Смирение

Гнев — сильное, возбуждённое состояние духа против ближнего.

Весь следующий день Тони провёл в своей комнате: ему хватило шумихи, которая поднялась в интернете из-за его маленькой миленькой шалости. Кто знал, чего ожидать от этих верующих? Вдруг в стенах школы найдётся фанатик, готовый его огреть чем-нибудь тяжёлым по голове во имя всего святого и доброго. Нет уж, этому миру ещё нужен Тони Старк. Вечером в комнату постучал мистер Уилсон. Хорошо, что Питера в это время не было в комнате. Тони, конечно, с удовольствием проехался бы по лицу директора за то, что вчера было с мальчишкой, но он не чувствовал к нему отвращения. Он не был разочарован, потому что как-то не было удобного случая, чтобы очароваться. Парень знал, что на следующий день после праздника, который Тони испортил, отец будет в школе. Интересно, где он был, когда узнал? Может быть, ему, вообще, пришлось лететь сюда с другого континента. Тогда понятно, почему пришлось ждать до вечера. Старк одёрнул футболку и вышел за дверь. Директор ничего ему не сказал, и они, продолжая молчать, направились в его кабинет. Наверное, нормальные ученики чувствовали неловкость и стыд, когда директор вёл их в свой кабинет на беседу с отцом, но, видимо, к Старку понятие «норма» в целом не стоило применять. Он трепетал всем своим существом. Терпение, Энтони, терпение. Он надеялся, что отец сегодня же заберёт его из школы. Наконец-то! Свобода! Никаких больше мистеров Уилсонов, учителей, девственников в рясах. Чёрт. Никакого больше Питера? Об этом он как-то не подумал, будучи озабоченным тем, как обыграть всех и вырваться из заточения. Ну, ничего, он обязательно что-нибудь придумает. Будет приезжать сюда и красть мальчишку у всех и однажды всё-таки займёт место в его сердце. Ты раскрыл мошенническую схему, и с этим разберешься. Сейчас точно не время дрейфить — разговор предстоял серьёзный. Отец, наверняка, будет зол. Просто в ярости. Особенно, если ему пришлось отменить какие-то деловые встречи — а ему пришлось, потому что он с них не вылезал. Может быть, он так выйдет из себя, схватит Тони за шкирку и выволочит из школы, будучи не в силах терпеть взгляд праведного директора. Парень был уверен: отец этих святош терпеть не может так же, как и он сам. Или всё-таки так и не снимет маску своего спокойного безразличия, поблагодарит директора Уилсона за терпение и отвезёт Тони домой. Может, в глубине души даже оценит фокус сына с проекторами. Он вспомнил слова Питера про «крутое шоу» и нервно сглотнул. Руки начинали дрожать по мере того, как они приближались к кабинету. Главное, чтобы это не заметил отец. Интуиция Тони забила тревогу уже тогда, когда Уилсон уступил ему и указал жестом на дверь, чтобы ученик вошёл первым. Благо длилось это каких-то несколько секунд. Тони уверенно потянул дверь на себя и оказался в уже хорошо знакомой комнате, моргнул, быстро привыкая к новому освещению, и нашёл глазами фигуру мужчины, сидевшего в кресле к нему спиной. Молодого, невысокого мужчины с чёрными коротко стриженными волосами. Это был не отец. Тони рвано вздохнул, открыл рот, но ничего не сказал. Мужчина встал и повернулся к Тони. Это был помощник отца, Джеймс. — Тони, ваш отец не смог приехать, он занят работой. — Мистер Старк. Для тебя, Джеймс, мистер Старк. — Извините, мистер Старк. Это было больно. Это было неприятно. Но Тони хорошо знал правило: чем хуже тебе было внутри, тем лучше ты должен выглядеть снаружи. В этот момент он контролировал, кажется, каждую мышцу на своём лице. Он смотрел на помощника отца, пряча все эмоции кроме ненависти, плескавшейся в его взгляде. — Мы с мистером Уилсоном уже всё обсудили и… — Здорово. Поехали домой. — Боюсь, мистер Старк, это невозможно. Люди, которые говорили, что в такие моменты у них земля уходила из-под ног — безбожно врали. Нет, Тони Старк, стоял крепко, так крепко, что, кажется, не мог сдвинуться с места, сделать шаг или хоть какое-то движение. Он будто бы превратился в статую — всё, что угодно, только бы не рассыпаться на глазах у чужих людей. — Пожалуй, я оставлю вас ненадолго. — Голос директора разрезал напряжённую тишину. Хлопок двери заставил Тони отмереть. Помощник отца сделал шаг к нему навстречу, Тони отшатнулся, не желая сокращать дистанцию между ними. — Мистер Старк, вы только не горячитесь, но отец просил передать, что вы можете позорить его имя, как хотите, но из школы вас никто не исключит, потому что у него с директором была серьёзная договорённость. Договорённость, значит. — И… он ещё сказал передать, что если это был ваш план, то он разочарован. Пощёчина, ещё одна и ещё — вот так это ощущалась. Тони посмотрел в сторону, вдохнул, пытаясь набраться сил, которых у него в этот момент просто не было, и повернулся, заглядывая в глаза Джеймсу. — Джеймс, у тебя есть дети? — Да, сын и до… — Вот и проваливай к ним.

***

Питер менял постельное бельё на своей кровати, когда Тони буквально влетел в комнату. Мальчишка стоял в это время к нему спиной, поэтому даже и не увидел его: только звук резко открывшейся двери и хлопок двери в ванной. Питер не понял, что случилось, и обеспокоенно уставился на дверь. Всё ведь в порядке? Сейчас Тони выйдет, широко улыбнётся и расскажет Питеру, что заставило его приблизиться к скорости света. Тони не выходил. Из ванной не раздавалось никаких звуков. За окном начало смеркаться Паркер включил настольную лампу, светящую тёплым жёлтым светом. Тони залетел в ванную, закрылся на замок, упал на колени и склонился головой к полу, обхватывая живот руками и принимая позу, которая в йоге, кажется, называлась позой эмбриона. Он не чувствовал себя в безопасности. Нечто первобытное внутри жаждало убивать, не кого-то определённого, просто — разорвать плоть, причинить нестерпимую боль, остановить чьё-то дыхание и биение сердца, остаться одному. Это была не злость, о нет, это было много больше злости. Это был страх, это был напуганный зверь внутри, готовый защищаться, не зная — от кого. Старк чувствовал, как пульсирует кровь в висках, как жар расползается по лицу, а глаза уже болят от того, как сильно он их зажмурил, прячась от этого мира. Не видеть, не слышать, не чувствовать этот пожар, выжигающий внутренности. Не желать набрать отца и кричать, пока голосовые связки не порвутся. Он встал, пошатнувшись, и подошёл к раковине, став плескать себе холодной водой в лицо. Это было больше, чем предательство. Это было больше, чем всё. Тони Старк не нужен был собственному отцу. Он, как маленький ребёнок, шкодил тут и там, пытаясь привлечь его внимание, каждая его выходка буквально кричала: пожалуйста, отец, я здесь! Пожалуйста! Пожалуйста. Но старшему Старку было плевать, как было плевать Тони, что там творит очередной ребёнок из младшей школы. Чужой, ненужный. Куда бы его отослать, чтобы прослыть хорошим отцом? Чтобы не марать своё сверкающее чистотой имя? Сколько заплатить алчному директору, чтобы его оболтуса додержали до конца года? Старк истерично усмехнулся. Его снова продали. Каждый чёртов раз его продавали, как надоевшую зверушку. Одинокая, породистая зверушка, которую выкинули из дома за непокладистый характер — вот, кто ты, Тони Старк. Парень поднял глаза и посмотрел в зеркало. Он словно бы видел в отражении не себя, а другого человека. Это было лицо маленького, доведённого до края, злого на весь мир мальчишки. Старку стало жалко его, и на глазах проступили слёзы. Слабак. Он замахнулся и с нечеловеческим рыком ударил кулаком по зеркалу, разбивая его на мелкие кусочки. Это был гнев, один из семи смертных грехов. Когда из-за двери раздался грохот, Питер весь дёрнулся и подскочил к двери. — Тони?! Тони?! Тони, открой! Он стучал, как сумасшедший, весь трясясь от шока, но никто не открывал. Питер приложил ухо к двери, продолжая дергать ручку, и услышал шум воды, потом скрип дверки шкафчика под раковиной. — Тони? Тони, я переживаю! Тони? За дверью что-то происходило, но Питер не знал что. От сбившегося дыхания и сердцебиения ему казалось, что он вот-вот выплюнет легкие и сердце. — Старк, если ты сейчас же не откроешь… Что тогда? Тони был там, ему, кажется, было плохо, а Питер оставался за дверью и ничего не мог сделать. Парень беспомощно сполз на пол и сел около двери, оперевшись спиной о стену. На несколько минут стало абсолютно тихо. В ванной не раздавалось ни звука, Питер боялся пошевелиться и пропустить хоть что-то. Вдруг Питер заговорил: — Вчера… Мне было так плохо, гадко. Но ты обнял меня, и всё встало на свои места. Последнее Питер произнёс скороговоркой и весь замер в ожидании: сработает или нет. Ещё несколько долгих минут прошли в тишине. Когда дверь приоткрылась, мальчишка вскочил на ноги. Старк вышел, растрепанный, мокрый, с бинтом на руке, на котором проступали небольшие пятнышки крови. — Завяжешь? Питер наскоро завязал концы бинта трясущимися руками и посмотрел на Тони. Его лицо было серым и безэмоциональным, на первый взгляд, но во всех его чертах появилась какая-то резкость, жёсткость. Тони отвернулся. — Расскажи мне, ну. — А если не хочу? — Всё равно расскажи. Будет мотивация изобрести стиратель памяти. Питер потянул Старка за собой на его кровать, тот не сопротивлялся, просто не мог. Они сели. Тони тяжело вздохнул. Что рассказать? Как объяснить? Слова никак не хотели выходить наружу. — Ничего такого, правда. Просто отец… У нас с ним сложные отношения. — Он приехал и вы поругались? Всё. Два слова — и всё самообладание к чёрту. Тони спрятал лицо за здоровой рукой. Нельзя, ни в коем случае нельзя давать слабину. — Нет, Питер, он не приехал. Ему глубоко плевать на то, что происходит со мной. Я могу хоть на британский флаг порваться, а он мне передаст через своего помощника: я понял, что ты творишь херню, чтобы тебя отчислили. Не дождёшься, терпение у директора железное и не бесплатное. И мог бы придумать что-то получше! Старк передразнил отца и всплеснул руками. В его голосе было намного больше горечи, чем в словах. Это был голос путника, блуждающего в арктической пустыне, борющегося за секунды тепла самыми изобретательными способами, но отчаивавшегося после того, как все старания оказались напрасны. У Питера сердце разрывалось, а когда он понял, что и он сам отказывает в любви этому маленькому, разбитому человеку, Паркеру показалось, что он вот-вот потеряет сознание. В комнате уже было совсем темно и только настольная лампа едва освещала лицо юноши вмиг приобретшее усталые и острые черты старика. Питер не мог больше сидеть. Он подвинулся немного ближе и дотронулся до щеки Тони. Тот отдёрнулся, но мальчишка руку не убрал. Старк прикрыл глаза, его ресницы немного подрагивали. Тони притерся щекой к мягкой ладони, и в этом жесте было в сотни раз больше доверия, чем человек был способен выразить словами. Питер боялся пошевелиться. Старк, всё ещё не открывая глаз, повернулся к руке ещё буквально на пару миллиметров, и Питер почувствовал его чуть приоткрытые губы на своей коже. Он ничего не делал, просто сидел так, словно измождённый путник, припавший губами к кувшину с водой. Питер почувствовал, как его глаза пощипывает из-за грозившихся вот-вот пролиться слёз. Он посмотрел на губы Тони, и дальше всё случилось так быстро, что они оба не сразу поняли, что произошло. Питер порывисто наклонился к лицу Тони, в этот же момент поворачивая его лицо к себе. Он впечатался в губы парня так отчаянно, как только мог. Вторая ладонь легла на другую щёку. Он обхватил лицо Тони, не давая ему пошевелиться, и вкладывая в каждое прикосновение к его губам всю нежность, всю ласку и любовь, которую он заслуживал. Безгранично. Старк, поначалу опешивший, теперь положил свои руки поверх кистей Питера и ответил на поцелуй. Мальчишка почувствовал прикосновение бинта. Старк почувствовал себя нужным. Это был не поцелуй, а слияние двух сжираемых внутренней болью людей, двух пустот с гуляющим холодом внутри, впервые почувствовавших тепло любви. Они не знали, сколько прошло времени — секунда или вся жизнь. Оно не существовало для них в этот момент. Питер оторвался от Тони — и это чувствовалось именно так, словно от Старка отодрали кусок плоти. Они смотрели друг на друга испуганными глазами. — Извини. Питер спрыгнул с кровати и выбежал из комнаты. Старк поднялся следом за ним, но дверь хлопнула прямо у него перед носом.

***

Это было слишком. Это было больше, чем слишком. Старк обошёл комнату по кругу. Он пытался выхватить хоть одну мысль из общей массы, но его рука будто бы проходила сквозь этот бурный водный поток, постепенно закручивающийся в смерч и грозящийся утащить его с собой и убить. Тони сел на кровать. Вспомнил, что происходило на ней пару минут назад, подскочил на ноги и снова принялся мерять шагами комнату. Сосредоточиться не получалось. Голова болела. Обычно механическая работа избавляла от назойливой потребности думать. Да, решено, ему надо в лабораторию. Подходя к своей мастерской, Тони на секунду позволил себе надеяться, что Питер будет тут, но тут же отмёл эту мысль: хватит с него трепета перед дверьми, за которыми его никто не ждёт. Лаборатория встретила темнотой и пустотой. Старк включил в комнате свет и на глаза сразу попались недоработанные устройства. Да, ему определённо есть, чем заняться. Когда Старк первый раз отвлёкся от работы, на часах было около трёх ночи. Надо же, а спать не хотелось совсем: возбуждённый мозг хватался за любую задачу и мог так, казалось, ещё долго. Тони подумал, что этой ночью не вернётся в комнату. Потому что там, должно быть, сейчас спал Питер. Не хотелось будить, да. А ещё не хотелось говорить, обсуждать произошедшее, потому что Старк сам ещё не разобрался. Сначала срыв Тони, потом… поцелуй. Боже, Тони Старк, не может произнести слово «поцелуй»! Где это видано? Но дело было, к сожалению, не в Тони — с собой разбираться было как-то проще. Дело было в том, что это был не тот «поцелуй», которые Тони пачками срывал на пьяных вечеринках и после них — у себя в спальне. Это было больше похоже на откровение: что-то сакральное, невыносимо настоящее, обжигающе живое, неприкрытое ничем, пугающее. Когда Питер приласкал его рукой, как брошенного кота, у Тони просто отключился мозг. Он позволил себе урвать столько тепла, сколько будет можно, пока мальчишка не опомнится. Но Питер не опомнился, он поцеловал Тони. Сам. Питер, симпатии которого Старк добивался столько времени и всё время был где-то между: между отказом и согласием, между адом и раем. На самом деле, это не было бы так неожиданно, если бы не состояние полного раздрая на душе у Тони. Парень почувствовал, что Питер расположен к нему ещё тогда, на реке. Мальчишка явно решался поцеловать его тогда, но не смог. Почему? Тони не знал. Он даже в какой-то момент подумал, что стоило тогда проявить больше инициативы, но потом отказался от этой мысли: на Питера лучше не давить, он не привык к такому вниманию, и его очень легко спугнуть. Тони, как умный человек, выбрал тактику терпеливого ожидания, а тут Питер взял и перевернул всё с ног на голову. Сколько ещё в этом мальчишке загадок? Тони не знал, что теперь между ними с Питером. Они уже точно не друзья, но любовники не сбегают друг от друга. Старк не знал, что будет дальше, но прекрасно помнил губы Питера на своих губах — нежные, неравнодушные, чувственные. Почему парень, вообще, поцеловал его? Вдруг ему просто стало жаль Старка? Поцелуи из жалости — Тони всего передёрнуло. Хуже не придумаешь. Хотя, он был жалким в тот момент. Маленький, ничтожный, потерявший контроль Тони. У парня от этих мыслей создавалось ощущение, что его стошнило внутрь — так гадко было от самого себя. И всё из-за чего? О боже, отец не приехал, чтобы «похвалить» тебя за голограмму Христа! У него тогда ещё и один из проекторов вышел из строя — нашёл, чем похвастаться. Надо проверить его и посмотреть, где он облажался. Отца он, конечно, не простил. Что бы там Тони ни делал, на что бы ни надеялся и чего бы не добивался, Старк старший мог бы поговорить с ним сам, хоть по телефону, а унижать его, передавая резкие фразочки через какого-то своего помощника — нет, этого Тони не мог ему простить. Что же тогда было в ванной, если сейчас Старк младший так холодно рассуждал, раскладывая по весам справедливости грешки своего папаши? Кажется, нервная система, знатно потрепавшаяся из-за жизни вне зоны комфорта на протяжении нескольких недель, дала сбой. И старые раны не преминули надорваться и растечься кровью и обжигающей болью по коже. Ещё и со школой теперь было непонятно что делать. Это было поражение? Он будет учиться тут до конца года? Он сойдёт с ума. Если не от того, что учится в католической, мать её, школе, то от того, что сдался. Нет, его мозг всё равно будет искать выход. Правда, сейчас он ничего толкового не предлагал, будучи безумно занятым попытками понять, насколько глубокой была дыра, в которую катилась жизнь Тони. Дождавшись, когда у Питера по расписанию начнутся уроки, Тони вернулся в комнату. Расчёты оказались верными — парня в спальне не было. Старк вдруг начал беспокоиться: он, вообще, возвращался в комнату? С ним всё в порядке? Тони никогда не отличался умением думать о других вовремя, и сейчас ему стало немного страшно. Не надо было оставлять Питера одного, он ведь, между прочим, тоже пережил эмоциональную встряску. Тони осмотрелся: кровать была аккуратно заправлена, но это ни о чём не говорило. Она осталась такой со вчерашнего вечера? Или Питер все-таки спал здесь, а утром по привычке заправил её? Тони почесал затылок. Надо было что-то делать. Он зашёл в ванную. Точно, он же вчера разбил зеркало. Сейчас его тут не было. Значит, Питер возвращался и даже убрал за своим соседом-истеричкой. Если бы совесть Тони не впала в кому ещё в четыре года, ему бы сейчас было стыдно. Но Старк ощущал не стыд, а что-то другое, гадкое и неприятное из-за того, что Питер увидел его таким вчера. Вот такой он, гений и плейбой, Тони Старк. Приятного разочарования, дамы и господа! Тони взял нужные вещи и снова ушёл в свою лабораторию. На следующий день это повторилось.

***

Питер не видел Тони вот уже несколько дней. Ладно, это неправда, он его видел: как тень подбирался к лаборатории и заглядывал в приоткрытую дверь. Тони обычно занимался работой, но пару раз Паркер заметил его спящим на кожаном диване. Старк забрал своё одеяло и подушку в лабораторию и не ночевал в комнате. А Питер не решался зайти в лабораторию. Да, между ними всё стало сложно. А из-за кого? Из-за Питера Паркера, прилежного католика, который целуется с парнями. Он ненавидел себя за это, наверное, так же, как Тони ненавидел своего отца в тот злополучный вечер. Питер прекрасно знал, что гнев — страшный грех, что нужно иметь терпение и дать богу распорядиться судьбой Питера самому, но… Он больше не был уверен, что готов давать хоть кому-то распоряжаться собой. Всё началось, наверное, в тот момент, когда Питер не пресёк подкаты Старка, в самый первый день. Он не должен был позволять это тогда, даже Старку хватило ума предложить Питеру остановить его попытки, но он не сделал этого. За что, собственно, теперь и поплатился. Мальчишка был по уши влюблён в Тони и испытывал огромный диссонанс из-за своих религиозных взглядов. Ещё и этот поцелуй! Стало совершенно невыносимо. Хотелось сбежать из своего тела: только бы не вспоминать чувство прикосновения к губам Тони, свои руки на его лице и его ладони на своих кистях. Питер старался не врать себе, а отрицать, что ему безумно понравилось целовать Тони, было глупо. Иногда он прикрывал глаза и снова оказывался в этом моменте, когда, как бы ванильно и заезженно это ни звучало, существовали только они вдвоём. Хотя он и не имел на это права. Он не должен был не то, что вспоминать этот момент, трепеща всей душой, он не имел права целовать любимого человека, он не имел права прикасаться к нему тогда, а значит, не мог утешить и подарить тепло и заботу. Да что там, он даже не мог выйти с ним ночью и посидеть у реки. А что он, собственно, мог? Злость на свои необдуманные действия закипала в жилах Питера, смешиваясь с гневом бессилия. Питер почувствовал себя бесправным ничтожеством. И кто его таким воспитал? Святые отцы вроде Уилсона? Директор теперь проходил в мыслях парня отдельной статьёй. Ещё несколько дней он буквально был его примером для подражания: благочестивый христианин, работающий не на самой простой работе — с детьми никогда не бывало просто, и при этом ни разу не повышавший на них голос, каждое утро читающий вместе с ними всеми молитвы. Даже давал непослушному Тони шанс из раза в раз, проявляя невиданное терпение. Вот только оно было «небесплатное», как довольно метко выразился Старк. За внешним прилежанием скрывалось уродливое наполнение. В этот момент Питер понял, что лучше быть таким грешником, как Тони, чем праведным мошенником, как мистер Уилсон. На самом деле, Тони Старк ни на йоту не был моральным уродом, которым люди почему-то его хотели считать. Да, он эпатировал публику, правда, был эгоистичным, но никогда не приносил вреда людям, если мог этого избежать. Питер не мог толком объяснить то, что чувствовал, но это было похоже на то, что у Старка была какая-то своя мораль. И он следовал этим неозвученным правилам. Ему не нужна была библия или социальные нормы, которые он не принимал. У него было то, во что он верил, хоть и не был религиозным. Да, точно он был верующим, и это сближало их с Питером. Звучало, конечно, абсолютно непривычно, абсурдно, но, боже, как же правдиво! Пусть во главе пантеона Тони Старка стоял он сам, и что? Паркер ещё пару раз прокрутил в голове эту мысль. Вдруг рядом с образом Тони в его голове появилась фигура Уилсона, и они так разительно отличались в его воображении, в его ощущении, что Питер вцепился в эту разницу так крепко, будто она была для него жизненно важной. Уилсон в отличие от Тони не был верующим, он был религиозным. Это вдруг стало так ясно и понятно, что вылилось в одну лаконичную мысль. А кем тогда был Питер? Он никогда не думал об этом, даже не разделял эти понятия у себя в голове. Неудивительно, ведь до последнего времени ему как-то удавалось всё совмещать. Он следовал всем религиозным обычаям и правилам и находил в них себя, свою веру, свой смысл. Наверное, он смог бы жить так и дальше, и другие люди могут так. Но бог распорядился так, что перед Питером встал выбор, который надо было сделать ровно в этот момент, не откладывая до удобного случая. Кто он? Верующий или религиозный? Выбор. Точно! Вот, что происходило всё это время в его душе. Он пытался уйти от него, закрыться во внутренней «комнате для молитв», надеть на себя метафоричную рясу и не позволять себе никаких чувств. Но его душа, его личность не терпела этой неосознанной лжи. Он выбирал, но не как он думал — между любовью и религией-верой (ведь он их не разделял), а именно между последними двумя. Религия говорила, что мужчины не должны быть вместе, что это грех, а вера призывала Питера любить, дарить заботу, ласку и даже удовольствие и не стыдиться получать всё это взамен. Кто же ты, Питер Паркер? Он верил, что может быть счастлив, любя Тони и делая его счастливым. Он не верил, что поступает неправильно, соглашаясь на это. Он верил в свои чувства. Он не верил в религиозные каноны, которые запрещали двум мужчинам любить друг друга. Питер Паркер был верующим, и он впервые мог сказать, что не верил во что-то. Не-ве-рил. Питер попробовал произнести это ещё несколько раз в мыслях и один раз шепотом. На душе становилось легко.