Гладиус

Аристия углубляется в бумаги, разложенные перед ней в нарочито небрежном порядке. Тяжёлые листы пергамента, исписанные ровным почерком, местами налезают друг на друга, а восковые печати поблескивают в лучах полуденного солнца, проникающего сквозь высокие арочные окна. Сегодняшний день тонет в планах, обязанностях и бесконечных расчетах. На короткое мгновение девушка отрывает взгляд от документов и смотрит в окно. Янтарные глаза задерживаются на залитом светом внутреннем дворе поместья, где ветер играет знаменами дома Моник. На губах появляется едва заметная, удовлетворенная тень улыбки. Наконец-то погода меняется. Беспощадные метели, еще недавно терзавшие Империю Кастина, уступают место мягким ветрам, разносящим запах влажной земли и молодой травы. Они словно выметают из воздуха остатки зимней тоски, уносят прочь тяжелые воспоминания последних лет. 963 год. Не так давно Империю Кастина накрывали слепые дожди, холодные, затяжные, будто само небо скорбело над пережитым. Но теперь над столицей вновь поднимается солнце. Холода отступили, и по небосводу медленно плывут легкие парообразные облака, окрашенные золотом весеннего света. Остановившаяся рука тянется к чернильнице. Аристия сосредоточенно перечитывает написанное, и алые губы напряжённо сжимаются. В следующую секунду перо резко перечеркивает несколько строк. Снова ошибка. — Невнимательность недопустима, — тихо произносит она самой себе, устало прикрывая глаза. Слишком многое происходит за эти два года, проскользнувшие сквозь пальцы подобно сухому песку. Империя Кастина постепенно вернула былую устойчивость, избавившись от последствий прежних потрясений. Император Миркан заметно ожесточился в политике; теперь в его решениях всё меньше мягкости и всё больше холодного расчёто. Он словно боится вновь допустить тот ужасный исход, однажды уже нависший над империей. И Аристия понимает его лучше многих. После введения нового закона аристократия буквально взорвалась возмущением. Высшие дома, воспитанные на многовековых устоях феодального патриархального общества, открыто выступили против решений короны. В столице один за другим вспыхивали закрытые собрания, кулуарные споры, ядовитые слухи. Но недовольство быстро стихло. Военная сила императора возрасла настолько стремительно, что даже самые горделивые предпочли придержать язык за зубами. Когда кронпринц достиг совершеннолетия, движение фракций и вовсе заметно ослабло. Двор замер в настороженном ожидании, предоставив наследнику возможность проявить себя. И, вопреки возрасту, Его Высочество отнёсся к обязанностям с пугающей серьезностью. Воспитанный с раннего детства как будущий правитель, он не допускал ошибок. Это позволило юной Моник хотя бы ненадолго избавиться от части клеветы, прежде окружавшей её имя. Аристия вновь макает перо в чернила, сосредоточенно выводя новые строки. Солнечный свет ложится на длинные распущенные волосы, золотистыми бликами струясь по шелковистым прядям, прикрывающим безукоризненно прямую спину. В этот момент чужие пальцы осторожно касаются её волос. — Сегодня не так прохладно, миледи? — с привычной мягкой улыбкой произносит Лина, аккуратно расчёсывая светлые пряди. — Мне подготовить накидку? Аристия отрывается от бумаг, ненадолго задумываясь. Сегодня встреча проходит в помещении. Накидка действительно будет лишней. — Нет, — она слегка качает головой в сторону шкафа. — Подготовь сиреневое платье с длинными рукавами. То, что привезли из ателье на прошлой неделе. — То самое? С серебряной вышивкой? — Да. Оно выглядит достаточно сдержанно. Сегодня Аристии вновь предстоит утомительный день. Накануне вечером, незадолго до возвращения из дворца, пришло приглашение от дочери графа се Дженоа. Впрочем, удивления это не вызвало. Обожаемая аристократками леди Дженоа с почти болезненной регулярностью устраивала чаепития, превратив их в негласную традицию столичного общества. Аристия, успевшая установить с ней необходимые связи, уже привыкла посещать этот узкий круг молодых дворянок. Пусть в глубине души подобные собрания вызывают лишь усталость, поддержание отношений между домами — не прихоть, а обязанность. Аристия слишком хорошо знает цену светскому равнодушию. Когда-то враждебная фракция аристократов буквально не оставляла юную Моник в покое. За каждым её шагом наблюдали, каждое слово разбирали так, будто ожидали малейшей ошибки. И в конце концов Аристия перестала появляться на большинстве мероприятий. Как и предупреждал кронпринц, герцог Дженна действительно делал всё возможное, чтобы запятнать честь их семьи, однако сами слухи давно перестали по-настоящему задевать Аристию. Нет… скорее, она просто научилась жить рядом с ними. Хотя контролировать подобные вещи по-прежнему невероятно сложно. Лишь благодаря осторожно выстроенным связям среди представительниц закрытого женского общества поток сплетен постепенно ослаб. «Завтра снова служба, а отчет до сих пор не закончен…» Командир наверняка останется недоволен. Девушка устало проводит ладонями по щёкам, пытаясь прогнать навалившееся изнеможение. Резко поднявшись из-за стола, юная Моник подходит к зеркалу. В отражении появляется высокая девушка с безупречно прямой осанкой и спокойным, почти непроницаемым взглядом. Когда-то отец сказал ей, что она стала чаще улыбаться. Что ж, Аристия тоже заметила перемены в себе. Ледяная дочь маркиза. Пустая оболочка Аристия ла Моник. Люди уже не называют её так. Помнится, недолгое отсутствие в светском обществе ослабило критику, а после недавней церемонии интерес к юной Моник вспыхнул с новой силой. Её дебют оказался слишком успешным, чтобы двор сумел остаться равнодушным. Проведя пальцами по зеркальной поверхности, девушка касается собственной щеки. Стоит добавить немного румян. Черты её лица заострились, окончательно теряя детскую мягкость. Янтарно-золотые глаза стали ещё ярче, ещё пронзительнее, словно в них теперь тлеет скрытое пламя. Взгляд опускается на волосы. Она оставляет лоб открытым; пряди слишком мешают во время тренировок и спаррингов. — А как же обед, миледи?.. — с тревогой спрашивает Лина, бросая взгляды то на поднос, то на свою госпожу. — Унеси. Поем позже. Служанка обреченно поджимает губы, но, тяжело вздохнув, подхватывает поднос и медленно выходит за дверь, всё ещё надеясь, что Аристия её окликнет. Однако едва служанка переступает порог, как чуть не вскрикивает от неожиданности. Перед ней возникает высокая фигура юноши с огненно-рыжими волосами и кристально-голубыми глазами. Он чуть склоняет голову набок — почти по-птичьи — и лениво улыбается. — Здравствуй. — Г-господин Карсейн!.. Лина вздрагивает, и металлический поднос опасно кренится. — Ах! — Осторожно. Чужие руки вовремя подхватывают поднос, не давая ему рухнуть на пол, и Лина облегчённо выдыхает, торопливо бормоча благодарности. Если бы не юный де Ласс, пришлось бы полдня убирать осколки и оттирать соус с ковров. — Вы к миледи, милорд? — осторожно спрашивает она, немного успокоившись. Простоватый, обыденный вопрос неожиданно ставит Карсейна в тупик: он неловко прислоняется к стене и отворачивает голову, теряя всю прежнюю уверенность, пусть губы его едва заметно дёргаются вверх. Такая откровенная реакция вызывает у Лины лишь нежную, понимающую улыбку. Сложно сосчитать, сколько времени господин де Ласс повадился расхаживать по поместью Моник так, словно это его собственный дом. И всякий раз причина оказывалась одной и той же. Он вновь пришёл увидеть юную госпожу. — Лина, что за шум?.. Дверь приоткрывается, и в коридор выглядывает Аристия, явно обеспокоенная внезапным переполохом. Слова застывают на языке прежде, чем она успевает договорить. У самого порога, прислонившийся плечом к каменной стене так непринуждённо, будто находящийся в собственном поместье, стоит Карсейн. Он складывает руки на груди и с ленивой, почти вызывающей ухмылкой смотрит прямо на неё. — Какая встреча, Тия, — протягивает низким голосом. — А я уж начал думать, что ты решила окончательно похоронить себя под грудой отчётов. Аристия недоверчиво щурится, раскрывая дверь шире, и почти зеркально повторяет его позу. За два года Карсейн почти не меняется в своих привычках — всё такой же бесцеремонный и невыносимо самоуверенный. Тем не менее, уже совсем не мальчишка. Юноша заметно повзрослел. Черты лица стали резче, мужественнее; беспечная подростковая угловатость постепенно исчезла, уступая место уверенной силе молодого рыцаря. Даже движения теперь иные — быстрые, но выверенные, словно тело давно привыкло жить с мечом на поясе. На широких плечах небрежно лежит тёмный плащ с гербом дома де Ласс, а алые волосы, заметно отросшие за последнее время, падают на глаза огненными прядями. Но хуже всего — его взгляд. Этот невозможный взгляд хрустально-голубых глаз, в котором постоянно пляшет насмешливое пламя. — Здравствуй, Сейн, — всё же улыбается Аристия, и голос её заметно теплеет. — В последний раз мы виделись позавчера. Не думаю, что за это время успела пройти хотя бы одна зима. — Для тебя, может, и нет, — невозмутимо парирует он. — А вот я уже успел соскучиться, — произносит это с такой наглой уверенностью, будто говорит о чём-то совершенно очевидном. Лина за спиной едва сдерживает улыбку. Золотистый свет из окон скользит по лицу сына герцога, подчёркивая насмешливый изгиб губ. — Ты вообще выходишь отсюда? — он выразительно кивает на комнату, заваленную бумагами. — Или окончательно решила превратиться в древнего библиотекаря? Смотри, ещё пара недель — и начнёшь разговаривать с пергаментами. — В отличие от некоторых, я хотя бы умею сидеть спокойно дольше пяти минут. — Клевета, — возмущённо фыркает Карсейн. — Я очень спокойный человек. — Да неужели? — Абсолютно. Просто мир вокруг меня слишком медленный. Аристия тихо усмехается. Интересно, с какой целью он пришёл сегодня? Тренировок вроде бы не намечалось. За последний месяц они и без того сократили количество спаррингов, всё чаще отвлекаясь на обязанности при дворе и работу в ордене. — Ты к отцу? — наконец спрашивает она. — Ага, — тут же оживляется Карсейн. В нём особенно ярко проступает то, что Аристия всегда замечает: когда речь заходит о фехтовании, глаза буквально загораются. — Хочу взять реванш, — с хищной ухмылкой сообщает он. — На прошлой тренировке маркиз выбил у меня меч, — последние слова звучат почти как личное оскорбление судьбы. Карсейн мрачнеет так демонстративно, будто вспоминает величайшее унижение своей жизни. — И я клянусь, Тия, — он наклоняется чуть ближе, понижая голос, — либо однажды одолею твоего отца, либо умру прямо на тренировочном поле. — Не драматизируй. — Это не драматизация. Это путь воина. — Это уязвленная гордость. — Одно другому не мешает. Аристия качает головой, однако уголки губ предательски поднимаются. Карсейн и правда поменялся за прошедшие годы. Юношеская пылкость никуда не исчезла, но теперь за ней чувствуется упрямая дисциплина. И почти болезненное стремление стать сильнее. Фехтование для него давно перестало быть простым увлечением, оно стало частью его сущности. — Надеюсь, у тебя получится, — мягко произносит она, подходя ближе, вынужденно поднимает голову. Он слишком высокий. За прошедшие два года Карсейн вытянулся почти неприлично сильно. Теперь он возвышается над ней едва ли не на целую голову, чем пользуется при любой возможности, особенно, когда хочет её подразнить. — Что такое? — тут же замечает он её взгляд. — Опять думаешь о том, какой я великолепный? — Думаю, как ужасно несправедлива природа. — Смирись. Маленькие люди существуют для того, чтобы смотреть на меня снизу вверх. — Ещё слово — и я сломаю тебе нос. — О, вот теперь узнаю свою Тию. Лина тихо кашляет, безуспешно пытаясь скрыть смех, якобы напоминает о своём присутствии, и в этот момент взгляд Карсейна цепляется за поднос в её руках. Он мгновенно хмурится. — Только не говори, что ты опять пропускаешь обед. — Карсейн… — Нет, серьёзно? — он смотрит на Аристию так, будто она лично оскорбляет его род. — Ты вообще из чего состоишь? Из воздуха и упрямства? — Я поем позже. — Конечно. А потом снова свалишься в обморок посреди тренировки? Аристия раздражённо поджимает губы. Стоит разговору зайти о её здоровье, Карсейна словно подменяют. В такие моменты он становится резким, прямолинейным и до невозможности упрямым. — Это было давно. — Да хоть десять лет назад, — отрезает он. — Мне напомнить, как ты тогда рухнула прямо мне под ноги? — Не напоминай. — Тогда ешь. Прежде чем она успевает возразить, Карсейн бесцеремонно выхватывает поднос из рук Лины. — Эй… — Никаких «эй». Рыцари должны нормально питаться. — Я пока оруженосец. — Тем более. Тебя ветром скоро сносить начнет. Он хватает Аристию за запястье и тянет за собой с такой естественностью, будто это само собой разумеющееся, а Лина лишь довольно улыбается им вслед. Кажется, спорить с юным господином де Ласс — занятие совершенно бесполезное. Через несколько минут Аристия уже сидит за столом под пристальным взглядом Карсейна, что устраивается напротив, расслабленно развалившись на стуле и закинув руку на спинку. Глаза его по-прежнему внимательно следят за ней. — Ешь. — Ты ужасный тиран. — Спасибо, я старался. Аристия берёт ложку, лениво размешивая дынный щербет. Холодная сладость — единственное, что сейчас не вызывает дурноты. Аппетита по-прежнему нет. — Ты ведь тоже вступаешь в орден, — произносит она, пытаясь перевести тему. — Значит, скоро начнёшь постоянно появляться во дворце? — Угу, — Карсейн шумно выдыхает, запрокидывая голову. — Уже представляю весь этот кошмар. Дворяне, церемонии, кислые физиономии стариков… — Это твои будущие наставники. — Ещё хуже. — Карсейн. — Что? Я мечник, а не придворный павлин. — Иногда разницы почти нет. Он резко смеётся: открыто, звонко, совершенно не по-аристократически. И именно этим смехом Карсейн почему-то всегда оживляет пространство вокруг себя. Даже мрачные коридоры поместья становятся светлее с его появлением. — Не строй из себя взрослую, — насмешливо тянет он. — Тебе всего пятнадцать. Аристия тут же прожигает его взглядом. — А тебе будто пятьдесят. — По ощущениям — все семьдесят. Особенно после тренировок с твоим отцом, — он подпирает подбородок рукой и внезапно прищуривается. — Хотя тебе правда стоит отдохнуть. — Всё в порядке. — Вот именно это меня и пугает, — хмыкает Карсейн. — Когда ты говоришь «в порядке», жди беды, — его пристальный взгляд скользит по её лицу. — У тебя синяки под глазами. Аристия замирает. — Что?.. — Попалась, — тут же ухмыляется он, и глаза его победно сверкают. — Видела бы ты сейчас своё лицо. — Сейн! — она почти швыряет в него ложку, и юноша смеётся снова, громче прежнего, совершенно довольный собой. Невыносимый, абсолютно невозможный человек. Пусть и рядом с ним Аристия неожиданно чувствует себя удивительно спокойно. — Я всё, — наконец произносит она, словно сдавая отчёт, отодвигая почти нетронутый десерт. — Это называется «всё»? — Карсейн тут же поднимается следом и хмыкает. — Ты съела три ложки. — Целых четыре. — Невероятное достижение. Он тяжело вздыхает, но всё-таки машет рукой, признавая поражение; его взгляд скользит к высоким серебряным часам на стене. — Ладно, мне пора. Маркиз на тренировочном поле? Аристия мягко, почти тепло улыбается. — Да. И, Карсейн… — М? — Постарайся сегодня не умереть во имя своего «пути воина». Юноша усмехается, уже разворачиваясь к коридору. — Не переживай, Тия. Я слишком красив, чтобы погибнуть так рано.

***

Общество знатных леди, как и ожидалось, оказывается взбудоражено до неприличия сильно. Под сводами просторного зала, где на высоких канделябрах дрожит золотистое пламя свечей, а из распахнутых окон тянет ароматом цветущих садов, беспрестанно звучат приглушённые смешки и шелест дорогих платьев. Дамы с упоением участвуют в беседах, передавая друг другу свежесозданные слухи так легко и бездумно, словно не подозревают, что одна неосторожная фраза способна в будущем сломать судьбу не одному дворянину. Аристия невозмутимо сидит во главе длинного стола, покрытого белоснежной скатертью, расшитой серебряной нитью. Место это по праву принадлежит ей: дом Моник занимает третью ступень в иерархии Империи, а потому и почёт, оказанный наследнице рода, не вызывает ни у кого возражений. Она держится с той врожденной прямотой осанки, которая свойственна лишь людям, выросшим среди строгого этикета и постоянного внимания двора. Ни единое лишнее движение, ни единый праздный взгляд. Даже молчание Аристии ощущается весомо. Воздерживаясь от участия в беседе, девушка скучающе отпивает из чашки. Лимонный чай отдаёт на языке резкой кислинкой, почти неприятной. Плохо заварен. Тонкие брови едва заметно сходятся. Либо слуги торопились, либо она сама слишком избалована хорошими сортами. За годы, проведенные среди аристократии, Аристия успела перепробовать столько редчайших чаев — от терпких южных до легких северных настоев, — что невольно становится привередливой к подобным мелочам. Что касалось дома Моник, тот продолжает процветать день ото дня. Маркиз Кейран Моник почти беспрерывно участвует в политических делах Империи, укрепляя влияние своей семьи. В последнее время он работает слишком много. Даже возвращаясь поздней ночью, маркиз все равно находит время проверить отчёты, принять послов или обсудить положение дел с вассалами. И пусть порой Аристии кажется, будто эта бесконечная занятость постепенно изматывает его, она прекрасно понимает: всё это — ради семьи, ради их будущего. Дом Моник и прежде пользовался заслуженным уважением как среди знати, так и среди простого народа. Их имя ассоциировалось не только с богатством, но и с преданностью Империи. — Леди Аристия, — окликают её. Отвлеченная от размышлений, девушка переводит недоумённый взгляд на леди Кирину. — А Вы что думаете об этом? — Простите? — Мы говорили о приезде принцессы из королевства Ит, — поясняет леди Катрин, заметно оживившись. Любопытство так и светится в её глазах. — Говорят, прежде их послы присылали ко двору огромные поставки винограда из своих плодородных земель. А теперь она даже «одарила» Его Высочество личным визитом, чтобы подобраться ближе к короне. Аристия едва не давится воздухом. Подобные речи… здесь? За столом дочерей величайших домов Империи? Она в изумлении переводит взгляд на леди Дженоа, надеясь, что хотя бы та остановит разговор, но девушка лишь спокойно отпивает чай, сохраняя безукоризненное выражение лица. Остальные же молчат, словно не видят ничего предосудительного в столь легкомысленных пересудах. — Вероятно, она хочет стать невестой кронпринца, — насмешливо фыркает Кирина, снисходительно улыбнувшись. — И о чём только думают люди? Разве Бог Вита не предрёк процветание будущему императору? Откуда берутся эти самонадеянные слухи? Бог Вита. При упоминании этого имени в памяти невольно всплывают страницы древней истории. Императорская семья Кастина испокон веков считалась благословлённой небесами. Однако вместе с этим род нёс и своё проклятие: в каждом поколении рождалось слишком мало наследников. Стоило трону остаться без преемника, Империя неизбежно погрузилась бы в кровавую междоусобицу. И когда тридцать четвертого правителя Миркана охватило всепоглощающее отчаяние, небеса будто бы услышали его молитвы. На свет появился ребенок. Руфелис Шана Кастина. Вскоре храмовый оракул возвестил пророчество; в тот день колокола столицы звонили с самого рассвета, а жрецы возносили молитвы Богу Вита, нарекшему наследника вторым именем — Камалудин. «Тот, кто принесет славу нового утра». — Я слышала, принцесса Ит почти ежедневно посещает дворец, — вновь раздается чей-то голос. — Неужели у неё совсем нет гордости? Они напоминают стаю гиен. Пальцы Аристии медленно сжимаются на фарфоровой чашке. Внутри поднимается знакомое, почти неконтролируемое раздражение. Громкий звон разносится по залу, когда чашка резко опускается на стол. Все вздрагивают. — Довольно, — холодно произносит Аристия. Голос её звучит спокойно, но в нём ощущается сталь. Она ненавидит терять самообладание. Особенно на людях. Однако сейчас промолчать не может. — Мы не должны обсуждать подобное, — взгляд янтарных глаз останавливается на Кирине и Катрин. — Будучи представителями высшей фракции, мы обязаны поддерживать Императора и кронпринца. Независимо от того, какое решение они примут. Её слова звучат чётко и без колебаний; так, как и подобает наследнице дома Моник. — Не нужно создавать беспочвенные домыслы, — продолжает она уже тише. — Вы забываете, что одно неосторожное слово способно стать оружием. В комнате повисает неловкое молчание, и лица девушек заметно бледнеют: кто-то поспешно опускает взгляд в чашку, кто-то нервно поправляет перчатки. Аристия медленно выдыхает. Леди Дженоа, до этого молча наблюдавшая за происходящим, неожиданно мягко улыбается: — Недавно я слышала, что юный де Веритас предложил новую реформу государственной политики. Разве это не удивительно? Тема меняется мгновенно. Дамы оживляются, с готовностью переключаясь на новую сенсацию. Аристия же невольно задумывается совсем о другом. Это произошло два года назад. Сразу после окончания весны кронпринц неожиданно представил несколько реформ, которые буквально перевернули положение Империи. Засуха, обрушившаяся на страну, едва не довела народ до бедствия. По приказу дворца в пострадавшие земли были отправлены люди, продовольствие и лекари. Позже последовала реформа налогообложения предметов роскоши. Именно она спасла казну. Аристократия, прежде демонстративно утопавшая в излишествах, была вынуждена жертвовать драгоценности, золото и целые состояния ради восстановления государства. И удивительно — народ не поднял бунта. Напротив, Империя постепенно начала оправляться. Тогда никто не знал, кому принадлежит столь блестящая идея. По столице поползли слухи. Говорили, автор реформ — настоящий гений. Новый прославленный талант, сделавший переворот в государственных делах Империи и принесший спасительное процветание. А спустя месяц имя наконец прозвучало. Второй сын герцогского дома де Веритас. Самый молодой государственный служащий Империи. Аллендис де Веритас.

***

Высокая фигура неподвижно стоит у окна, едва прикрытого тяжёлыми шторами. За стеклом медленно угасает вечер: над столицей тянутся багровые полосы заката, а где-то далеко слышится приглушённый звон колоколов. Слишком шумно. Юноша прикрывает глаза. Последние месяцы превращаются в бесконечную череду докладов, заседаний и бумаг. Голова неприятно ноет от усталости. Он медленно проходит к креслу и опускается в него, запрокинув голову к потолку. Тишина кабинета кажется вязкой, но именно в ней воспоминания возвращаются особенно ясно. Два года. Прошло целых два года, а он до сих пор помнит её так отчетливо, будто видел лишь вчера. Серебристые волосы. Янтарные глаза, сверкающие подобно расплавленному золоту. И тот взгляд — удивительно твёрдый для столь юной девушки. Не покорный, не жеманный, не пустой, как у большинства придворных леди, а живой, такой настоящий. Пальцы Аллендиса, на губах которого появляется едва заметная улыбка, медленно касаются подлокотника кресла. Он давно привык смотреть на людей как на фигуры политической игры, оценивать их хладнокровно, расчётливо и беспристрастно, но стоило вспомнить её, как безупречно выстроенная невозмутимость давала трещину. В Аристии было нечто опасное. Не красота — к ней он давно оставался равнодушен. Именно характер. Та несгибаемая преданность, с которой она защищала Империю. Та искренность, что прорывалась даже сквозь холодную аристократическую выдержку. И это упрямство… почти болезненное. Аллендис тихо усмехается, прикрывая глаза ладонью. — Милая леди… — едва слышно произносит он. В голосе впервые за долгое время проскальзывает странная, почти тёплая тоска. — Изменилась ли ты с нашей последней встречи?..