Завтрак на Плутоне

      Чонгук открывает глаза, ловя тусклым, размытым взором представшую перед ним комнату. Помещение кажется совершенно незнакомым, но при этом, каждый сырой угол, кислотный запах плесени и кишащие червями стены, пробуждают ощущение дежа-вю. Пытаясь поднять руки, Чон не сразу осознает, что его кисти туго перевязаны изолентой, за спинкой потертого стула, чьи выпирающие бруски вонзаются в кожу, неприятно покалывая ее.       Поджимая губы, Чонгук проводит языком по разодранной губе, на краях которой остались крупицы пыли и песка. Дыша полной грудью, Чон ощущает невыносимое головокружение и боль со стороны затылка, что вонзается в стенки его черепа острыми ножами. Пытаясь хоть немного отогнать пелену перед глазами, Чонгук оглядывает представшее перед ним, укрытое грязью помещение, похожее на глубокий, сырой подвал.       Громкое эхо шагов, заставляет Чона поднять настороженный взгляд на расположенную напротив него деревянную истерзанную временем дверь и, как только та со скрипом раскрывается, в ее тусклом проеме предстает высокий парень, облаченный в темно-синий костюм.       – Как в старые, добрые времена, не правда ли, Ферзь? – Сокджин расплывается в довольной ухмылке, делая пару неспешных шагов навстречу к парню. – Мне казалось, ты уяснил урок, каким-то образом избежав тюрьмы, но, видимо, в Аду слишком хорошо, раз ты вернулся.       – Я привык выходить из игры победителем, Сокджин, – Чонгук поднимает нахальный взгляд на Кима, сталкиваясь с его холодными, словно сталь зрачками.       – Знаешь, Чонгук, когда я впервые увидел тебя, то подумал, что мы могли бы неплохо сработаться, но затем, ты раскрыл свой бесстыдный рот, и этого хватило, что бы пробудить желание зашить его. – Сокджин наклоняется ближе к Чону и, резким движением сжимая в своих тонких пальцах его челку, задирает голову парня, заставляя того скривиться. – Ты словно грязное пятно на идеально белой рубашке.       – Для твоей дешевой жизни, это в самый раз.       – Ты видимо возомнил себя птицей? Так желал взметнуть ввысь? – Отпуская чужие волосы, Джин не сводит с парня своего пристального, мерзлого взора. – Вот только твой потолок, Чонгук, – заплеванная лужа, в которой ты извиваешься косокрылым журавлем, до тех пор, пока кто-то не придавливает твою не мытую шею грязной подошвой ботинка, ломая хрящики и заглядывая в желтые глаза, накрытые пленкой. – Джин сжимает зубы, а затем, делая пару шагов назад, щелкает пальцами и в этот момент один из его верных псов, облаченный в черный костюм, выходит на свет из темного проема раскрытых дверей, отдавая парню принесенный им черный кейс. – Достаточно тяжелый чемодан, не правда ли, может, расскажешь, что у тебя в нем?       – Два килограмма не твоих собачьих дел. – Чонгук опускает голову, сплевывая вязкую слюну, вперемешку со стекающей вглубь полости кровью, скользящей тонкими струями вдоль покусанных губ, одаривая Кима своей нахальной усмешкой.       – Тебе невероятно повезло, что ты еще дышишь, Ферзь, не говоря уже о том, что можешь ходить. – Сокджин удерживает одну из ручек, отворяя замки и, в этот момент, пара толстых папок выпадает прямо на каменный пол, с хаотично разлетающимися заключенными в файлы листами бумаги. – Как неприлично с твоей стороны, Ферзь, ты снова забрал то, что принадлежит мне.       Ким поднял на парня холодный взор, откинув в сторону пустой кейс и, сделав пару шагов навстречу к Чонгуку, проговорил тяжелым, низким тоном.       – Ты вынуждаешь меня, Ферзь… делать неправильные и плохие вещи.       Как только Джин отдает невесомый кивок, тот же самый охранник поспешно приближается к Чону и, прежде чем парень успевает что-то понять, отдает сильный удар ему по лицу. Чонгук сплевывает кровь, истошно откашливаясь металлическим привкусом бордовой жидкости и, как только парень проводит языком по истерзанным губам, очередной приступ боли и тошноты подступает к горлу от очередного удара крепкого кулака, прочесавшего костяшками пальцев по ребрам.       – Сволочь… – Чон делает глубокие, прерывистые вдохи, выбрасывая слова вслед за выбивающимся кашлем. – Ты будешь гнить… в тюрьме или же могиле… но ты обязательно сгниешь, Ким Сокджин.       – Какие громкие слова. Мне нравятся твои крики, Ферзь, но, в голосе, что я слышу, нет тех самых мучительных нот, что срываются из пасти загнанной в угол псины, в которую безудержно бросают камни. – Джин расплывается в язвительной улыбке и его глаза наливаются отсветом предвкушения и морозным хладнокровием, от которого кровь стынет в венах и кожа покрывается мурашками ужаса. – Уверен, мы с тобой сможем это исправить.       И лишь одна секунда перед падением в бездну останется в памяти Чонгука вечным воспоминанием. В проеме дверного прохода, появляется высокая фигура охранника, а вслед за ним, в согнутом, неудобном положении Чимин. Глаза Чона наливаются удивлением, а затем неутолимым страхом за возлюбленного, что смотрит на него своим тяжелым, свинцовым взором, пропитанным страхом и ужасом.       – Нет… НЕТ! Отпусти его сукин сын! – Чонгук гортанно кричит, разрывая пропитанное сыростью пространство своим разгневанным воплем. Он пытается вырваться из эластичных оков, обвивающих его кисти, но сил явно не хватает, что бы освободить сжатые в кулаки руки.       Где-то в груди разжигается пожар из злости и ненависти, обрамленный в нарастающую силу гнева и ярости. Чон огибает мучительным взором дрожащее тело Чимина и его окутанные проблеском нарастающих слез глаза, не в силах смотреть на возлюбленного, чьи хрупкие предплечья сжаты в грубых, мозолистых руках.       – Ублюдок…       – Тише, парень, я не причиню вреда твоему мальчику, если ты ответишь на пару моих вопросов. – Сокджин усмехается, отдавая второй кивок, и один из охранников резким жестом усаживает еле держащегося на дрожащих ногах Пака на потертый старый стул в углу комнаты. Чонгук пронизывает этого мужчину колким взором, вспарывая его живот одними лишь зрачками, пылающими необъятной ненавистью. – Итак, откуда ты достал билет?       – Выиграл в честной гонке у Хосока.       – Что ж, этому не стоит даже удивляться, я знал, что когда-нибудь твое упорство, отыграет над моим телом похоронный марш. – Ким хмыкает, огибая неспешными шагами истерзанный временем стул и касаясь лишь кончиками пальцев сидящего на нем Чимина. – Как ты смог найти мой кабинет? Причем не просто найти, а пробраться в него, открыть сейф и даже взять те самые необходимые документы, за столь малый промежуток времени?       – Мне… рассказали об этом, – Чонгук не сводит глаз с сидящего напротив него, всего в паре метров Пака, пытаясь донести одним лишь взглядом: «Все будет хорошо».       – Кто? – Джин сводит брови к переносице, пронзительно всматриваясь во взор Чона, будто бы ища скрытую в нем ложь.       – Я не знаю ни имени, ни лица, ни голоса, абсолютно ничего, но каждый день, под прозвищем «Ладьи», кто-то присылал мне сообщения со скрытым посланием каждого секрета, скрытого в твоем кабинете.       – Ладья значит… – Сокджин прикусывает внутреннюю сторону щеки, со злостью выслушивая историю Чонгука. То, что какой-то неизвестный, полностью знал каждую созданную им тайну, вводило Кима в злость и раздражение. – Видимо, кто-то решил сыграть с тобой в крупную партию, где жертвой оказался именно ты, Ферзь.       Сокджин хватает Чимина за предплечье, резким движением поднимая его со стула и медленно переводя на парня, свой пылающий дьявольским отсветом взор. В зрачках Чимина слишком восхитительно расцветает страх, распуская вдоль радужек свои лепестки, словно пион, окутанный сеткой пульсирующих вен.       – Бесподобно, – Ким расплывается в хищной улыбке, а затем, переводя взгляд на прожигающие глаза Чонгука, он проговаривает холодным, металлическим тоном. – Твое наказание, Ферзь, будет в виде тела твоего возлюбленного изодранного пулей из ствола моего кольта.       – Не тронь его, гребанный ублюдок!       – Как приятно, когда ты так надрываешь голос.       Сокджин вытягивает руку в сторону и один из охранников вкладывает в его ладонь металлический пистолет. Сжимая длинными пальцами шершавую рукоять, Джин приставляет его дуло к виску Чимина, укладывая указательный палец на курок.       Где-то в груди спотыкается сердце и Чонгук застывает в ужасе, ощущая, как тело медленно покрывается страхом. Тем самым, отвратительным чувством переживания за человека, ради которого готов вырезать сердце.       – Не тронь… – Голос Чона понижается до истошного, хриплого шепота, в который превращается каждый его выкрик. – Только посмей…       – Я бы действительно хотел его отпустить, но, ты провинился, Ферзь, – Ким расплывается в язвительной улыбке и, поворачивая голову к дрожащему Паку, обводит острые изгибы исхудалых скул металлическим дулом. – Такой красивый… кто бы мог подумать, что твоя плоть станет чьим-то наказанием.       Черные, поблескивающие зрачки Чимина, неустанно смотрят на извивающееся тело Чонгука, скованное плотной изолентой, а в мыслях только мольба неизвестному Богу. Его уводят в черноту коридора и, прежде чем дверь в комнату плотно закрылась, Пак видел в темных, глубоких зрачках Чона, чувство, пылающее сильнее ненависти и страха. Чимин шепчет: «Я люблю тебя» и на глаза невольно наворачиваются слезы. Дверь закрывает в тот самой момент, когда с уст Чонгука срывается громкий, истошный крик, режущий собой пространство. Его кисти сдираются в кровь, а с глаз рушатся, словно осколки битого стекла капли слез.       Встрепенувший воздух выстрел, проносится вдоль пространства комнаты и в резко нависшей после него тишине, проносится невыносимый вопль Чонгука, создающий вибрацию горькой боли. Его душит собственный крик, обвязывающий гортань шипованной сеткой и что-то сильно бьет по сердцу, оставляя на нем кровоточащие раны, пропитанные истерзанностью горя.

***

      Душная комната, была пропитана ароматом зажженной свечи в углу узкого помещения, обрамленная тонким лучом солнечного света, проскальзывающего сквозь не плотно зашторенные темные занавески. Юнги тихо прикрывает за собой дверь, поднимая взор на сидящего за компьютерным столом парня, чей силуэт будто бы выгравирован падающим на него светом от яркого экрана.       – Как долго ты будешь продолжать эту игру? – Мин раздраженно укладывает руки в карманы штанов, не сводя пристального взгляда с обернувшегося к нему человека. – Мне остачертело быть соучастником этого гребанного спектакля.       – Успокойся, Юн, это уже эпилог. – Парень откидывается на спинку скрипучего стула, расплываясь в довольной ухмылке. – Конец этой истории, к сожалению, больше не принадлежит мне.       – Что если он убьет их? Ты, как никто другой, должен знать, насколько этот ублюдок безжалостен.       – Это явно меня не коснется; сдохнет Чонгук или же нет, главным здесь будет то, что Сокджин в любом случае сядет за решетку.       – Чон – один из лучших моих людей и я не соглашался быть соучастником его гибели. – Мин сводит брови к переносице, гневно сжимая зубы, до скрипучего отзвука. – Не стоило мне тебя слушать и отправлять его в Монетный Двор; после того, как он встретил Чимина, я совершенно перестал его контролировать.       – Так нужно было, Мин Юнги, – парень оборачивает голову и в переливах отсветов с экранов компьютеров, Юнги всматривается в знакомые черты лица напротив, – благодаря той встрече, он вновь почувствовал этот вкус желания мести, а я, лишь подтолкнул его к этому.       – Ты просто использовал его. Просил меня отправить Чона в Монетный двор, уже догадываясь, что там будут Чимин и Хосок. Это ты дал мне ту информацию о местонахождении Хо и о билете, высланном ему Сокджином. Ты управлял всеми нами, словно пешками!       – Я подарил тебе Чонгука, Мин Юнги, не забывай об этом. – Парень сводит брови к переносице и в его глазах начинает сиять раздражение. – Это я нашел все необходимые доказательства о его невиновности, это я раздобыл для тебя информацию о назначении судебного процесса, а сейчас, считай, ты просто отдал мне должок.       – Почему ты сразу не открыл Чонгуку все карты? Зачем нужно было шифровать свои сообщения?       – Потому что я и так сделал за него всю работу.       – Я спасал тебя не ради этого, Ким Тэхен, – голос Юнги опустился до стошного сожаления, с нотками срывающейся усталости, – не для того, что бы ты совершал казни чужими руками, под фальшивым именем Ладьи.       – Это была не только моя месть, Юнги, – Ким опустил глаза на свои сжатые кулаки, с выступшими венами на тыльной стороне ладони, – это была месть всех нас.       – Когда тот охранник, что должен был убить тебя, выпустил на волю, твою гнилую шкуру через черный ход, ты рассказывал мне, что пообещал ему скрыться; пообещал забыть все и начать жить новой жизнь, а что же ты делаешь сейчас?       – Вершу правосудие, – низкий тембр Тэхена разрезал собой воздух, поглотив комнату в недолгое безмолвие.       – Я знаю, что ты тоже был в доме Джина. – Мин посмотрел холодным взглядом, прямо в опущенные глаза парня, сдерживая вырывающуюся на волю злость. – Очень изощренный метод самоубийства, тебе так не кажется?       – Я спас жизнь твоего пса, Мин Юнги, при этом, чуть не лишившись собственной, – Ким выдерживает на себе тяжелый взгляд каштановых зрачков, в надежде скорее закончить этот утомляющий диалог.       – И что теперь, Тэ? Какова твоя следующая цель? Попытаешься испортить жизнь Чонгука, отобрав у него Чимина?       – Нет… – потухший голос парня отразился от стен печальным тенором, – отправлю под анонимным именем свидетельство о смерти и справку кремации, навсегда похоронив для него Ким Тэхена.       – Почему?       – Потому что мертвым он будет любить меня больше, чем живым.       Наверно, это была та самая черта, через которую человек перешагивает, ломая себя изнутри. Тэхен уже давно понял, что его жизнь похожа на знаменитую притчу «Уходящие из Омеласа»*, в которой мальчик должен был всегда находиться в темном подвале, чтобы люди наверху, могли жить счастливо. Он – мальчик, жертвующий собой ради чужой истории.