рода Моник. Легендарный стиль, который поколениями передавался лишь внутри рода. Совершенно не отстающая от техники дома Ласс, она уникальна в своём исполнении. Карсейн никогда бы не подумал, что непробиваемый маркиз Кейран, строго относящийся к равенству и балансу, одобрит эту идею и даст своё согласие. Стеклянно-голубые глаза Карсейна вспыхивают почти безумным восторгом. Он пытается сохранить достоинство, но выходит откровенно плохо. — Я… почту за честь, — выговаривает он, стараясь звучать спокойно. Но пальцы на рукояти меча выдают его с головой, что Кейран мгновенно замечает. Он впервые посмотрел на сына Аркинта иначе. Не как на шумного мальчишку с невыносимым характером, а как на юношу, действительно жаждущего силы и знаний. — Что насчет её успехов? — спрашивает Кейран спустя время. Карсейн даже не задумывается. — Пару лет, — твёрдо произносит он, — и она станет достойным рыцарем. Услышав столь уверенный ответ, Аристия ошеломлённо переводит взгляд на юного де Ласса. Никогда прежде Карсейн не говорил о ней подобным тоном. Сердце вдруг начинает биться быстрее, делая лихорадочные кульбиты. Она вспоминает их первую встречу: его колкости, насмешки, грубые слова, откровенное раздражение. Тогда Карсейн смотрел на неё с явным недоверием, будто не верил, что дочь великого дома действительно была способна выдержать путь меча. Но сейчас всё иначе. Люди… меняются, взаимно влияя друг на друга, и, возможно, именно данное утверждение она так долго не могла принять. Карсейн всегда оставался честным с ней. Грубоватым, невыносимо самоуверенным, да, временами язвительным, но честным. Особенно в том, что касалось фехтования. Если он признаёт её талант… Значит, действительно признает. Аристия поспешно отворачивается, скрывая вспыхнувшие щеки и не замечая долгого взгляда, устремленного ей вслед. Стеклянно-голубые глаза смотрят внимательно, почти задумчиво, словно говорящие то, чего Карсейн никогда не произносил вслух. «Я признал тебя уже давно».

***

На небосводе одна за другой вспыхивают звёзды, будто рассыпанные рукой неведомого ювелира по черному бархату ночи. Полная луна льёт серебристый свет сквозь высокие стеклянные створки, обрамленные тонкой свинцовой вязью, и холодное сияние растекается по покоям мягкими лунными пятнами. Аристия невольно выдыхает. От зрелища, что одновременно чарует и тревожит душу, невозможно отвернуться. Мир за окном кажется чужим, далеким от дворцовой суеты, от придворных интриг, поклонов и выверенных улыбок. И, пожалуй, она бы продолжала смотреть на луну ещё долго, забыв о тяготеющих над ней обязанностях, если бы отражение в зеркале не вернуло ее к действительности. Равнодушный взгляд скользит по собственному лицу. Кончики пальцев касаются румяной щеки, на которой до сих пор ощущается прохлада нанесенной пудры. Косметика придает ей утончённую свежесть: глаза становятся выразительнее, а следы усталости скрываются под искусной работой служанок. В столь поздний час Аристия обычно уже спит, укрывшись тяжёлым одеялом под треск камина, однако сегодняшний вечер слишком значим, чтобы позволить себе сон. Семья Моник — верный мечи короны. Их отсутствие на подобном празднестве сочли бы едва ли не оскорблением императорского дома. — Миледи, Вы сегодня ослепительны, — с искренним восхищением произносит Лина, осторожно закрепляя в длинных серебристых волосах сапфировую заколку. Камни переливаются, точно застывшие капли ночного неба. Аристия лишь мягко улыбается в ответ. Роскошное платье, созданное лучшими швеями столичного ателье, действительно выглядит великолепно. Совсем не таким, какие она привыкла носить прежде. Тяжелая дорогая ткань мягко струится по фигуре, длинный шлейф тянется по полу подобно небесной дымке, а короткая многослойная юбка придаёт облику почти кукольную хрупкость. Открытые рукава, соединенные кружевными вставками у тонкой шеи, выглядят одновременно изысканно и опасно, словно паутина, сотканная придворными интригами. И розы. Множество искусно вышитых роз украшают корсаж и подол, оживляя холодный шёлк. Светлое вместо привычного тёмного. Небесно-голубой оттенок делает её удивительно мягкой на вид, почти невинной, хотя сама Аристия прекрасно знает, насколько обманчиво первое впечатление при императорском дворе. Её взгляд внезапно цепляется за блеск драгоценного камня, одиноко лежащего в раскрытой шкатулке. — Лина, что насчет этого кулона? Служанка едва не роняет ленту из рук. — Миледи! — она поспешно качает головой, будто речь идёт о чем-то совершенно недопустимом. — Он совершенно не подходит к Вашему наряду. Тейлор, скорее принеси голубую ленту, ту самую, что я подготовила вчера! Аристия лишь скучающе вздыхает и отворачивается обратно к зеркалу. Разочарования нет… и всё же именно сегодня ей отчаянно хотелось надеть это украшение. Вероятно, всему виной сияющий алмаз в центре кулона. Холодный блеск камня слишком напоминает о беззаботных днях, которые давно остались позади. Юная Моник никогда бы не подумала, что подарок Карсейна однажды станет для неё чем-то большим, чем очередной жест своевольного мальчишки. Аристократы не празднуют дни рождения до совершеннолетия — старое правило, соблюдаемое поколениями знатных домов. Но, помимо отца, именно юный де Ласс оказался тем, кто с легкостью пренебрег этой традицией. «Разве повод нужен?» — насмешливо бросил он тогда. Почему-то эти слова до сих пор всплывают в памяти слишком отчётливо. — Тия, — из-за двери доносится приглушённый стук. Голос Кейрана заставляет обеих служанок тут же засуетиться быстрее. — Ты готова? Экипаж подан. Нам пора выдвигаться. — Да, прости, что заставила ждать. Черты её лица мгновенно смягчаются. Полгода. Она не видела отца долгие полгода, и теперь жадно ловит каждое мгновение рядом, будто боится, что он снова исчезнет за бесконечными военными походами и императорскими приказами. Поднявшись, Аристия направляется к двери, и в тот же миг сталкивается взглядом с Кейраном. Парадная форма командира сидит на нём безупречно: тёмный мундир с серебряной вышивкой, плащ с гербом рода, тяжёлые наплечники, напоминающие о его положении одного из мечей Империи. От него веет холодом стали и привычной уверенностью человека, пережившего не одну войну. Но взгляд… остаётся удивительно тёплым. — Я всегда знал, что моя дочь красива, — с мягкой улыбкой произносит Кейран, подавая ей руку. — Но сегодня ты затмеваешь даже придворных дам столицы. Боюсь, половина молодых лордов забудет собственные имена, едва увидев тебя. Шёки Аристии мгновенно вспыхивают жаром. Молодые лорды… Красные волосы… — Ох, папа… — она поспешно прикрывает лицо ладонями, пряча предательский румянец. — Не говори таких вещей. — Почему же? Это чистая правда, — в голосе маркиза слышится тихий смешок. — И я имею полное право хвалить собственную дочь. Позади едва слышно хихикают Лина и Тейлор, и Аристия делает вид, будто не замечает этого, хотя смущение уже подступает к самому горлу. Во дворец они едут в удивительной тишине. Карета плавно покачивается на мощеных улицах столицы, за окном мелькают высокие каменные дома, освещенные масляными фонарями, стражники у ворот, благородные экипажи с гербами древних домов. Ночной город живёт собственной жизнью: где-то звучит музыка, где-то смеются подвыпившие дворяне, а над всем этим возвышается императорский дворец: величественный, залитый золотистым светом сотен окон. Аристия беспрерывно смотрит наружу, поднимая взгляд к тёмному небу, и всё чаще ловит себя на мысли, что предпочла бы остаться сегодня в поместье. Но выбора нет. Их семья занимает третье место в дворянской иерархии Империи, а сама Аристия до сих пор официально не представлена высшему свету. Сегодняшнее празднество, куда приглашены послы, генералы и командиры из соседних королевств, становится её полноценным дебютом. Шагом в мир, где улыбки опаснее клинков. — Тия, — внезапно нарушает тишину задумчивый голос Кейрана. Девочка слегка вздрагивает от неожиданности. — Да? Она переводит на отца недоумённый взгляд и замирает. Маркиз выглядит непривычно неуверенным — редкое зрелище для человека, которого боятся даже ветераны имперской армии. Он несколько секунд будто подбирает слова, а затем сухо кашляет. — Лина говорила… что ты увлеклась вышивкой. Аристия медленно кивает, уже начиная подозревать неладное. — И… — Кейран неловко отворачивается к окну. — Сказала, что ты хотела кое-что подарить мне. Юная Моник приоткрывает рот, но тут же беспомощно замолкает, словно рыба, выброшенная на берег. О нет. Отец не должен был узнать об этом так рано. Особенно сейчас, когда тот несчастный платок выглядит так, будто пережил настоящую битву с иглой и нитями. «Лина, предательница…» Пока стыд не накрывает её окончательно, Аристия тихо произносит: — Я еще не закончила работу. Это звучит куда мягче, чем правда. — Я отдам его тебе позже, обещаю, — виноватая улыбка едва заметно касается девьчиях губ. Кейран смотрит на дочь несколько мгновений, а затем тепло улыбается — так спокойно и по-домашнему, что внутри неожиданно становится легче. Его ладонь привычным жестом ложится на серебристую макушку. — Хорошо, — тихо отвечает он. — Тогда я буду ждать этого дня с нетерпением. И почему-то именно эти простые слова согревают сильнее, чем весь свет дворцовых огней за окнами кареты.

***

— Маркиз Кейран ла Моник и леди Аристия ла Моник прибыли! Гул голосов мгновенно стихает. Тяжёлые двустворчатые двери, украшенные позолоченной резьбой и гербами Империи, распахиваются под натиском королевских слуг, и десятки взглядов тотчас устремляются к новоприбывшим. Оборванные разговоры застывают на полуслове, звон хрусталя становится тише, а музыка словно теряется под давлением внезапной тишины. Высшее общество умеет смотреть. Долго, пристально, оценивающе — так, будто пытается вскрыть человека одним лишь взглядом. Каждый присутствующий в зале дворянин прекрасно знает, кто именно переступает порог императорского дворца. Маркиз Кейран ла Моник — командир второго рыцарского отряда, человек, чье имя не раз звучало на военных советах рядом со словом «спасение». Хладнокровный стратег, удержавший северные границы Империи в годы междоусобиц. Мужчина, которого уважали даже враги. На его тёмном парадном мундире холодно поблескивают серебряные нашивки, тяжелый плащ мягкими складками опускается за спину, а меч у пояса выглядит не церемониальным украшением, а привычной частью самого Кейрана. Рядом с ним — маленькая фигура в небесно-голубом платье. Аристия ла Моник. Юная наследница рода, о которой при дворе говорят удивительно много для человека, почти не появляющегося в свете. Девочка, чья внешняя холодность невольно заставляет людей держать дистанцию, но чья утонченная красота притягивает взгляды вопреки всему. Она ощущает чужое любопытство почти физически. — Дочь маркиза Кейрана… — Как выросла… — Так похожа на мать… — А вот и Кейран, — довольно произносит герцог де Ласс, неспешно отпивая из бокала тёмное вино. Его громкий голос, как и всегда, легко рассеивает напряжение. — Ты как раз вовремя, дружище. Ещё немного, и церемония началась бы без тебя. В отличие от сдержанного Кейрана, Аркинт де Ласс напоминает живое пламя. Высокий, статный, с уверенной усмешкой человека, привыкшего командовать армией и смеяться прямо в лицо опасности. Даже в роскошных одеждах герцога в нём слишком явно ощущается воин. — Его Высочество ещё не прибыл? — спокойно спрашивает Кейран после краткого приветствия. — Нет, — Аркинт лениво отмахивается рукой. — Так что можешь хотя бы несколько минут не выглядеть так, будто идёшь на военный совет. Император пока не требует от нас спасать Империю. Кейран едва заметно вздыхает. — С тобой невозможно говорить серьёзно. В их голосах нет официальной натянутости, свойственной знати. Лишь привычная многолетняя близость людей, прошедших рядом слишком многое. Аркинт вдруг переводит взгляд ниже, где возле Кейрана почти незаметно притаилась Аристия, и тут же широко улыбается. — Ох, так это Вы, леди Аристия, — он чуть склоняет голову. Не как высокомерный аристократ, а с удивительно искренним уважением. — Я давно Вас не видел. Вы выросли настолько, что скоро весь двор начнет терять покой. — Я тоже рада видеть Вас, Ваша Светлость, — мягко отвечает Аристия, невольно улыбаясь. Герцог де Ласс всегда относился к ней удивительно тепло. Возможно, потому что характером совершенно не походил на большинство придворных. В нём не чувствовалось фальши. Аркинт говорил громко, смеялся открыто и никогда не скрывал собственных эмоций — опасная редкость для дворянина его положения. — Хм, — протягивает герцог, вдруг хитро сощурившись. — Карсейн рассказывал мне о Ваших тренировках. Похоже, вы весьма быстро поладили. Кейран бросает на друга предупреждающий взгляд. — Не начинай. — Что? Я всего лишь хвалю своего сына, — невинно разводит руками Аркинт. — В конце концов, он действительно хорош в фехтовании. Хоть и характер у него весьма поганый. — Я всё слышу вообще-то. Голос раздается совсем рядом, и Аристия поднимает взгляд, замечая подошедших братьев де Ласс. Кайсиана она узнаёт сразу. Старший сын герцога выглядит безупречно: синяя рыцарская форма сидит идеально, тёмные волосы аккуратно убраны назад, а на лице играет вежливая полуулыбка человека, прекрасно освоившего придворный этикет. Но стоящий рядом Карсейн… Он будто нарочно выбивается из всей этой вылизанной аристократической картины. Красные волосы, как и всегда, выглядят слегка растрёпанными, словно юноша только что сорвался с тренировочного поля. Формальный черный камзол сидит на нем непривычно небрежно, воротник чуть перекошен, а на лице читается откровенная скука человека, которого насильно притащили на очередное дворцовое мероприятие. — Ты звал? — обращается он к отцу, совершенно не обращая внимания на окружающих. — Если это из-за бокала, то я же уже изв… Юноша резко замолкает, едва его взгляд падает на Аристию. Тишина, повисшая после этого, кажется почти осязаемой. Карсейн буквально застывает. Стеклянно-голубые глаза расширяются, скользят по голубому платью, длинным серебристым волосам, открытым плечам — и в этом взгляде появляется настолько неприкрытое потрясение, что Аристии становится не по себе. Он смотрит удивительно долго. Будто впервые увидел её по-настоящему. Аристия невольно обнимает себя за плечи, ощущая странную неловкость. Неужели этого никто не замечает?.. — Здравствуйте, сир Карсейн, — первой нарушает молчание она. Кейран едва заметно приподнимает бровь. Робость в голосе дочери звучит для него почти невозможным явлением. — Э-э… да, — Карсейн резко отворачивается, почесав щеку. — Здравствуй. И, к собственному ужасу, чувствует, как щёки начинают гореть. Признаться, он сражался с вооруженными противниками спокойнее, чем сейчас стоит перед одной-единственной девчонкой. — Ты выглядишь… — юноша запинается, слова внезапно перестают ему подчиняться. — Ну… не как обычно. — Великолепно, — с насмешкой заканчивает за него Аркинт. — Мой сын сегодня поразительно косноязычен. — Отец. — Что? Я лишь помогаю тебе не умереть от собственного смущения. — Я не смущён! Кайсиан тихо усмехается, наблюдая за братом с откровенным удовольствием. — Добрый вечер, командир. Леди Аристия, — в отличие от Карсейна, он кланяется безупречно. — Вы сегодня очаровательны. Боюсь, младший брат теперь окончательно потерял способность разговаривать. — Замолчи. Карсейн бросает на старшего брата убийственный взгляд, но дальше, к удивлению Аристии, действительно становится непривычно тихим. Каждый раз, когда их взгляды случайно пересекаются, он моментально отворачивается, будто его ловят на чём-то постыдном. Иногда раздражённо ерошит волосы, иногда делает вид, что внимательно слушает взрослых, хотя очевидно — не слышит ни слова. И почему-то именно это вызывает у Аристии ещё больше вопросов. Тем временем разговор между старшими постепенно переходит к политике: реформа, северные территории, военные поставки. Кейран говорит спокойно и коротко, Аркинт — живее, временами даже раздражённо. — Если казначейство продолжит урезать снабжение, гарнизоны долго не продержатся, — холодно произносит Кейран. — Тогда пусть министры сами идут удерживать границу, — фыркает Аркинт. — Посмотрим, как быстро слетит их высокомерие. Аристия слушает молча. Катастрофа на севере, о которой последние месяцы говорили почти шёпотом, очевидно, наконец сдвинулась с мертвой точки. Раз Аркинт и Кейран вернулись в столицу, значит решение найдено. Иначе оба командира никогда бы не покинули свои посты. Но имя человека, сумевшего изменить ситуацию, по-прежнему остаётся неизвестным. Это точно не герцог Рут де Веритас. Тогда кто?.. Размышления прерывает внезапно поднявшийся шум, когда часы почти пробивают полночь. Королевская стража одновременно ударяет древками копий о мраморный пол, и по залу разносится громкий голос церемониймейстера: — Его Высочество кронпринц Руфелис Камалудин Шана Кастина, Восходящее Солнце Империи! Зал мгновенно склоняется в поклоне. Руфелис входит медленно, уверенно, словно рожден для того, чтобы все взгляды неизменно принадлежали ему. Белоснежные парадные одежды расшиты золотыми нитями, тёмный плащ тянется следом подобно тени, а сапфировые глаза холодно скользят по присутствующим. Он прекрасен, но эта красота напоминает остро заточенный клинок. Недосягаемый, холодный и опасный. В нём нет юношеской легкости, которой следовало бы обладать человеку в день собственного совершеннолетия. Лишь безукоризненная выдержка наследника престола. Церемония начинается. Священнослужители зачитывают древние молитвы, благовония медленно растекаются по залу терпким дымом, а золотая корона опускается на голову преклонившего колени кронпринца. — Примите дарованную Корону. И пусть меч служит Вам верой и правдой. — Да здравствует Его Высочество! — Процветания Империи! Голоса сливаются в единый восторженный гул. Руфелис оборачивается к подданным, приветственно поднимая руку. В другой ладони покоится церемониальный меч с выгравированными львами — символом императорской династии. Аристия невольно сжимает пальцы. Сапфировые глаза кронпринца кажутся пугающе пустыми. Нет, скорее… бездонными. В них таится столько холода, что становится тяжело дышать. И вместе с тем чувствуется странная, почти неуловимая усталость. Народ восхищается им. Превозносит. Почти боготворит. Но почему тогда он выглядит человеком, которому совершенно нечему радоваться?.. Время тянется мучительно медленно. Позже Кейрану приходится отойти к императору, и Аристия остается одна среди бесконечного моря незнакомых лиц. Чувство дежавю горькое и липкое. Так много людей, так много неизвестных личностей и надоедливых колющих взглядов в спину вызывают давно-забытое ощущение пустоты. Она не хочет сейчас ни с кем контактировать. Она никого не знает здесь. Интересно, куда исчез Карсейн? Шёпот за спиной вновь становится отчётливее, когда музыка становится громче, оповещая начало бал. Юноши один за другим приглашают дам на танец, шелка платьев скользят по мрамору, драгоценности сверкают в свете хрустальных люстр. Аристия уже собирается незаметно отступить ближе к стене, когда позади вдруг останавливается чья-то тень. Она напрягается. Неужели не удалось избежать?.. Со всех сторон слышатся удивленные ахи. А затем раздается глубокий, твёрдый голос: — Милая леди. Аристия резко оборачивается и тут же встречается взглядом с кронпринцем. Сапфировые глаза Руфелиса удерживают ее внимание так же легко, как цепи удерживают пленника. На безупречно спокойном лице наследника престола появляется едва заметная улыбка. — Позвольте пригласить Вас на танец?