Натянутая струна

Чужой голос и стук в дверь ворвались в сознание Гермионы слишком бесцеремонно, чтобы ее настроение могло остаться хоть сколько-то положительным после пробуждения. — Грейнджер. Эй, Грейнджер, мать твою, вставай! Ты меня слышишь? Подъем, подъем! — в дверь замолотили с удвоенной силой, словно в нее ломился целый полк. — Да слышу, слышу, — пробурчала она, скидывая ногой прочь одеяло, и повторила уже громче, надеясь избавиться от навязчивого шума. — Сказала же, слышу! Хорош ломать стены, придурок! — Ага, а через минуту обратно упадешь, моргнешь, проспишь, и Малфой виноват. Подъем, давай! Уже на девять минут проспала! — Малфой еще два раза с силой ударил ладонью в дверь, а затем послышались его удаляющиеся шаги и шум включенной в ванной комнате воды. — И тебя с добрым утром, — под нос пробормотала девушка, усилием воли принимая сидячее положение. Глаза закрывались помимо воли. На часах было десять минут восьмого, однако учитывая, во сколько они с Драко накануне легли, это было слишком, просто преступно рано, и Гермиона от всей души позавидовала Полумне, у которой первая пара была аж в час дня. Радовало хоть одно, что ее другу тоже пришлось вставать в такую рань, иначе утро было бы уж совсем недобрым, причем настолько недобрым, что оставалось бы только выйти в окно или застрелиться. Ее холодное тело нашли бы негодяи, которые могли спать по восемь часов в сутки, и на ее могиле водрузили бы памятник: «умерла во имя учебы». Впрочем, что-то подсказывало ей, даже это не стало бы для Бинса, престарелого преподавателя истории, который вел у них в этом семестре, уважительной причиной для пропуска теста. Он относился к той удивительной и малоизученной наукой категории педагогов, которые одновременно могут быть смертельно скучными во время лекций, предельно невнимательны к вопросам из аудитории во время семинаров, но при этом ужасно зорки во время экзаменов. В прошлом году он отправил аж шестерых на дополнительную сессию, а трех из них в конце концов и отчислил. Гарри шутил на эту тему летом, что есть только один выход, цианид, однако Рон справедливо возражал, что на тестах у призрака списать еще сложнее, и Гермиона была готова с ним согласиться на этот счет. Уж кто-кто, а Бинс и с того света достанет… С этими мыслями она и поплелась в ванную. — Ты знаешь, — Драко прервался, чтобы сплюнуть пасту в раковину, — у тебя по утрам волосы как будто из рекламы чудодейственных шампуней, состояние «до». — А ты — просто лучший на свете будильник, — язвительно заметила Грейнджер, становясь рядом с ним к раковине и доставая из стакана свою щетку. — Катись отсюда со своей идеальной укладкой, а? Не беси еще сильнее, чем обычно. — Уже иду, детка! — пропел подлец-Драко и подчеркнуто задержался около зеркала, якобы поправляя несуществующий изъян его действительно прекрасной и идеальной прически. Несмотря на то, что он встал не сильно раньше Гермионы, он уже успел принять душ, умыться и причесаться, и выглядел уже почти адекватно, словно и не он лег спать в полпятого. За это, да и вообще за то, что он был первым человеком, которого она встретила в такую рань, девушка была готова его убить. — Кстати, — он снова заглянул в ванную, улыбаясь во все тридцать два, — с днем рождения! — Угу, спасибо, и тебя, — мрачно ответила девушка, и только тут до нее дошел смысл сказанного. От удивления она даже вскрикнула. — Вот же!.. Точно! — И это тот самый человек, который наизусть может перечислить все даты правления английских монархов за последние восемь веков! — проорал с кухни Малфой, и Гермиона не смогла не улыбнуться. Вот же скотина, он никогда не упускал возможности поддеть ее. Как старосты, они имели кое-какие привилегии, и отдельные апартаменты были одной из них. Пришлось порядочно попотеть, чтобы договориться и заселиться в одну квартирку, однако в конце концов они смогли при поддержке декана уломать руководителя общежития, хмурого сутулого мужчину с вечно сальными волосами, чтобы их в виде исключения заселили в маленькие двухкомнатные апартаменты. — Ну поймите, мадам, — горячо убеждала декана Гермиона, — возможно, мне не стоит об этом говорить, ведь тема такая деликатная, но ведь ни для кого на факультете не секрет, что мистер Малфой гомосексуалист! Пожалуйста, пойдите нам навстречу. Вы прекрасно знаете, что мистер Уэберли, на соседстве которого с Драко настаивает профессор Снейп, является гомофобом и расистом. Он же рано или поздно просто изобьет мистера Малфоя! Пожалуйста, мадам. Я очень прошу вас! В конце концов женщине ничего не осталось, кроме как сдаться. Как ни крути, у Гермионы Грейнджер была одна черта, которую не смог бы отрицать даже самый лютый ее недоброжелатель: она умела убеждать. Это отмечали и Гарри с Роном, когда она раз за разом затаскивала их в библиотеку, и Джинни, когда в конце концов она убедила ее начать одеваться во что-то женственное, и даже отец, который уж точно упертостью не уступал дочери. Рано или поздно профессор Макгонагалл должна была сдаться, и она сдалась. Так и вышло, что уже через полторы недели после возвращения Гермионы в альма-матер, она навсегда покинула соседок по комнате, перебираясь на два этажа выше, в свое новое жилье. — Оказывается, хорьки живут в гнездах на крышах, а не в норах в подвале, — кисло улыбнулся Рон, когда его подруга сообщила ему по Скайпу эту новость. — И чего он тебе только сдался? — Брось, все равно не переубедишь, только опять поссоритесь, — осадил его Поттер. Он недолюбливал Малфоя не меньше, однако, в отличие от Уизли, обладал достаточной проницательностью, чтобы заметить, как неуловимо дрогнули тонкие брови Грейнджер и как напряглись ее плечи. Она готова была простить своим лучшим друзьям что угодно, даже издевки над ее непродолжительным романом с Виктором, которого молодые люди тоже не шибко жаловали, но вот нападки на Драко она всегда принимала в штыки. И Гарри с Роном ничего не осталось, кроме как тяжело вздохнуть, в очередной раз смиряясь. В конце концов, что им оставалось? — Грейнджер! — на крохотной кухоньке шумел чайник, и Малфой заорал еще громче, силясь перекричать его. — Грейнджер! — Не вопи, весь корпус разбудишь, — Гермиона, уже одетая, вошла в помещение. — Чего ты расшумелся, как белый медведь в теплую погоду! — Завтракать не идешь, вот и расшумелся, — Драко ловко подцепил кусок ветчины лопаткой, переворачивая ее. — Яичница с тостами почти готова, ты завариваешь чай. — Чай? — девушка скривилась. — А кофе… — Допили ночью, — обрубил Малфой. — Остался только чай и коньяк. — А травки Полумны? — она зашарила по полке, надеясь найти завалявшиеся остатки кофе, или, возможно, хотя бы банку с растворимым. — Ты же не серьезно, правда? — Драко с грохотом передвинул сковородку на выключенную конфорку и погасил огонь на плите. — Знаешь, при всей моей любви к ней, если пить и есть меньше галлюциногенов, меньше всякой хрени будешь видеть. Помнишь, какой грибной супчик она сварила в апреле? Я тогда думал, что отброшу коньки! — Просто у твоего высочества слишком нежный аристократический желудок, — Гермиона разочарованно отошла от полки. — Черт, надо будет сегодня сбегать в магазин. — Угу, у меня нежный желудок, а у тебя зависимость. Достанешь тарелки? Можно сказать, их сожительство было в высшей степени комфортным. Драко Малфой относился к той редкой, но чудесной категории людей, которые бесят и раздражают ровно настолько, чтобы жизнь с ними не могла стать рутинно-занудной, и при этом, не меняя своей шутливой манеры, готовы в любой момент не просто прийти на помощь, а в буквальном смысле броситься спасать своих близких, наплевав на свои интересы, если того потребуют обстоятельства. Он был тем, кто по утрам будил Гермиону, которая патологически не умела вставать по будильнику, и вместе с тем был тем, кто вечно поднимал ее на смех за ее прическу, пристрастие к сладкому и местами излишний перфекционизм. Он не упускал возможности поглумиться над ее ошибками и страхами, но при этом именно он был тем, кто на первом курсе поднял на уши весь город, ища в три часа ночи лекарство от мигрени, когда ее накрыл приступ. Их дружба, невероятная и невозможная на первый взгляд, ставила в тупик едва ли не всех, кому доводилось видеть общение молодых людей, и все-таки это была самая настоящая дружба, та самая, которую романтики-режиссеры стремятся показать в своих фильмах. Когда Гермиона впервые по-настоящему напилась, именно Драко был тем, кто мужественно держал ее волосы, пока ее тошнило, а, когда один старшекурсник с факультета естественных наук стал задирать и обзывать его на глазах у половины кампуса, именно рука Гермионы нанесла обидчику сокрушительный удар в нос, после чего юношу пришлось в срочном порядке везти в больницу. Он будил ее по утрам, а она варила им кофе. Она составляла для них обоих немыслимые графики подготовки к экзаменам, а он выбивал разрешение на посещение библиотеки даже в самые вечерние часы. Когда он по вечерам вырубался прямо за столом, она заставляла его встать и лечь в кровать, чтобы утром не ломило шею, а он ворчал под нос, наматывая на нее еще один шарф, когда она снова недооценивала ветер на улице и одевалась слишком легко. Они смотрели фильмы с Джеки Чаном, слушали испанскую гитару, играли в карты, ходили по кафе и вручную мастерили костюмы на Хэллоуин. — Знаешь, Герм, врет он тебе, никакой он не гей, — как-то раз заявил Рон, по привычке морща нос, как всегда было, если в разговоре всплывала тема Малфоя. — Он просто клеит тебя. — Ты — идиот, Рональд, — Грейнджер едва не подавилась соком, и, закашлявшись, была вынуждена отвернуться от экрана ноутбука. — Что опять ляпнул мой любимый Вислый-Кислый? — физиономия Драко возникла в кадре, и Уизли скривился еще больше. — Дорогой, милый, мой единственны! Ты не представляешь, как я скучаю по тебе, расстояние убивает меня! Мое сердце пылает, моя душа горит, мои чресла… — Пошел к черту! — Гермиона с хохотом отпихнула друга прочь, выталкивая из кадра. Он состроил ей рожу и показушно схватился за сердце, однако и сам вскоре расплылся в улыбке, явно довольный собственным актерством. По правде, он тоже не испытывал особой симпатии к лучшим друзьям своей подруги. Гарри, сидевший рядом с Роном, хрюкал от смеха, его очки сползли на кончик носа. Гермиона закатила глаза, бросив еще один взгляд на Малфоя. — О да, ты абсолютно прав, Рональд. Он просто принял тебя за знойную девушку и поэтому так горячо приветствует. — Хорошо, что скоро лето, и мне не придется видеть его рожу при каждом разговоре с тобой, — проворчал Уизли, хмурясь и бросая сердитые взгляды на Поттера, веселье которого он явно воспринял как предательство. Это было в мае, еще до летних каникул в Норе, в один из тех теплых дней, когда студенты спешат покинуть стены университета, наслаждаясь теплом, и лишь самые упертые остаются грызть гранит науки. Нетрудно догадаться, что и Малфой, и Грейнджер были в их числе. Они просиживали в библиотеке с самого утра до вечера, и уходили даже позже библиотекарши, худой женщины по имени мадам Пинс. Их конспекты по общей истории и по латыни занимали чуть ли не половину длинного стола для самостоятельной работы, книги и дополнительная литература измерялись уже не единицами, а десятками, а количество исписанных ручек не поддавалось счету. — Мне чертовски нужна эта стипендия, — мрачно сообщил как-то вечером Драко, когда они выбрались на улицу, где уже стояла глубокая ночь. — Денег от работы в кафе едва хватает на жизнь и оплату обучения, а эта стипендия может… Черт возьми, она может поменять решительно все! — Что именно, Принц? — это было прозвище, данное Малфою в их самую первую ссору, еще тогда, когда они были лишь вынужденными напарниками по проекту. Напряжение между ними тогда можно было резать ножом, и в конце концов все вылилось в шумную сцену: она назвала его принцем, обвинив в заносчивости, он ее — воображалой, заметив, что она и сама не очень-то далеко ушла от него. Странно, но это и сблизило их. Наверное, от природы чуткие, в пылу эмоций они оба сказали слишком много правдивого друг о друге, чтобы после этого остаться лишь знакомыми. Эти их клички всплывали изредка, и, пожалуй, мало кто знал о них, однако для самих молодых людей, пожалуй, они значили куда больше, чем значат обычно прозвища. Если они начинали называть так друг друга, то они оба понимали — этот разговор становится не просто трепом. — Дьявол, — он упал на широкую каменную ограду, около которой они стояли, и запустил пальцы в волосы. — Действительно все, Грейнджер. Я не преувеличиваю. — Расскажи, — она осторожно присела рядом, кладя ладонь ему на плечо. — Вряд ли ты что-то сможешь мне посоветовать, Воображала. — Я выслушаю, это уже немало. — Дьявол, — повторил он, и глухо застонал. — Эти деньги… Стипендия покроет затраты на обучение в университете, и я смогу тогда скопить кое-что, чтобы точно стать независимым от отца. Страх, что я потеряю работу, что сломаю ногу и буду нуждаться в лечении, что на меня нападут бандиты и будут требовать выкуп… Черт, одна мысль, что мне придется обратиться к нему за помощью, она убивает меня! Мне очень нужна эта стипендия, понимаешь? — Раз так, мы получим ее, — она ободряюще приобняла его. — Вот увидишь! И получим места старост, а это значит, никаких коммунальных платежей за общагу. — Спасибо, — он поднял на нее взгляд, и в его глазах стояли слезы. Он неловко рассмеялся, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Вот блин, мы с тобой как будто герои «Клуба Завтрак». Сидим и говорим о проблемах. — Тогда кто ты? Клэр Стендиш что ли? — в ее глазах заплясали веселые искорки. — Да пошла ты! — он преувеличенно обиженно толкнул ее в плечо, однако не сдержался и прыснул. Гермиона рассмеялась следом. Драко Малфой был высокого роста, эктоморфического телосложения, с правильными чертами лица и практически римским профилем. Его, пожалуй, можно было бы назвать достаточно красивым, а ухоженность и аккуратность в одежде только усиливали это впечатление, а потому поклонниц у него, несмотря на то, что он и не думал скрывать свою ориентацию, было много. Малфой относительно коротко стригся, ежедневно брился и каждое утро надевал свежую рубашку; правое ухо у него было проколото, на левой руке на сгибе локтя была татуировка, которую, впрочем, он нечасто демонстрировал окружающим; его туфли всегда были вычищены, а кроссовки никогда не бывали в грязи. На фоне других парней из общежития он казался едва ли не стерильным, и, надо сказать, этим здорово бесил ребят из секции борьбы, которые за спиной часто называли его педиком и уродом. Но Драко не был бы собой, если бы хоть раз показал кому-то, что ем есть дело до чужих нападок — он был потомственным аристократом, сыном лорда, и, пусть и отрицал любую связь с родным домом, его манеры и поведение не давали усомниться в его происхождении. На любые издевательства и оскорбления он отвечал искрометными остротами, а то и вообще, оставлял реплики оппонентов без ответа, игнорируя не только слова, но и самих людей. Тема семьи была для него больной. Гермиона отлично помнила, как во время каникул на первом курсе они как-то встретились в городе и зашли к какой-то маленький кинотеатр, где крутили американские фильмы восьмидесятых. Показывали трилогию Джона Хьюза: как раз заканчивался фильм «Шестнадцать свечей» и начинался «Клуб завтрак», и они остались. Зал был практически пустой, проектор, черт знает какого возраста, трещал, однако это только добавляло атмосферы, и Грейнджер так сильно погрузилась в просмотр, что вздрогнула, когда вдруг услышала сбоку рваный вздох своего друга. Она обернулась на него. Он был белее простыни. Когда сеанс закончился, они не стали оставаться на следующий фильм. Была половина первого ночи, и они долго бродили по улицам города, белым от свежего снега, глядя на окна домов и рождественские гирлянды. Много говорили и много молчали. Тогда-то впервые он и рассказал о своем отце, лорде Малфое, о мрачном семейном поместье, которое он называл не иначе как «фамильный склеп», об ожиданиях и убеждениях, которые ему с детства навязывались. — Я должен стать или юристом, или политиком, никак иначе. Только Оксфорд или Кембридж! Лучшие оценки! Потом непременно практика, успешная карьера, мое лицо на обложках газет и журналов, светские приемы и рауты. Непременно персональное приглашение на Рождественскую вечеринку к премьер-министру. Я должен жениться на аристократке, причем не позже двадцати пяти, к тридцати пяти войти в совет директоров отцовской корпорации, а к сорока завершить свою карьеру и возглавить компанию папаши. Я имею в виду… Боже, интересно, этот план он сочинил до моего рождения или после? У меня нет ни шанса строить жизнь самостоятельно! Даже в школе я не мог выбирать, с кем дружить — перед первым сентября отец пригласил в дом каких-то своих коллег с сыновьями, и представил мне и, мол, это мои будущие лучшие друзья. И знаешь, что самое ужасное? Они действительно стали моими лучшими друзьями. Да! Я слушался папочку, и по правде общался с теми, кого он указал. Когда в пятнадцать я посмел пойти погулять с девчонкой из параллельного класса, просто по-дружески, на меня потом так наорали, что я боялся к ней и близко подходить. С тех пор мы ни разу не общались. А потом… А потом я понял, что я не по девочкам. Боже, какой же это был скандал! Ты бы видела. Отец прямо весь надулся, покраснел, я никогда не видел его в такой ярости. Как он орал на меня! Весь аж взмок, я даже подумал на секунду, а вдруг его хватит удар? Честное слово, будь он парализован или хотя бы нем, мне было бы в сто раз легче любить его. А так… В конце концов, я еще готов был мириться с выбранной для меня специальностью, с приемами и всем остальным, но есть некоторые границы, которые нарушать нельзя, никому нельзя, понимаешь? Я гомосексуалист. Мне было непросто принять это, я чувствовал себя не в своей тарелке, мне казалось, что я какой-то неправильный, не такой, как надо, испорченный. Я несколько месяцев не мог признаться в том, что я гей, сам себе, еще несколько собирался с духом, чтобы сказать об этом отцу и матери. И знаешь, что? Он сказал, чтобы я выкинул эту дурь у себя из головы. Чтобы я просто… забыл? Интересно, как он себе представляет? Это же не мой выбор. Черт возьми, это биологическое! А он такой: выброси эту дурь из головы… Я мог бы стать юристом или политиком, но как я могу стать гетеросексуалом? Или лгать всю жизнь? Такое дерьмо… Я был тогда в предпоследнем классе. Мы крупно поссорились, тогда я впервые посмел перечить отцу. Он отправил меня к себе, приказал подумать над своим поведением и лишил карманных денег. Знаешь, я почувствовал себя тогда таким… Беспомощным. Осознал вдруг, что если буду перечить отцу, то он запросто может просто лишить меня средств к существованию, выбросить на улицу. Я всю ночь пролежал без сна. Утром не пошел в школу, а вместо этого поехал в самый центр Лондона. Устроился работать в пиццерию, мыл тарелки вечером во вторник и в пятницу; потом перешел в газетный киоск неподалеку, сортировал журналы с семи до девяти утра каждый будний день. Много чего было еще. В школе меня за пропуски не ругали, в конце концов, все считали, что это отец чем-то занимает меня, не знаю, фехтованием, или чем там в их представлении я увлекался. Эссе и домашки я сдавал в срок. Родители так и не узнали, что я работал. На следующий год я все хотел перевестись, да не решился — показалось, будет перебором, и так и остался там. Тоже много где работал. Был один парень, мы вместе драили полы в клубе, Том Реддл, лет тридцать ему было, а может и больше, не знаю. Если честно, бандит редкостный, не знаю, сколько раз он сидел, да и сейчас, вроде, опять в тюрьму угодил, за вооруженное нападение, но это не важно, все равно точно я не знаю. Он до этого в тату-салоне работал, и в декабре за косячок марихуаны набил мне тату. Не то, чтобы мне так уж этого хотелось, просто… Зови протестом, если хочешь. А потом, как сейчас помню, двенадцатого февраля, буквально накануне Дня Святого Валентина, отец привел в дом какую-то девицу. Астория, не Астория… И не вспомню уже, как зовут ее. Личико круглое, глаза большие, на выкате, кудряшки белые… Пастушка с картины, честное слово. Ну, ты понимаешь, зачем он ее привел. Дочь делового партнера, вроде бы, потомственная аристократка, идеал на земле, говорю тебе, мечта моего папаши. А мне вдруг стало так обидно, так горько… Я же говорил ему, сто раз говорил. Словом, я вспылил, и в ту же ночь ушел из дома. Собрал вещи в рюкзак, куртку там, ботинки, смену белья. Компьютер, телефон — все дома оставил, ничего ценного не взял. Только плеер с наушниками, но это был подарок тетушки Андромеды, поэтому я позволил себе. Вытряс мою копилку, за год там уже прилично было, деньги спрятал во внутренний карман толстовки, в кошелек фунтов двадцать сунул только. Чтобы, если ограбят, не оказаться совсем нищим. Никогда не забуду ту ночь, на тринадцатое февраля. Я выскочил из поместья, буквально пролетел по парку, выбежал к шоссе. Там поймал попутку. Какой-то громадный туристический автобус, «Ночной Рыцарь», меня приняли на борт, дали бутерброд с ветчиной, яблочного сока. Я вышел в Лондоне, около Парламента, и до полуночи ходил по центру. Февраль, мороз, снег… Почти как сейчас. Спать хотелось ужасно, ноги устали и болели, но я боялся, что если сяду, то просто насмерть замерзну, поэтому так и шагал кругами по кварталам до пяти утра. Ума не приложу, почему я тогда не отправился к ближайшему МакДональдсу? В том районе их нет, понятное дело, но я мог бы… А, не так уж и важно. В пять утра владелец магазина, где я тогда работал, распахнул окна своей квартиры, она была прямо над магазином, и увидел меня. Я тогда уже просто ходил кругами вокруг квартала, ждал девяти утра, чтобы заступить на смену. Ну, шеф меня пустил, отогрел, напоил чаем с виски. Все ругался, что я сразу не позвонил ему. А я тогда настолько на нервах был, что все и рассказал ему — и про отца, и про школу, и про работу, и вообще. Он выслушал меня, а потом молча встал и проводил наверх, совсем под крышу, там был переоборудованный чердак, что-то вроде чулана что ли. Я там и поселился. В то же утро сходил в школу и договорился о сдаче всех предметов экстерном, написал и отправил письмо родителям, что я жив, но что больше они меня не увидят. И до самого поступления в университет жил и работал у мистера Брауна, я многим обязан ему, он спас мне жизнь. Когда я поступил в университет, отец снова нашел меня. Наверное, пробил по спискам — в магазине-то я без официального трудоустройства был, а тут никак. В первую же неделю, я еще толком в общежитии не обжился, он приехал. Что-то стал требовать, скандалить. Я тогда попросту сбежал, меня Винсент Крэбб прикрыл, и потом, когда он снова приезжал, я тоже прятался у парней в комнате, благо, моему папочке и в голову не могло прийти, что я с кем-то таким могу дружить. Потом он нашел мой электронный адрес, стал писать письма. Я даже не читаю их, сразу удаляю. Я не хочу снова назад, в Мэнор. Это даже не золотая клетка, это саркофаг, куда отец пытается меня замуровать живьем. — А мама? — снег не прекращался, и на шапке у Драко образовался небольшой сугроб. Гермиона потянулась, приподнимаясь на цыпочках, стряхивая его. — Мама… Сложно сказать. Нет, она любит меня, я не могу упрекнуть ее в этом. Всегда улыбалась мне, обнимала, желала удачи, дарила подарки, утешала, когда я был маленький и позволял себе плакать. Она хорошая, просто… Я вот не знаю даже, а у нее есть свое собственное мнение? Хотя бы на что-то! Вечно, когда я спрашивал у нее что-то, отвечала, чтобы я поговорил с отцом. Когда он кричал на меня, называя выродком за то, что я люблю мужчин, она и слова поперек не сказала, просто слушала, стоя в углу. Не знаю, ее папаша что, заклинанием каким-то приложил? Почему она такая? Ее сестры, тетя Белла и тетя Андромеда, совсем не такие. Да, одна из них психопатка и истеричка, каких поискать, а вторая неформалка-рокер, но у них у обеих есть свое мнение, точка зрения. А мама… Не знаю. Как будто призрак, тень папочки. Я никогда не чувствовал, что она сможет меня защитить, даже когда был совсем малышом. Да, семья была болезненной темой. Гермиона отлично знала, что, когда на почту Драко приходили письма от отца, он немедленно стирал их, а затем откидывал в сторону телефон и долгое время приходил в себя. В такие моменты его лучше было не трогать никому. Он становился раздражительным, едва ли не ядовитым, и горе тому, кто скажет что-то неуместное в такие минуты. Он не поддерживал связь ни с кем из родни: даже с тетями и дядями, даже с кузенами и кузинами, и всячески пытался подчеркнуть, что он не такой, как они. Его телефон был от дешевого китайского производителя, ноутбук пестрел наклейками, в комнате висела куча фотографий. Он слушал рок и панк, обожал кино восьмидесятых и девяностых, занимался скалолазанием и всей душой презирал французский язык, который изучал с самого детства. Наверное, серьга в ухе тоже был в некотором роде протестом, хотя, впрочем, нельзя было отрицать, что она шла ему. Так что именная стипендия за особые успехи в учебе, которую выдавали буквально единицам, была нужна Малфою как воздух. И в те дни, когда другие студенты наслаждались теплом и безмятежностью позднего мая, они с Гермионой сутками сидели за учебниками, готовясь к экзаменам. Ведомость с оценками и приказ о стипендиях пришел в середине июня, за неделю до отъезда Грейнджер из кампуса. В два часа пополудни их вывесили на доске объявлений около Большого Зала, и бесконечный поток юношей и девушек хлынул туда, желая поскорее узнать свои баллы. — Мы сделали это, сделали! — не обращая внимание на толпу студентов вокруг, Гермиона завопила, подскакивая на месте и хлопая в ладоши. — Слышишь, Драко? Мы сделали это!!! — Да ну, не может быть! Пустите, пустите, я должен это увидеть сам! — он кинулся проталкиваться через столпотворение к доске. — Боже мой, получилось… Получилось!!! В тот вечер на факультете была грандиозная гулянка, посвященная окончанию года, и, пожалуй, гостиная общежития еще не знала такого умопомрачительного веселья, как в ту ночь. Это была одна из тех вечеринок, которые роднят всех: ботанов и спортсменов, одиночек и заводил, красоток и серых мышек. Каждый студент становился братом или сестрой другому, и, если бы кому-то пришло в голову посчитать, сколько стопок огненного виски было выпито на брудершафт в ту ночь, вряд ли бы затейник смог бы не сбиться со счету. Громкие тосты перемежались с пьяным хохотом, кому-то пришло в голову сыграть в рыцарские турниры, кто-то затеял громкий спор о значении Черчилля в мировой истории, двое старшекурсников шутливо сцепились около лестницы. Вероятно, шум слышала вся школа, однако, видимо, в эту ночь мистер Филч, завхоз, решил дать небольшое послабление своим подопечным. Первые утренние часы нашли молодых людей спящими прямо на полу, на диванах и креслах, улыбающихся, счастливых, живых. Громила Гойл, друг Малфоя, полулежал в широком кресле у камина, приобнимая красотку из параллельной группы, которая удобно устроилась у него на коленях, на полу около камина развалились трое или четверо ребят с другого факультета, около диванчика вповалку лежали девочки с третьего курса, очевидно перебравшие с текилой, Винсент Крэбб похрапывал, свернувшись калачиком под столом. Драко проснулся около девяти утра. Голова слегка гудела, что, впрочем, неудивительно, учитывая, сколько они выпили накануне, однако сильного похмелья, как и обычно, не было. Он оглядел поле боя: кажется, он был первым и пока что единственным, кто проснулся, по крайней мере, признаков жизни никто не подавал. Перешагивая через бессознательные тела, стараясь не наступить ни на чьи руки или волосы, молодой человек добрался до окна, около которого, прислонившись к стене, спала Гермиона. — Эй, — он аккуратно потряс ее за плечо. — Эй! Реакции не было. Тяжело вздохнув, Малфой вытянул с книжной полки у стены какой-то томик с мифами и легендами Индии, а затем уселся рядом с подругой, осторожно подставляя свое плечо ей под голову. Так они и сидели в тишине, а вокруг, кто где, спали другие студенты. Они расстались через неделю, и в следующий раз встретились лишь через два с лишним месяца. Лето принесло обоим много нового. — Ты не представляешь, какое ущелье Чеддер красивое, — полушепотом рассказывал Драко. Его глаза горели от воспоминаний. — Мы заехали на самый-самый верх, как раз в рассветные часы, и, мой бог, как же это было прекрасно! Зеленые луга, розоватые скалы, клянусь, я никогда до этого не видел чего-то такого прекрасного. И, знаешь, я буквально ощутил Время: мне вдруг представилось, что я — не я, что я — человек неолита, и я также стою, глядя на рассвет. Мне кажется, в эти мгновения невыразимой красоты между мной, между человеком, жившим девять тысяч лет назад, между римским легионером, между английским крестьянином времен Генриха Седьмого — между нами всеми так мало разницы… Это удивительно. Все лето Малфой и его парень, студент-экономист по имени Шон Дерби, провели в длинном путешествии. Они стартовали от университета во второй день каникул, имея при себе лишь два мотоцикла, собранных и отремонтированных чуть ли не вручную, палатку, горелку да запасную одежду, и за два месяца исколесили чуть ли не все Англию, от Корнуэлла на юге до гор Шотландии на севере, от Уэльса на западе до Норфолка на востоке. Их домом становились поля и луга, леса и пляжи, их путеводной звездой — старая измятая карта в рюкзаке Шона, стенами их крепости — тонкие тряпичные стенки палатки. — Тебе необходимо побывать в замке Корф, слышишь меня? Это захватывает дух. Каменные развалины великой крепости, которая видела и Вильгельма Завоевателя, и Иоанна Безземельного, и Генриха III… Ты можешь представить себе это? Я стоял на холме и никак не мог взять в толк, что именно на этом месте был форт, в котором погиб Эдуард Мученик, что именно здесь проводились королевские охоты, казнили преступников… Целое тысячелетие истории, только вообрази! Он горел историей, горел так, как может гореть только человек, нашедший свое призвание, и его глаза блестели, тон голоса менялся, а мимика становилась столь быстрой, столь стремительной, что Гермиона не могла не заразиться этим азартом, слушая его. Иногда она пыталась представить своего друга юристом. В строгом костюме, с портфелем и галстуком, с дорогим телефоном и личной помощницей, отвечающей на телефонные звонки. С одной стороны, картинка получалась едва ли не как в кино, но с другой, было в ней что-то фальшивое, нереальное. Невозможное. Юрист-Драко не мог бы, сидя по вечерам по-турецки на подоконнике, подпевать, или, вернее, повывать хитам Coldplay, не мог бы во время приступов немыслимой лени пытаться включить свет в комнате, швыряя в выключатель на противоположной стене тапки, не мог бы носить тупой рождественский свитер с оленем и неприличной фразой, не мог бы целоваться с другим парнем, стоя на Голд-Хилл в Шефтсбери. А без всего этого он никогда не смог бы стать по-настоящему Драко Малфоем. Рон звал его странным и советовал Гермионе держаться от психа подальше, однако при всей своей привязанности к школьному другу она не могла в этом случае согласиться с ним. Да, разумеется. Малфой был странным. Но, насколько он был колючим по отношению к тем, кто ему не нравился, настолько же он был чуток и внимателен к тем, кого называл своими друзьями, а кого-кого, а Грейнджер он точно называл таковым. Когда она приехала в университет, задумчивая, молчаливая, со следами слез на щеках, он перепугался не на шутку. Настолько, что на второй день серьезно собрался звонить Гарри и узнавать, что случилось, почему Гермиона приехала в школу в таком опущенном состоянии и какого хрена Поттер допустил это. За все время их знакомства он ни разу не видел ее такой подавленной, даже когда они стояли вместе в аэропорту, провожая ее родителей на самолет до Австралии, даже когда ее соседкой по комнате стала неприятная мрачная девица, которая вечно раскидывала вещи и задирала Гермиону, даже когда Виктор Крам сказал, что все кончено. По счастью, звонить Гарри не пришлось. — Я влюбилась, вот что произошло, — внезапно выпалила она, когда они сидели вдвоем в приемной декана, ожидая ее прихода чтобы просить позволить им заселиться в одну квартирку. Он на секунду опешил. — Что? — Ты спрашивал, что произошло. Так вот… — она нервно сжала левой рукой правую. — Я влюбилась, пока гостила у семьи Рона. — Вот как, — он откинулся на спинку стула и запрокинул голову, глядя в потолок. С полминуты молчали. — И в кого? — В его брата, — Гермиона закусила губу. Говорить о таком с Гарри, Джинни или тем более Роном было немыслимо, однако она прекрасно понимала, что это ей необходимо, и поэтому в конце концов она нашла в себе смелость, чтобы признаться в своей влюбленности хотя бы Малфою. — Ну, не в сестру, уже неплохо, — они тихо рассмеялись. Впервые с момента возвращения в Кембридж она по-настоящему улыбнулась. — В того музыканта, Фреда, да? Ты писала про него. — Как ты узнал? — глаза девушки округлились, и она выглядела действительно изумленной. — Интуиция, — он пожал плечами. — Никакой телепатии, не бойся. И, пока они сидели и ждали декана, она рассказала ему все. Он слушал не перебивая, уперев локти в колени и глядя ей точно в глаза. А она говорила, говорила, говорила… О недоразумении в первый день, о ночном концерте, когда он играл для нее и только для нее, о догонялках в сумерках, о бутербродах с колбасой, которые он делал ей по утрам, о ночном костре и сотнях разговоров. Лето, как прекрасная кинолента, снова замелькала перед ней, и она и сама не заметила, как начала улыбаться. Она говорила и говорила, пересказывая забавные и неловкие ситуации, описывая казусы и шутливые ссоры, вспоминая веселое и грустное, а Драко слушал, и сам не мог сдержать улыбку, потому что его подруга действительно была по-настоящему влюблена. Когда она закончила, повисла тишина. — Это всерьез, Воображала, — в конце концов резюмировал Малфой. — Я рад за тебя. — Чему тут радоваться? — она снова погрустнела. — Между нами ничего нет и быть не может. Так что все это глупо и бессмысленно… — И вовсе не глупо! — он хлопнул ладонью по колену. — Это в двенадцатом веке влюбленность существовала только для того, чтобы продолжить род, а мы — современные люди, мы давно уже вышли из Средневековья! Послушай, что я скажу, Воображала, послушай внимательно. Мы знакомы с тобой не первый день, я видел тебя разной, но я никогда, внимание, никогда не видел тебя такой сияющей, такой красивой, такой живой, как сейчас, когда ты говорила о своем маэстро. Слышала такое выражение, что влюбленность меняет человека? Это не миф, дорогая, это так. Когда ты влюблена, ты влюблена немножечко и в мир вокруг, и в людей, которые тебя окружают, и в саму себя. Ты сама меняешься. И, господи, это чудесно, разве нет? Я имею в виду, подумай о всех тех несчастных, которые просто не способны искренне полюбить. Подумай. Насколько сера и тускла жизнь, если в ней нет никого, кто является для тебя твоим личным солнцем, самым важным и самым особенным человеком. Это ад на земле, Гермиона. Это пустота. Быть влюбленной — это прекрасно! Это замечательно! Я не понимаю, почему ты так переживаешь из-за этого? — Влюбленность делает меня слабой. Я не могу думать о чем-то другом, чувствую себя разбитой и несчастной… Быть влюбленным — это прекрасно, ты прав. Вот только несчастливая любовь отнимает куда больше, чем дает… — Что за глупости! Ей богу, я считал тебя умнее. Влюбленность делает тебя сильной, а слабой тебя делает лишь собственная жалость к себе. С чего ты решила, что твоя любовь несчастная? Разве твой Фред умер? Или его захватили боевики во время концерта в Афганистане? — Дурак, — она пихнула его локтем в бок, коротко улыбнувшись. — Нет, конечно нет. Просто моя любовь не взаимна, у нас нет будущего, вот и все. Разве этого мало для несчастья? — Нет будущего! Ха! — Малфой запрокинул голову, расхохотавшись. — Ну ты смешная, Воображала, умора! Тебе бы мозг иногда выключать, а то он перегревается. Знаешь, когда я был в последнем классе школы, я был влюблен в молодого Антонио Бандераса. Вот это я понимаю, нет будущего! Я смотрел «Матадора», «Наемных убийц» и «Четыре комнаты», а он снимался в «Боли и славе» и озвучивал Кота в сапогах в мультике. Вот это действительно без шансов! А теперь вот скажи мне на милость, почему у вас нет будущего? Ты любишь его, а это уже половина успеха. — Это очевидно: он не любит меня, и потом, я сама оттолкнула его, не хотела мучиться ложными надеждами. Я ясно дала ему понять, что… — Твои намеки, дорогая, — отрезал Драко, — еще менее понятны, чем требования к эссе у профессора Бинса, а это что-то да значит. Прекрати накручивать себя! Он меня не любит, — передразнил он. — Черт возьми, когда ты поймешь, что не все мужики, как Крам, уже в третью встречу клянутся в вечной любви, а в пятую предлагают выйти замуж? Знаешь, Грейнджер, я, конечно, гей, но я все равно парень, и единственное, что могу сказать точно после твоего рассказа — это то, что он как минимум заинтересован в тебе. Прекрати заранее продумать свою жизнь, дай ей просто идти! И все наладится. — Правда? — она с надеждой посмотрела на друга, и тот, как ни хотел, просто не смог съязвить. — Ну конечно, — он сгреб ее левой рукой, приобнимая. — Не бойся, это нормально, что у тебя сердце стучит. Все будет хорошо. И действительно. Тем же самым вечером, когда Малфой готовился ко сну, в дверь его комнаты постучали. — Он написал, — шепотом, словно боясь спугнуть, сообщила Гермиона. — Сказал, что взял номер у Рона и спросил, нормально ли я доехала… — Кто? Фред? — он весь подался вперед. Она кивнула, и Малфой внезапно заорал, победно вскинув кулак вверх. — Дааа!!! Ура! — Тише ты, тише, — девушка со смехом замахала на него руками, пытаясь угомонить, но из дверей соседних комнат уже начали выглядывать головы других студентов, как и Драко, временно заселенных в этот корпус. Кто-то засвистел, чей-то голос спросил, есть ли повод выпить. Жизнь входила в свое русло. Так они и жили, по-студенчески бесшабашно, весело и дружно. В последних числах августа Макгонагалл и Снейп сдались, и друзья переселились в квартирку на третьем этаже флигеля в западной части кампуса, в котором жили все старосты Исторического факультета: четверо на первом этаже, шестеро на втором и еще четверо на третьем. Впрочем, со своими коллегами Малфой и Грейнджер общались мало. Обществу старост они предпочитали компанию друг друга или своих однокурсников, а потому частенько после пар проводили врем в общей гостиной Второго Корпуса Общежития, в котором они раньше и жили. Впрочем, учеба в Кембридже была мало похожа на сказку, к тому же, статус старосты кое к чему обязывал, и поэтому, несмотря на все тусовки и развлечения, именно учеба занимала основную часть жизни студентов. И именно поэтому свой день рождения Гермиона встретила, терпеливо готовясь к срезовой работе, которая грозовой тучей омрачала весь день. — Быстрее, быстрее, почему ты такая капуша? — Драко был уже готов и нетерпеливо выбивал ногой ритм, ожидая, пока его подруга найдет соберется. — Что ты там ищешь? — Мобильник, — девушка нетерпеливо огляделась. — Куда же я его сунула?.. — Он на столе в твоей комнате, на зарядке, я поставил перед тем, как мы легли спать, ты же его вчера просадила в дым, забыла? — Черт! — она метнулась в комнату. — Спасибо! Сейчас, буквально еще секундочку, ладно? В ответ Малфой пробурчал что-то невнятное, но без сомнения выражавшее его субъективное мнение о превосходстве мужчин над женщинами. Они выскочили на улицу в восемь пятнадцать и опрометью бросились к учебному корпусу. До удара колокола, возвещавшего начало занятий, оставалось всего с четверть часа, а каждый учащийся отлично знал, что профессор опоздавших на тест не пускает в аудиторию вовсе, и поэтому они бежали, напрягая все силы. На середине пути с ними поравнялся Блейз Забини, высокий смуглый юноша, учившийся в параллельном потоке. — Привет трудящимся, — не сбрасывая темпа он обменялся с Малфоем рукопожатием. — Герм, я же ничего не путаю, у тебя день рождения сегодня? — Да, — на большее у нее не хватало дыхания. — Тогда поздравляю! Подарок вручу, как придумаю, — он залихватски отдал честь имениннице. — Спасибо, Блейз! Не думала, что ты помнишь, — она через силу улыбнулась. Марафонец из нее был ужасный. — Я видел оповещение на Фейсбуке, — со смехом признался в ответ юноша, которого бег, кажется, не напрягал вовсе. — В любом случае, это не меняет факта того, что вечером мы ждем тебя в наших скромных трущобах чтобы отпраздновать этот чудесный праздник! — Если переживем контрольную у Бинса, — ворчливо заметил Драко, прерывая разговор. — Давайте скорее! А то будет нам всем худо. В холл они влетели без трех минут, и, перескакивая через две, а то и три ступени, побежали наверх. У самой двери в класс они втроем обогнали профессора Бинса, и, спустя всего пару секунд после того, как они упали на свои места, позвучал удара колокола. — Пс, Грейнджер, — шепотом окликнул ее Захария Смит, пока преподаватель возился с компьютером и запускал проектор. — Ты сегодня прямо на волоске! — Заткнись, — беззлобно отмахнулась от него девушка, пытаясь отдышаться. — Успела, а это главное! — И то верно, — хохотнул сосед Смита, Эрни. — Кстати, Ханна жаловалась, что у тебя трубка вне зоны действия сети, да и в онлайн ты последний раз была в четыре утра. Она пыталась тебя поздравить, но не смогла дозвониться. — С днем рождения! — снова встрял Захария. — Да, поздравляю! — Желаю высшего балла на тесте! — Вечером отмечаем! Со всех сторон посыпались приглушенные поздравления, и Гермиона невольно расплылась в улыбке. Ей было приятно такое внимание однокурсников. Бинс поднял голову и недовольно оглядел расшумевшуюся аудиторию, и студенты были вынуждены притихнуть, чтобы не раздражать и без того строгого во время тестов профессора. *** После пары однокурсникам предстояло разделиться. Если история была обязательной для всех, то дальше в расписании значились курсы по выбору, и поэтому Грейнджер, еще раз приняв кучу поздравлений и обняв целую толпу народа, в конце концов осталась одна. У нее были следующими Скандинавские Руны, однако они начинались только в одиннадцать, а потому у девушки оставался почти час. Малфой, Крэбб и Гойл, члены университетской спортивной команды, спешили на тренировку, у Эрни с Захарией было окно, а Полумна, вероятно, еще даже не встала, и поэтому Гермиона пристроилась на подоконнике в галерее третьего этажа, планируя целый час проторчать в Интернете ровным счетом не делая ничего полезного. Как студентка, которая выполняла все задания заранее, она могла позволить тебе такую роскошь. Стоило ей включить телефон, как он принялся квакать, извещая о входящих сообщениях и пропущенных звонках, а, не прошло и минуты, как по коридору университета разнесся веселый рингтон. На экране появилась фотография Гарри в маскарадных очках. — Алло? — едва она приложила мобильник к уху, как была вынуждена отдернуть руку с ним прочь, поскольку слаженный вопль двух ее лучших друзей буквально оглушил ее. — С днем рождения тебя! С днем рождения тебя! С днем рождения, Гермиона, с днем рождения тебя!!! — ей показалось, что этот клич должны были услышать во всем здании, не иначе. Наперебой они начали желать ей удачи, счастья, здоровья и всех благ, и девушка счастливо рассмеялась, не в силах сдерживать эмоции. Она не видела их всего месяц, но уже страшно соскучилась. — Мальчики, спасибо, спасибо! Как я рада вас слышать! — И мы тебя, — в голосе Рона звучала улыбка. — Как твои дела? — Знаешь, Гермиона, — Гарри не дал ей и шанса ответить. — Мы тут с парнями записали тебе видео, посмотри потом, я скинул в Фейсбуке. Они все передают большой привет! Симус все спрашивал, когда ты к нам приедешь в гости. — Спасибо! Я еще не заходила в сеть, сегодня утром был сложный тест, надеюсь, я смогла сдать его. — Ты? Разумеется, смогла! Вопрос только в том, на высший балл, или еще расписала на лишние две страницы что-нибудь такое, за что получила надбавку. Помнишь, как в школе было? В итоге до самого удара колокола она проболтала с друзьями, и на занятие пришлось опять бежать. В отличие от обыкновения, сегодня Руны скорее вгоняли ее в сон, нежели увлекали, и поэтому, опять же вопреки привычке, Гермиона позволила себе, спрятав телефон на коленях, полностью погрузиться в социальные сети, отвечая на сообщения в Фейсбуке и смс. Видео от мальчишек пришлось посмотреть без звука, однако оно все равно вызвало у нее широкую улыбку. Там были все их одноклассники, старые фото, тексты поздравлений и писем, собранных Гарри и Роном. Симус и Дин очень смешно пародировали собственные кривляния из школьного альбома за девятый класс, Рон ходил на руках, а Гарри, чудом уложивший волосы и в кои-то веки в костюме и при галстуке, изображал из себя Конана О’Брайена, якобы вызывая в эфир знаменитостей, которыми оказывались их старые друзья и знакомые, записывавшие видео, по всей видимости, из всех уголков Англии, по которой их разбросала жизнь. Такое поздравление растрогало девушку до такой степени, что у нее выступили слезы, и ей пришлось ниже склониться над тетрадкой, чтобы скрыть их от педагога. По счастью, сидевший перед ней Кормак сегодня не спал, и его широкая спина отлично заслоняла ее. Лекция уже подходила к концу, когда на экране высветилось еще одно сообщение. Сердце невольно пропустило удар. «Гермиона, с днем рождения тебя! Жалко, что не можем поздравить лично и от души подергать за уши :) Расти большой и умной, носи модные купальники, дразни малыша Ронни и слушай хорошую музыку — это самое важное. Скучаем по тебе! Оставайся такой же чудесной. Фред и Джордж Уизли прямиком из Майами P.S. Сегодня в восемь (час ночи по Лондону) у нас концерт, оператор сказал, что будет прямая трансляция. Ссылку вышлем позднее. Обязательно подключайся!» Девочка с выкрашенными в розовый волосами, которая сидела рядом, с опаской покосилась на Грейнджер, не понимая, почему история пунктированных рун вызывает у той такую счастливую улыбку на лице. *** Драко ввалился в квартиру около половины шестого, едва не уронив при этом табуретку, стоявшую у двери. Он был порядком взъерошен, а скула алела, предвещая назавтра отек и синяк. — Эй, чудик, где тебя носило? — окликнула Гермиона друга, и только тут он заметил ее. Чертыхнувшись себе под нос, он едва успел отвернуться и присесть на корточки, якобы снимая обувь, чтобы в полутьме коридора скрыть след от удара. — Встретил после занятий Шона, поболтали немного, — уклончиво ответил Малфой. Он знал, что она услышит, если он соврет ей, но в то же время говорить правду тоже не особо желал, а потому не солгал ни слова, в то же время утаив истину. Впрочем, она отлично расслышала интонацию, которую, как он надеялся, ему удалось спрятать. — Вы что, поссорились? — Ну, ссорой это назвать нельзя, просто небольшие разногласия. Сама знаешь, как оно бывает… — он поспешил сменить тему. — А сама как? Получила цветы от деканата? Винсент сказал, что встретил курьера пару часов назад. — А, да, поставила на кухне. Пришлось выпросить у химиков сосуд, ваз-то у нас нет. Посмотришь? Получилось, вроде, неплохо. — Конечно, сейчас только, руки помою. Девушка отвернулась обратно к столу, а он стремительно прошел в ванную, захлопывая дверь. Тяжело уперся руками в раковину, исподлобья глядя на свое отражение в зеркале. — Вот дерьмо… Удар Шона, в прямом смысле сбивший Драко с ног, было не замазать даже тонной тональника, тут даже не стоило пытаться. Скрыть его последствия могла разве что магия, не меньше, и парень раздраженно застонал, понимая, что теперь от расспросов ему не уйти, а это означало, что Гермиона, страдавшая Синдромом Сочувствия Всем Тварям Земным, весь вечер будет переживать за него, а однокурсники примутся обсуждать его личную жизнь с удвоенной силой. Неудачный день для завершения отношений, длившихся восемь месяцев… — Боже мой! Что это у тебя? — естественно, она переполошилась, стоило ей увидеть разбитую скулу. — Ерунда, забей, — он три минуты репетировал это у зеркала, а потому следующая фраза получилась достаточно убедительной, чтобы в нее поверила даже Гермиона Грейнджер. — На тренировке ворон считал, вот и получил прямо в лицо мячом. Стыд… Словами не передать. — Кретин! Как можно быть таким беспечным со своим здоровьем? — не прекращая ругаться, она убежала на кухню за аптечкой и льдом. — Сначала получил по роже, потом по шее от своей же соседки. Супер, — Малфой рухнул в кресло. — Ненавижу свою жизнь. — Я все слышу! — У тебя превосходный слух, солнышко, — Гермиона вышла с кухни, и он скорчил ей рожу. — А у тебя зубы, — она показала ему в ответ язык. — К чему это? Я что, лошадь? — А я — дочь дантистов. Сиди смирно, будем тебя лечить. Через десять минут, когда сопротивление пострадавшей стороны было подавлено, лед приложен, мазь для заживления на гормональной основе нанесена, а нотация высказана, врач-самоучка наконец-то отпустила свою жертву. — Ну все, Малфой. Больше никаких тренировок после бессонных ночей, и это мое последнее слово, — припечатала в конце Гермиона, складывая лекарства обратно в аптечку. — Хорошая новость: через пару дней все пройдет. — Кроме моей моральной травмы, — буркнул тот, складывая руки на груди, хотя, справедливости ради, не так уж он и был недоволен. — Ной не ныл, и ты не ной! — крикнула с кухни Грейнджер, где она, забравшись на стул, запихивала на верхнюю полку чемоданчик с красным крестом. В конце концов она справилась, и с чувством собственной непобедимости вернулась назад. Впрочем, слишком много сочувствия было в ее глазах. — Тяжелый у тебя выдался день, приятель… Хочешь, никуда не пойдем? Ребята смогут напиться и без нас. А мы можем заказать пиццу и устроить просмотр спагетти-вестернов, давай? Или марафон Стартрека, ты давно его требовал. — Успеется, — искушение было велико, однако Драко все равно отмахнулся, изображая беспечность. — Жалеть себя нельзя, а тусовка — лучший способ, чтобы наладить настроение, — а затем неожиданно энергично хлопнул в ладоши, расплываясь в хитрой улыбке. — Ладно, детка, страдания в сторону, в конце концов, мы не герои Достоевского. Пришло время дарить подарки! — словно по волшебству в его ладонях оказался прямоугольный сверток в крафтовой бумаге, перевязанный лентой. — С днем рождения, Воображала, — он улыбнулся одной из тех своих редких улыбок, печальных и радостных одновременно, которые предназначались только самым близким. Раньше Шону и Гермионе, теперь — только ей. С нетерпением, которое, наверное, в той или иной степени свойственно любой девушке, получающей подарок, она потянула за концы ленты, раскрывая сверток. — Боже мой, Драко… — она подняла глаза, а затем с визгом бросилась ему на шею. — Спасибо, спасибо, спасибо! — Осторожнее, осторожнее, — он со смехом ухватился рукой за ручку кресла и постарался увернуться от пушистых волос подруги, которые защекотали лицо. На столе, в обрывках бумаги, лежала черная сумочка, на которой белела размашистая надпись логотипа. — Как ты узнал? — Гермиона отскочила прочь так же стремительно, впрочем, не прекращая радостно улыбаться. — Я действительно в последние недели очень хотела купить нормальную косметику, по сайтам лазала… Как ты догадался? — Ты заходила в свой Гугл-аккаунт с моего компьютера, когда твой в очередной раз перегрелся, и мне потом контекстная реклама еще неделю лезла, — он передернул плечами, с обезоруживающей простотой улыбаясь, словно извиняясь, что все оказалось так просто. — Я сначала не знал, стоит ли, а потом подумал — ну а почему бы и нет! Моя мама всегда красилась, используя только MAC, так что я решил, что не ошибусь. — Ты лучший, просто лучший! — девушка уже успела открыть косметичку и вывалить на стол все, что в ней было. — Давай быстрее, наводи красоту и пошли, — Малфой взглянул на экран своего телефона. Ему было жизненно необходимо сегодня напиться до отключки. — Блейз уже дважды звонил. *** На улице к вечеру похолодало. Дул прохладный ветерок, и кроны деревьев на территории университетского городка шумели, отбрасывая длинные тени. Гермиона плотнее закуталась в шарф. — В-лоб-стукнутый и Кислый уже звонили тебе? — Ага, еще утром. Прислали классное видео, там все наши школьные друзья, даже Колин, который учился на год младше нас и вечно всех фоткал. Так здорово! — Ага… — Драко глубже засунул руки в карманы куртки. Сосредоточиться на разговоре для него стоило титанических усилий. — Ты сегодня какой-то странный, — Гермиона бросила быстрый взгляд из-под ресниц на друга, прикидывая, мог ли мяч так разбить ему скулу. Наверное, мог. — Да так, — юноша скривился. — Ерунда. — Расскажешь? — Было бы что, — он кривил душой, но дело даже было не в том, что рассказ об отвратительной сцене расставания с Шоном мог бы расстроить ее, а в том, что он не уверен, смог бы сам выдержать этот рассказ. Последний раз он плакал, когда шел прочь от Мэнора, отлично понимая, что назад он не вернется. — Просто настроение такое, как знаешь, как будто закончил смотреть «Выпускника», и идут титры, Симон и Гарфункель поют, а ты понимаешь, что уже вот-вот октябрь. — Осенняя тоска? — Не знаю, Герм, не знаю. Сложно это все, — в конце аллеи показалось ярко освещенное здание одного из учебных корпусов. — Как-нибудь потом поговорим, ладно? Наверное, просто усталость. — Еще бы! Мы неделю толком не спали. — Вот же дрянь, а? Я слишком стар для всего этого, — и они оба негромко засмеялись. Еще немного прошли в тишине. Листья шумели, словно желая рассказать что-то, и откуда-то из здания сбоку доносились еле различимые басы музыки, чего-то тяжелого и гитарного. У обоих молодых людей почему-то настроение было совсем не то, которое обычно есть у студентов, когда им едва за двадцать, а впереди — бессонная ночь танцев, песен, игр и алкоголя. И Гермиона, и Драко были погружены в свои мысли. Еще дважды они начинали разговор, обмениваясь какими-то ничего не значащими фразами, однако слова оставались висеть в воздухе за их спинами, и нить разговора терялась в ветках. На первом этаже общежития было тихо, темно и безлюдно. — Должно быть, вахтер слег с простудой, — предположила Грейнджер, впрочем, и сама не зная, к кому обращаясь: к своему спутнику или просто говоря в пустоту. Они прошли направо, по боковой лестнице поднялись на второй этаж, к общей гостиной. За дверью также было подозрительно тихо. Малфой первый подошел к ней, нажал на ручку и открыл, однако внутри комнаты было еще темнее, чем в коридоре, куда проникал через окна свет фонарей с улицы. — Что тут происходит? — девушка на ощупь сделала шаг вперед, рукой придерживаясь за косяк двери. — Понятия не имею, не уехали же они все. Проходи давай, где-то справа от тебя выключатель, — он подтолкнул ее в спину, а затем вдруг хлопнула дверь и стало не видно ни зги. — Малфой, — Гермиона не успела договорить, потому что свет внезапно зажегся, ослепив ее, раздался какой-то грохот, а затем нестройный хор заорал, вдобавок еще и оглушая ее. — С дне-е-ем ро-о-ожде-е-ения-я-я! — девушка заверещала, потому что кто-то внезапно подхватил ее, поднимая куда-то наверх, однако этот звук потонул в громогласном вопле ее однокурсников. Она поняла, что сидит на плечах у Крэбба и Гойла, дружков подлеца-Драко, а грохот, который так напугал ее в первую секунду, оказался хлопушками с конфетти. — С днем рождения! Гермиона, с днем рождения! — Ураааа! — За нашу старосту! — Банзаааай! — Ты знал, паршивец, ты все знал! — заливаясь смехом и пытаясь не упасть с плеч однокурсников, Гермиона силилась переорать толпу, однако Малфой, застывший у выключателя, кажется, совсем не мучился совестью, напротив, он тоже сложил руки рупором и что-то заорал. — Да, детка, Истфак рулит!!! — Кормак, по-видимому, уже принявший на грудь, от избытка чувств попробовал сделать сальто, но поскользнулся и грохнулся на задницу прямо на пол. Это было встречено новой волной веселого смеха, и именинница и сама не сдержалась, захохотав еще громче. Тео Нотт, сосед Блейза по комнате, выкрутил мощность колонки на полную, и по гостиной раздались первые ноты бессменного хита Луиса Фонси. Студенты одобрительно загудели, кто-то отошел к стенке, кто-то, напротив, высыпал в центр, где был устроен импровизированный танцпол. Эта комната пережила уже не один десяток тусовок, а потому что-то было уже в этом родное, естественное, и сестры Патил, красотки с медиевистики, почти сразу же задали ритм танцев. Пэнси Паркинсон, накрашенная даже более агрессивно, чем обычно, словно бык на корриде ринулась в самое столпотворение, не желая отставать от остальных. — Что у вас тут есть? — сторонясь двигающейся в такт толпы, Драко по стенке подобрался к Трейси Дэвис и Захарии Смиту, которые, кажется, оказались ответственными сегодня за бар. — У нас тут раздолье, — хихикнул молодой человек, развязно ухватив девушку за талию. — Мы скинулись все, думали, купить цветы или шарики, а потом поняли, что цветы завянут, шарики сдуются, а вот алкашка, — он снова захихикал, самодовольно постучав рукой по упаковке банок пива справа от себя, — вот это добро не пропадет. — Так что у вас есть-то, а? — Малфой перегнулся, оценивая запасы, и восхищенно присвистнул. — Я поражен! Возможно, что-то даже останется на утро, а? — Со своей стороны сделаю все, чтобы не допустить этого, — Эрни, возникший у него из-за спины, тяжело дышал после танцев. — Уф, обожаю эту группу! Так, Смит, давай-ка делись, нам с месье старостой надо выпить. — Есть пиво, там в углу еще светлое должно быть, потом… — он заозирался. — Так, да, вот вино полусладкое, но тут штопор нужен, еще есть бутылка шампанского, но это для девчонок, они просили, еще… — Еще есть мартини, немного абсента, текилы, до чертиков колы, — встряла Трейси, — и два литра потрясающего джина. Такая ядреная штука, вы обалдеете, парни! Вон как Маклаггена унесло, смотрите. Кормак, прислонившись к стене, что-то убежденно объяснял, правда, не совсем понятно, что и кому, потому что стоял он спиной к комнате, и вряд ли его речь все еще была членораздельна. — Вот же блин, — ругнулся Эрни. — Мы этого слона же потом не уберем никуда, он же тяжелый, как не знаю, что! — Вот и пофиг, пусть там лежит, — без особого сочувствия отмахнулся Драко, и повернулся к Захарии. — Можешь мне тоже налить стаканчик этого джина? — Эээ, брат, — тот нахмурился. — Ты весишь чуть ли не в полтора раза меньше этого чудика, а его унесло с наполовину разбавленного. Ты прямо тут и ляжешь, говорю тебе. — Наливай, — упрямо повторил Малфой. *** Около половины двенадцатого, когда Гермиона вволю натанцевалась, все подарки и пожелания были получены, а торжественная клятва Теренса Хиггса посвятить ей свою первую победу на международном турнире принята и должным образом засвидетельствована в присутствии Полумны Лавгуд и какого-то ее приятеля с филологического, Грейнджер решила, что пришло время искать Малфоя, которого с самого начала вечеринки было не видно. Он нашелся сравнительно скоро, в соседней комнате, отделенной от основной гостиной тонкой картонной стенкой. Драко сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, около него стояла почти пустая бутылка джина, а рядом на полу лежали абсолютно бессознательные Эрни, Захария и еще пара ребят. Трейси Дэвис свернулась калачиком на диване и спала. — Только не говори, что ты всех их споил, — недоверчиво протянула Гермиона, впрочем, отлично понимая, что, на самом деле, все именно так. — Они все не верили, что в бутылке джин, и пробовали, — слегка нетрезвым голосом пояснил ее друг, откинув легким жестом руки челку со лба, и Пэнси Паркинсон, сидевшая напротив, восхищенно ахнула. — Все как всегда, — Гермиона тяжело вздохнула. — Эй, подвинься, блондинчик. Она плюхнулась по-турецки на пол рядом с Драко, и тот немедленно закинул ей на плечи руку, за что Пэнси тут же обожгла однокурсницу ненавидящим взглядом. — Наша тигрица положила на Малфоя глаз, берегись, — шепнул на ухо Грейнджер проходящий мимо Крэбб. — Чего вы там секретничаете без меня? — Драко неловко развернулся, и только опора под спиной позволила ему не упасть. — Да ты пьян! — Гермиона удивленно распахнула глаза. — Сколько ты выпил? Я никогда не видела тебя насколько готовым… — Почти две бутылки, — с придыханием сообщила Пэнси. — Все легли, а ему ничего… Он такой крутой!.. — Ну, пить он мастер, это правда. Так что спаивать его я не советую: как можешь заметить, он может переварить втрое больше текилы, чем кто-либо еще, кого я знаю, и все равно остаться почти что трезвым. Если брать, то только толпой, впрочем… — ее перебили. — Если для тебя крутизна — это скорость обмена веществ, то у меня для тебя плохие новости, Пар… — Драко не успел договорить, потому что предусмотрительная Гермиона успела заткнуть ему рот рукой. — Ты не дала ему закончить! — обиженно заныла дура-Пэнси, и Грейнджер наградила ее снисходительным взглядом. — Поверь мне, детка, — подключился к разговору вернувшийся Крэбб, подсаживаясь к однокурснице и приобнимая ее. — Ты не хочешь слышать, что хотел сказать наш друг. — Почему это? Хочу, конечно! — она возмущенно скинула мужскую руку с плеч. — Потому что пьяный Малфой — это самый несдержанный Малфой, которого ты только можешь встретить, — пояснила Гермиона. — Ну и что?! — А еще самый честный, — Винсент с трудом сдержал смешок. — Может тебе такую правду-матку рассказать… — Отвали, клоун! — неприязненно рявкнула на Крэбба Пэнси, и Грейнджер нахмурилась. Эта девица ей и без того не больно-то нравилась, а ее прямая грубость только усиливала отторжение. — Дурак! Жирное чудовище! — Остынь, солнышко, — Гермионе внезапно вспомнилось, как на первом году обучения Милисента, подружка Паркинсон, вцепилась ей в волосы, решив, что у нее роман с Малфоем, которого напористая девчонка уже причислила к своим будущим кавалерам. — Он не дурак, не клоун, и, если выбирать из вас двоих чудовище, то у тебя очевидно будет больше шансов получить титул. — Не груби, и не нарвешься на грубость, — внезапно подал голос сам Драко. — Эй, Винсент, Воображала. Вы знаете, что вы мои лучшие друзья, ммм?.. — и снова уронил голову на грудь. — Явление Христа народу, — раздраженно фыркнула Гермиона, чувствуя, что потрясающий вечер рискует закончиться пренеприятно, если она еще хоть минуту проведет в обществе идиотки Пэнси. — Так, душа моя, свет моих очей, поднимайся на ноги, я твой хладный труп до дома не дотащу! — Мы что, уже уходим? — в серых глазах промелькнула самая настоящая обида. — Да, дорогой, тебе уже хватит, вставай. — Так что, все дело в том, что они любят друг друга, и поэтому у меня нет шансов с Драко, да? — Гермиона аж уронила локоть друга, за который тянула его вверх, и уставилась на однокурсницу. Крэбб, кажется, пытался понять, ему послышалось это или нет. — Любят? — переспросил он. — Любим, — Гермиона продолжила попытки поднять Малфоя на ноги. — До дрожи в коленках любим, хотя конкретно сейчас она у нас не поэтому. Эй, ленивая задница, — она пнула носком туфли Драко в бедро, — подъем! Поползли уже отсюда! Мне в час надо быть дома. — Но я хочу остаться, — нахмурил светлые брови он. — Видишь? — тут же встряла неугомонная Паркинсон. — Он хочет остаться! Иди домой одна! — Все равно ты не в его вкусе, — процедила Грейнджер, искренне надеясь, что навязчивая девица утром ничего не вспомнит или, что менее вероятно, проникнется стыдом настолько, что не подойдет к объекту своего вожделения еще месяц. — Малфой! Идем! Или ты хочешь рассказать всем тут то, после чего мы третий год уже дружим? — Я что, болтлив, когда выпью? — Я тебе так скажу: когда ты пьян, ты самый честный, самый открытый и самый разговорчивый Малфой, которого только можно встретить. И, поскольку у трезвого и пьяного тебя шансов встретиться нет, то, если ты сейчас же не встанешь, я начну записывать видео. — Ладно, — с поразительной ловкостью он вскочил на ноги, и Гермиона грешным делом подумала, не вылил ли он на самом деле весь этот джин в цветок в горшке на подоконнике. — Знаешь, что меня бесит больше всего? — спросил Крэбб, когда помогал Гермионе одеть пальто у выхода. — Утром я буду лежать с похмельем, а этот монстр протрезвеет уже через пару часов. — Я тебя отлично понимаю, — горько усмехнулась она в ответ. — Я выпила две банки пива, а он две бутылки джина, а наутро будет ощущение, что наоборот. — Зато в него втрескалась Пэнс! — Винсент хихикнул, и в этом смехе прозвучало злорадство. — Аминь, — не сдержала улыбки и Гермиона. — Уже представляю сцену ее знакомства с Шоном. — И не говори! Ладно, — они обнялись на прощание. — До завтра, и с днем рождения тебя еще раз. — Давай, — и она вышла в полутемный коридор, где ее уже ждал Драко. *** На улице было еще темнее и холоднее, чем когда они шли на вечеринку. Девушка с наслаждением вдохнула морозный воздух и с некоторой обидой заметила, что ее друг действительно трезвел на глазах. — Тебе теперь Паркинсон проходу давать не будет, — заметила она, просто чтобы сказать что-то. — Плевать, — отмахнулся Малфой, а затем вдруг спросил, ни к селу, ни к городу. — Что тебе подарил Маэстро? — Ничего, — она пожала плечами. — Но ведь он тебя поздравил? — на лице юноши появилось беспокойство, на лбу пролегла морщинка. — Да, они утром прислали сообщение в Фейсбуке, — она улыбнулась, сама не понимая до конца, почему. — Сегодня они играют концерт, в час начало. Вот так вот… — Вот так вот… — повторил он, задумчиво глядя куда-то в небо, туда, где за невидимыми в черноте облаками прятались звезды. И вдруг тихо-тихо рассмеялся. — Что? Что такое? Эй! — Ничего, — он протянул руку и практически отеческим жестом потрепал ее по голове. — Просто ты влюблена, и мне это нравится. Ты буквально светишься изнутри, я сразу понял, что он написал тебе. Даже твой друг с автографом Зорро на морде лица не может вызвать у тебя такое счастье в глазах. Это удивительно, как будто магия. Понимаешь? — Ты поэтому подарил мне косметику? — она усмехнулась, только сейчас догадавшись, что двигало ее другом. — В том числе. А еще потому, что хотел, чтобы ты сегодня была красивее всех. Это было настолько неожиданно, что Гермиона остановилась, и Драко прошел по инерции несколько шагов вперед, прежде чем понял, что его подруга отстала. Они стояли прямо под фонарем, и желтоватый свет делал его волосы соломенными, а ее — медно-рыжими. — Ты правда считаешь, что я красивая, Принц? — так девочка спрашивает с придыханием у мамы, вырастет ли она когда-нибудь такой же большой, как она. Так мечтатель смотрит на звезды, представляя, что на них есть жизнь. Так девушка в осеннем пальто и толстом красном шарфе смотрела на юношу в кожаной куртке, который стоят в двух метрах от нее. — Правда?.. — Правда, — она печально улыбнулся и пожал плечами, словно снова извинялся за что-то. — Ты сама говорила, что, когда я нетрезв, я откровенен, и вот тебе мое откровение — ты правда очень красивая, Гермиона Джин Грейнджер, пусть и не понимаешь этого до конца сама. Ты прячешься в мешковатых кофтах, отрицаешь существование яркого макияжа и подсознательно боишься показаться сексуальной с кем-то, кто не входит в твой близкий круг доверия, но, знаешь, даже все это не скроет того очарования, которое у тебя однозначно и несомненно, — он закусил губу, подбирая слова. — Черт, я совсем не мастак в таких речах, но ладно. Раз уж на то пошло. Я не знаю, где глаза у Потного и Слизкого, если они никогда не видели в тебе девушку, но — я сейчас серьезен — если бы я был по девушкам, я запал бы на тебя, честно. Еще в тот момент, когда ты врезала Кэрроу, отправив его на больничную койку, или даже раньше, когда ты только впервые наорала на меня. И дело не в том, что я мазохист, хотя, конечно, не без этого, а в том, что, когда ты злишься, смущаешься, боишься, в такие моменты ты перестаешь быть скованной. Знаешь, если у твоего Маэстро есть хоть немного мозгов, то не может быть такого, чтобы он не любил тебя. Пусть это будет мое последнее откровение на сегодня, потому что я почти трезв, но, Воображала, я искренне убежден, что человек, который достаточно знает тебя, не может не любить тебя, хотя бы как друга. — Драко… — она стояла, ошарашенная, и юноша, действительно почти протрезвевший, почувствовал себя неуютно. — Холодно. Идем скорее, — и зашагал дальше, к общежитию. До флигеля дошли молча. Гермиона едва поспевала за другом, и иногда ей приходилось переходить на унизительные перебежки, чтобы не отстать. У входа Драко долго рылся в карманах в поисках ключей. — Ты сказал, что я красивая, Малфой, — с улыбкой и каким-то почти что недоверием сообщила Грейнджер. — Угу, — он с удвоенной силой зарылся в карманах. — Ты сказал, что я могу быть сексуальной, — она закусила губу, словно не могла осознать, что все сказанное действительно было произнесено. — Ну, не Лаванда Браун, конечно… И я буду все отрицать! — он наконец-то нашел связку и поспешил открыть дверь. — Ну да, ну да, — она рассмеялась. — Кстати сказать, безотносительно ко всему предшествовавшему разговору, — Малфой обернулся на подругу, — вот в кого, а в Браун я не представляю, как человек в здравом уме и крепкой памяти может влюбиться. — Ну, — Гермиона пожала плечами, — Рон вот влюблен. — Да ладно?! — он сказал это, наверное, слишком громко, поскольку в квартире на втором этаже Уэберли, несостоявшийся сосед Драко, что-то недовольно прогнусавил. Блондин прикрыл рот рукой, видимо, сам смутившись от собственной несдержанности, и продолжил куда тише. — Реально? Влюблен? — На полном серьезе. У него под подушкой все лето пролежал журнал с ее фоткой на обложке. — Ничего себе!.. — Малфой присвистнул, а затем шестеренки в его голове закрутились, завертелись, и на лице расплылась хитрая улыбка. — Гермиона, дорогая… — Нет! Я еще даже не знаю, что ты хочешь, но я знаю это выражение лица, нет! — Ну Гермиона… — Нет! — Ну всего одно сообщение с его аккаунта в Инстаграме Браун, и все! Ты же наверняка знаешь его пароль и логин? — Я же сказала! — Ну пожалуйста! В худшем случае она даже не прочитает, и все! Шутливо пререкаясь, они дошли до квартиры. Внутри было тепло и уютно, и после прохладной улицы дома показался Гермионе едва ли не раем, настолько хорошо было войти внутрь. Она упала на табуретку, стаскивая туфли. — А в магазин мы так и не сходили, — сообщил Драко, принимая у нее из рук пальто и вешая в шкаф. — Ну ничего, тебе завтра же к третьей, да? Утром сбегаю, может, и кофе успеем выпить. — Ты чудо, Малфой, настоящее чудо, — она тепло улыбнулась ему и ногой подпихнула тапочки. — Настолько чудо, что… — Да, ладно, ладно. Напиши ей, — Гермиона со смехом подняла руки вверх, демонстрируя капитуляцию. — Только чур, если что, ты несешь ответственность. — Я несу ответственность. — И я тут не причём! — Тебя вообще не было в квартире. — И ты… — И я лучше всех смотрю на часы, дорогая, — Драко выразительно выгнул правую бровь. — Ты сказала, эфир час, а это через шесть минут. Пришли мне ссылку в Фейсбуке, я запущу со своего ноута, а то твой вот-вот концы отдаст. *** Стадион в Майами поражал воображение своими размерами, и первое, что бросилось в глаза Гермионе — это то, сколько человек находились на нем. Женщины и мужчины, совсем еще подростки и старики, они стояли, вглядываясь в сцену, еще пустую, и, пока камера показывала общий план, девушке подумалось, что больше всего на свете ей бы хотелось оказаться в свой день рождения там, по ту сторону океана, чтобы не только слышать музыку, но ощущать ее ритм, ее вибрации. Толпа взревела, приветствуя Ли Джордана. Он ослепительно улыбнулся, проходя к себе за барабанную установку, и все прожекторы повернулись к нему. — Привет, друзья! — он взмахнул рукой, и ему в ответ взметнулись вверх сотни, тысячи рук. — Давно не виделись, а? Наш первый осенний концерт и первый концерт осеннего тура, это ли не прекрасно! Ну же, давайте пошумим, друзья! Все вместе. Он ударил в барабаны. О, этот ритм, этот бой нельзя спутать ни с чем, и Хард Рок Стадиум содрогнулся, когда многотысячная толпа топнула одной ногой, затем другой, а затем ударила в ладоши… Джордан, похожий больше на уличного скейтбордиста, случайно нацепившего рубашку, нежели на барабанщика с мировым именем, выбивал «We will rock you», а вместе с ним и публика, податливая, послушная, выбивала тот же бит, и, кажется, для всех и каждого стало неожиданностью, когда вдруг стройный виолончельный дуэт ворвался в это хитросплетение звуков. Софиты выхватили двух молодых людей посреди сцены, и по толпе пробежал восхищенный вопль. — Пойте же, пойте, друзья! — закричал Джордан, и зрители, сначала с опаской, а затем громче и громче, запели. Музыка взвивалась над стадионом, над Майами, над Штатами и над планетой Земля, и тарелки, ловя сигнал, пересылали его едва ли не на другой конец света. Гермиона зажала рот рукой, не в силах сдержать эмоций. Она отлично помнила тот разговор с Фредом, когда он, потерянный, несчастный, выговаривался ей о том, что не знает, имеет ли смысл то, чем он занимается. Конечно, оно имело смысл. Два Фреда Уизли — тот, которого она знала много лет по трансляциям и роликам на YouTube и тот, с которым она провела незабываемое, лучшее лето своей жизни — два Фреда Уизли в эту самую секунду стали одним. Теперь она отчего-то без труда могла определить, даже через экран, кто из близнецов есть кто, и профиль юноши, влюбленного в музыку, играющего для тысяч людей и в то же мгновение — только для себя, он показался ей таким знакомым, словно она видела и понимала его всю жизнь. В тот разговор она держала его руку, успокаивая и говоря о том, что все еще обязательно наладится. Она смотрела ему в глаза и признавалась в том, что давным-давно слушала и любила их музыку. Открывалась ему и предлагала открыться ей. Сейчас, когда Фред играл перед целым стадионом, он показался ей удивительно беззащитным, но в то же время фантастически сильным. Они играли «We will rock you», а стадион пел, пел как в восемьдесят пятом, и это было настоящей магией. Тогда, под деревом, она говорила именно про эту песню. Малфой, только что вышедший из душа, неслышно подошел и встал за ее спиной. Он никогда не был поклонником классической музыки, хотя бы потому, что ее любил его отец, но что-то было в этом такого, что даже он не мог двинуться с места. Как знать? Может, главное вовсе не ноты? Может, главное — это чувства? Инстинктивно, не отдавая отчета в том, что делает, Драко коснулся собственной скулы, где след от удара Шона ставил финальную роспись под их чувствами. Было ли это настоящим? Теперь он не был в этом уверен вовсе. А свет прожекторов и картинки за спинами музыкантов менялись, подстраиваясь под мелодии, и люди продолжали стоять, как и стояли: час, полтора, и мелодия взлетала ввысь… — Дамы и господа! — Джордж встал со стула, привлекая всеобщее внимание. — Мы еще не заканчиваем, но сейчас возьмем небольшой перерыв, буквально пять минут. Не переживайте, это лучшее время насладиться неподражаемым барабанным соло от нашего Ли. Согласитесь, он настоящий волшебник! — зал одобрительно засвистел, и Джордж поднял руку, призывая людей к тишине. — Да, да, но сначала мы хотим кое-что исполнить. Фредди? — Спасибо, — Фред ослепительно улыбнулся, и, в то время как его брат уселся, он поднялся на ноги. — Сегодня особенный день, и не только из-за того, что мы здесь, с вами, но еще и потому, что сегодня день рождения одной замечательной девушки. Увы, она сейчас слишком далеко, чтобы мы смогли вручить ей подарок лично, и поэтому мы хотим сыграть кое-что. Давайте, друзья, давайте поздравим ее все вместе! — публика зашумела, загудела, а близнецы уселись на стулья, поднимая смычки. Стоило смычку коснуться натянутых струн, как толпа стихла, и в удивительной тишине по стадиону полилась мелодия. О, Гермиона узнала бы ее из сотен, из тысяч!.. Красные искры в темно-синем августовском небе. Смех Рона и Гарри, спор о том, будет ли Поттер вместе с Джинни. Луна Лавгуд, разговоры о любимых исполнителях. Она тогда рассказывала, как они с Драко в середине первого курса напились и пели дуэтом Coldplay, а Анджелина признавалась в любви к ABBA. А еще… Еще… Песня, под которую бы ты хотела, чтобы тебе признались в любви… Песней которой бы… — Это же они исполняют «With or Without you», да? — Драко повернулся к подруге, однако вдруг с ужасом увидел, что она плачет. Крупные слезы катились по щекам, по подбородку, срывались на ткань платья. Она двумя руками зажала рот и не отрываясь смотрела в экран ноутбука. — Для девушки, у которой сегодня день рождения, — медленно повторил Драко, кажется, наконец-то понимая все. А Фред играл, прикрыв глаза и вспоминая маленькую ладошку, которая держала его руку, пушистые волосы, которые пахли чем-то удивительно приятным, карие глаза, в которых плясали бесята. Девушку, которая смеялась, запрокидывая голову. А девушка плакала, зажимая рот руками.