Глава 8
8 ноября 2020 г., 19:34
Пейдж остановилась возле небольшой калитки, которая закрывала проход, должно быть, в рай, иначе Пейдж не понимала, что ещё способно было так невероятно красиво и внушающе выглядеть. Однако она видела только верхушку того особняка, в котором очевидно жила Дженна. Это был один из самых дорогих районов. Вдоль всех домов здесь шла, казалось бы, непроходимая стена, верхушки которой однако были обмотаны не жесткой леской, а зеленью, безумно красиво гармонирующей со всем прочим фасадом.
Пейдж раздумывала о том, что ей, должно быть, нужно было бы откладывать всю свою жизнь, чтобы купить только каркас этого дома. Марта дала ей свои ключи, поэтому чтобы войти Пейдж не приходилось перелезать через стену или делать подкоп, и почему только она не стала рассматривать вопрос с тем, чтобы просто позвонить Дженне? Вероятно, подсознательный панический крик и здравый шёпот о том, что та все равно ее не впустит.
Пейдж открыла калитку, и словно забыла о том, о чем хотела поговорить с актрисой. Для девушки было невероятно видеть все то, что сейчас открылось перед ее глазами. И всё-таки это был не особняк, он был меньше да и в нем точно не поместилась бы вся королевская семья, однако для Пейдж все равно этот дом был удивительным и совершенным открытием, безнадежно превосходным. Странно было говорить, но шатенка боялась узнать, что было внутри, однако она точно знала, что внутри тот человек, которого ей определенно нужно было видеть. Пейдж вошла в дом и в нос ей тут же ударил легкий запах ароматических свечей или…чего-то такого…запах парфюма смешанного с сандаловыми палочками.
Девушка не знала, что так пахло, но только этот аромат уже заставлял ее стараться вдыхать его чаще. Пейдж шла, хотя скорее кралась, как тревожащаяся лань, казалось, один шорох, и она рванет в неизвестном направлении. А здесь было много путей, куда можно было пойти и одно только это затрудняло и осложняло все. Неужели здесь нет даже дворецкого, который проводил бы ее к хозяйке дома?
Но здесь, в доме, была такая кромешная тишина, что казалось будто никого и нет, кроме Пейдж. И в какой-то момент девушка подумала о том, что это было бы не таким уж и плохим исходом в ее опрометчивом поступке. Когда Пейдж шла по коридорам, она уже успела заглянуть в две комнаты, которые были пустыми, даже слишком, удивительно пустыми, словно были здесь заброшены. В доме не было ни фотографий, ни того беспорядка, который создавал бы впечатление и ощущение жизни. А здесь словно никто и не жил.
Пейдж рассматривала красивые проходы в виде арок, все здесь было сделано со вкусом. И девушке стало вдруг интересно, какого это, жить вот здесь? Должно быть, для Дженны это такая обыденность, а шатенка о таком словно и мечтать не могла. Нет, когда она жила в Санта-Монике ей не о чем было жаловаться, и Пейдж до сих пор не считала свою жизнь там похожей на жизнь человека низшего статуса. У них был хороший дом, красивая местность, море поблизости и свежий воздух, отдающий солоноватостью. Даже сейчас, неосознанно сравнивая свою жизнью Дженны, Пейдж понимала, что скучает. Скучает по маме и друзьям, той атмосфере непринужденности и простоты, дружелюбию и отсутствию практически всякой конкуренции.
Тем временем Пейдж зашла в отдельную комнату, дверь в которую устрашающе скрипнула, оглашая будто своим звуком всех в доме, что в нем посторонний. Но было ли кого оглашать? Пейдж наткнулась на бесчисленное количество полок с книгами, стеллажей, казалось, она попала в домашнюю библиотеку, однако она была немного меньше той, в которой Пейдж была ещё по приезде в Лос-Анджелес.
Пейдж не читала много и, на самом деле, редко находила на это время и в целом желание, однако всегда при ней была хоть одна книга, которая скрасила бы ей время в метро или на площадке, в каком-либо кафе или просто когда прочих дел и вовсе не было.
В этой комнате было темно, темнее чем в остальных, слабый свет попадал только сквозь небольшие щелки в шторах, но и этот, казалось бы, жалкий источник какого-либо освещения помогал Пейдж разглядеть что-то, а включать свет она почему-то не решалась, словно боялась кого-то разбудить. Ей не верилось, что в этой комнате кто-то мог находиться, здесь было темно и тихо, однако шатенка в ступоре и немного от неожиданности застыла, когда увидела белокурую голову сидящей на кресле женщины. Та сидела к ней боком, смотря то ли в стенку, то ли в чёрную штору, будто бы той и вовсе не было, будто бы там было широкое, красивое окно, в которое она смотрела. Но нет. Там была только чёрная, непроглядная ткань, закрывающая весь вид. И больше ничего. Пейдж неосознанно залюбовалась неприкасаемым, словно изваянным профилем женщины.
Дженна сидела в чёрных брюках, должно быть, оставленных ещё от брючного костюма, и обычной, белой майке, не скрывающей хрупкость ее плечей и, возможно, совсем слегка чрезмерную худобу. Пейдж молчала, не зная, как и каким способом отвлечь актрису от рефлексии, какой-то прострации, в которую та очевидно бесповоротно попала.
— Марта, ты решила прийти, чтобы самостоятельно впихнуть в меня еду? — Неожиданный голос женщины слегка вывел девушку из ступора и некоторого наблюдения, возможно, даже очевидного любования, но в то же время он вмиг решил вопрос шатенки о том, с чего бы ей стоило начать, — не обольщайся у тебя это не получится сделать, — тихо произнесла актриса, не удосужившись даже посмотреть, кто на самом деле стоял неподалёку от неё, а стоял тот, кого она даже и не представляла встретить в своём доме, последнего человека, наверное, которого вообще желала здесь видеть.
— Не совсем. Я пришла проверить в порядке ли все с тобой.
А вот теперь уверенный взгляд карих глаз молниеносно метнулся в сторону Пейдж. Дженна была удивлена, она была слегка шокирована и подумала, быть может, ей просто кажется, однако Пейдж так и не собиралась исчезать, уничтожая лишь все шансы на сновидение или галлюцинацию.
— Что? Какого черта ты здесь делаешь?
В душе Пейдж неприятно кольнуло, ей просто захотелось взять, развернуться и уйти, но девушка внушила себе, что она выше всего этого и просто так она, не поговорив, не уйдёт. Агрессия в ней так и жаждала проявить себя, но, даже глубоко не вздыхая, Пейдж постаралась удержать ту в узде, однако все равно негативный тон в ее словах давал о себе знать.
— Можно быть и повежливее, — а затем более тихо, и, что странно, почти совсем не тушуясь, под горящим взглядом женщины, которая, Пейдж была уверена, в темноте комнаты уже успела пройтись по ней и оценить, — я хочу поговорить с тобой.
Та развернулась, продолжив своё увлечённое занятие, как просто смотреть в одну точку уже целый добрый час.
— О нет, проваливай, Пейдж.
Один шаг вперёд, к актрисе, будто он сможет помочь словам Пейдж дойти до женщины. Она уже говорила более расслабленно, без какого-либо негатива, просто как тот человек, которому нужна помощь и который не побоялся о ней просить.
— Дженна, без тебя не могут продолжаться съёмки.
Та лишь усмехнулась, горько, словно даже в некоторой степени слишком отчаянно. И не секретом было то, что Дженна все же испытала самодовольство, ведь она была довольно решающим фактором во всей этой ситуации, которую она могла решить, а могла и не решить, однако это было дело уже ее собственного усмотрения. И Дженна подумала, почему бы ей не пойти по дороге равнодушия? Ведь Марта же с такой уверенностью недавно заявляла ей, что легко найдёт замену, так почему бы Дженне не позволить ей этого? Почему не облегчить всем жизнь, раз она омрачает ее каждый божий день? И вот только женщина не понимала, какого черта сейчас рядом с ней оказалась та, кто, наверняка, мечтала об уходе актрисы, та, кто, должно быть, в тайне радовалась, когда Марта отчитывала Дженну как не послушницу в детском доме.
— Забавно. Раньше ты не считала так, да и Марта клялась вышвырнуть меня, если я не перестану грызться с тобой.
Такие грубые слова, неужели она любит делать себе больно ими? Или же подсознательно ищет того, что ее будут уверять в обратном? Дженна казалась такой независимой раньше.
— Ну, а теперь я так не считаю. Тем более, мне правда стало скучно. Так я хотя бы могла лишний раз выместить на тебя всю злость, — слабо улыбнулась Пейдж, в надежде на то, что та хотя бы подумает, однако это была Дженна и она была непреклонна.
— Я сказала, катись к черту Эдвардс, — более громко, бескомпромиссно и непоколебимо, — я не послушала Марту, думаешь, твои слова что-то изменят? — Дженне вдруг стало неожиданно трудно говорить, она тяжело сглотнула, — я не могу больше, мне тяжело и я просто не справлюсь.
В этот момент Пейдж почувствовала, что первый раз Дженна была с ней так откровенна, потому что слова были искренними, чувствительными, словно кричали о том, что находится и происходит у той в душе. Девушке стало неожиданно жаль блондинку.
— Мне говорили у тебя был нервный срыв, — тихо произнесла Пейдж, надеясь, что желание говорить как есть у актрисы не пройдёт так быстро.
— Не важно, что у меня было.
— Тогда почему ты не предпринимаешь ничего? Почему сидишь здесь, в тёмной комнате одна? — она обвела руками все помещение, в котором они находились. Пейдж и не представляла, сколько, вероятно, женщина просидела здесь, где не было ничего, кроме одних только стеллажей, книг и мягкого кресла, даже света не было, только мягкие лучи, слабые и такие практически не ощутимые пробирались сквозь щели на занавесках. Но у Пейдж было такое чувство, что будь у Дженны возможность, она бы лишила себя и этого, последнего источника, говорящего о совсем другой, яркой жизни за стенами этой комнаты, — ты лишь делаешь себе хуже.
— Потому что я так хочу. Мне ничего не нужно. Просто оставьте меня в покое.
Дженна понимала, что привело сюда шатенку, однако она не хотела уже издеваться, мучать, у неё просто не было сил, женщина просто хотела одиночества.
— Идём на улицу, — нечаянное предложение, сказанное Пейдж в ту же секунду, в какую эта мысль появилась у неё в голове, заставило Дженну обернуться на девушку, все ещё также решительно стоящую и не собирающуюся уходить вовсе. Очень тяжело, когда двое упрямых, имеющих острый огонёк в глазах, имеют что-то ещё против друг друга. Казалось, между такими людьми битва может длиться бесконечно, потому что словно в их выборе не было пункта сдаться — это слово было для них табу.
— Что?
— Ты слышала. Тебе нужен воздух. И свет. Ты сидишь здесь, словно узник.
Дженна лишь хмыкнула, удобней пристраиваясь в кресле. Ей было хорошо здесь, спокойно, ее никто не видел, никого не видела и она, словно весь мир исчез, и никто не знал о ее существование, как и она в свою очередь словно позабыла о мире вне своей крепости.
— Узники сидят не по собственному желанию.
— А ты и не хочешь этого, просто ещё не понимаешь, — Пейдж представляла, как на Дженну влияла эта атмосфера, должно быть, безумно затягивала, и, скорее всего,
заставляла Дженну поверить, что все это ей нравится, что все это её и ей так лучше, однако она страшно ошибалась, — идём.
— Я с тобой никуда не пойду, Пейдж. Хочешь на воздух — дверь там, и не забудь закрыть за собой ворота, — она проследила за тем, как шатенка упрямо садится в кресло напротив, будто не собираясь никуда уходить, — что ты делаешь?
Пейдж, чуть дрогнув уголками губ в обещании слабой улыбки, скрепила пальцы на руках и расслабленно уселась в кресле.
— Собираюсь провести с тобой день, может, и вечер, а, если понадобится могу и ночь. Мне все равно.
Кажется, она все больше раздражала актрису и та, казалось, могла просто в любой момент броситься на девушку, однако, если бы не выглядела так устало и утомленно.
— Я вызову копов, если ты сейчас же не исчезнешь из моего дома, — ощетинилась Дженна, чуть подорвавшись из своего прежнего положения и ставя руки на подлокотники. Ее бесила такая уверенность и вседозволенность в глазах девушки, словно та чувствовала некоторое изощренное удовлетворение от того, когда видела в янтарных глазах злость и пока ещё самые малые вспышки ярости.
— Давай. Дерзай. Я встречу их вместе с тобой, — самодовольно улыбнулась Пейдж, начиная в голове высчитывать вероятность того, пойдёт ли Дженна всё-таки за трубкой или сдастся ей, — знаешь…мне даже интересно.
Во взгляде Пейдж читалась непреклонность и Дженна понимала, что просто не отвяжется от неё, если не уступит, а уступать было для неё просто низостью.
— Ладно, чего ты хочешь?
Пейдж словно оживилась, ее душа затрепетала, она не верила, что в какой-то степени стала здесь тем человеком, который управлял ситуацией, хотя едва ли, скорее, только с позволения Дженны.
— Выйдем на улицу со мной. Не надолго, а потом я уйду, — она соблазнительно и плутовски улыбнулась, — если пожелаешь, конечно.
— О, и не сомневайся.
Актриса встала, направляясь тут же за дверь, и хотя Пейдж уверенно последовала за ней, она до конца не представляла на что подписалась и что, вероятней, нужно было делать дальше.
Они прогуливались по набережной, и только Пейдж любовалась легким волнением воды и ее безумно красивым поблёскиванием, она наслаждалась теплом солнца, даже не обращая внимания на то, что с ней рядом шла Дженна Симмонс, укутанная в мягкий кардиган, который скрывал ее чуть бледную кожу от попадания на неё солнечных лучей. Пейдж было до странного комфортно и спокойно, она не видела потребности даже в том, чтобы говорить. Однако она замечала и то, что женщина шла будто бы имея некую цель, возможно, которая заключалась в том, чтобы выполнить обещанное и вернуться в комфортную для неё темноту, и это напрягало. И даже не смотря на это, на весь недовольный и немного раздражённый вид Симмонс, Пейдж понимала, что эта прогулка не пройдёт бесследно, что актрисе станет легче, просто она ещё не понимает этого. Та была так бледна, что можно было только задаваться вопросом, сколько же так дней просидела женщина в своей собственной крепости. И как бы быстрее Дженне не хотелось домой, она ненароком все же засматривалась на многие вещи, которые сейчас окружали их по пути, даже наблюдала за другими прохожими, и неосознанно ее взгляд цеплялся за многие незначительные вещи, которые призывали ее перестать думать о плохом и не нагружать больше и так болезненный мозг различными нежелательными мыслями.
— Почему ты одна? — девушка понимала, что ее слова можно было сравнить с самоуверенной и безалаберной дерзостью, потому что, с какой-то стороны, так оно и было, ведь едва ли тот, кто обладал разумностью и пониманием чужих и своих личных границ, мог так безбожно заступить за черту дозволенного. Однако Пейдж сделала это, и жалеть или не жалеть было уже поздно, потому как вопрос уже был задан, тот невозвратный вопрос, который, может, и был проявлением бесконечного эгоизма и невоспитанности по отношению к чужим желаниям и установкам, по отношению к Дженне, но был тем вопросом, ответ на который так интересовал шатенку. А ведь ей было непонятно, почему те люди, которые, вроде как, родные, которые должны были любить несмотря на все, просто так и бесчувственно оставили Дженну одну в большом, заполненным темнотой пустом доме.
— В каком смысле?
— Где твоя дочь, Эмили, где Адам, почему ты одна сейчас переживаешь все это?
Дженна вопросительно посмотрела на неё. Она не планировала говорить, по крайней мере, в их договоре об этом не было ни слова. Пейдж хотела, чтобы она вышла — так вот она вышла, ничем больше Дженна ей не была обязана. А этот личный вопрос просто выбил ее из колеи, он задел за больное.
Пейдж разозлилась, та, видимо, решила сыграть с ней в молчанку. Какая же упрямая, просто невыносимая.
— Хорошо, почему я? — огорчённо и все же едва насмешливо усмехнулась Пейдж, — я не понимаю, в чем твоя проблема? Я что, мешаю тебе жить или что? Почему ты так относишься ко мне? Неужели ты не можешь постараться хотя бы не рявкать каждый раз на меня?
— В чем моя проблема? В тебе, Пейдж. И они у тебя будут, если не отстанешь. А жить ты мне мешаешь прямо сейчас. Ворвалась ко мне в дом, против моей воли вывела меня на улицу, а теперь ещё хочешь что-то слышать? Отвяжись от меня, оставь меня в покое. Нет смысла в этой чертовой прогулке, потому что я все равно не вернусь на съемки, ты не убедишь меня, — она склонила голову, — достаточно с меня.
Женщина развернулась, чтобы уйти и, казалось, Пейдж тогда просто снесло крышу.
— Хах, давай, валяй. И вправду, почему я так беспокоюсь о тебе? Существуй и дальше. Знаешь…пусть мне абсолютно плевать, но ты хотя бы подумай об Эмили. Ей нужна мама, а не ее восковое подобие, которое не заметишь, как быстро растает, — прокричала ей Пейдж в самую спину, однако та хоть и остановилась на долю секунды, почувствовав как сжимается сердце, все равно не вернулась обратно, — твоя проблема не во мне, Дженна. Она полностью в тебе. Тебе нужна помощь, но, видимо, ты слишком упряма для того, что решиться попросить о ней. Делай, что хочешь, — она усмехнулась, — будь уверена, через время о тебе будут вспоминать только с нарочитым сожалением в глазах, говоря об актрисе, которая потопила себя. А потопила она себя, потому что пыталась добиться расположения той, кто никогда не удостоит ее этой чести. Да, я знаю все о тебе и твоей матери, которой ты готова и сейчас отдаться в ущерб себе же и в угоду ее придуманным тобой желаниям. Ты думаешь, будто она посмотрит на тебя только в том случае, если ты будешь достойна. Но тебе стоит понять, что этого не будет, Дженна, никогда, мне искренне жаль, но не всем людям дано меняться, и твоя мать не тот человек, который готов будет принять тебя, не важно какую, потому что ей все равно. Не ты не достойна ее, а она не достойна такого человека как ты, она не достойна твоих многолетних стараний и попыток угодить, твоих невероятных побед и, в конце концов, твоего результата. И что же? Ты просто так растопчешь все тобой созданное и погрязнешь здесь, в своих же мечтах о другой жизни или сожалении о том, что ты не прожила эту по другому? Я думаю, сейчас тебе действительно лучше стоит прислушаться к своему сердцу, а не думать о том как бы было, будь все совсем по другому… Надеюсь, ты поймёшь, что жизнь слишком ценна для того, чтобы растрачивать ее на того человека, которому и дела до тебя нет.
Вернувшись домой, в свою обитель, Дженна с силой захлопнула входную дверь и приникла к ней спиной, закрывая глаза и пытаясь надышаться воздухом, которым она отнюдь совсем не могла насытиться, он словно только и делал, что обжигал ее лёгкие, тем самым делая только хуже.
Слова Пейдж были откровением, ударившим по самому больному, они были той страшной и ужасающей правдой, в которую Дженне так упрямо не хотелось верить безумно продолжительное время, можно было сказать, всю ее жизнь. Они раздражали, буквально заставили женщину почувствовать то, будто ее старую рану взяли и расковыряли, оставив кровоточить и невозможно болеть.
Когда взгляд пал на стоящую на стеклянной подставке вазу, рука поспешно сама потянулась к ней и с дикой ненавистью скинула на пол. Тишину пронзил звук разбившейся керамики о чистый кафель, вместе с хрупкой вазой Дженна словно избавилась от своего нарастающего напряжения, которое заставляло ее гореть в аду собственных мыслей.
Ей вдруг стало так одиноко, страшно и невыносимо от самой себя, что женщина просто скатилась вниз по деревянной поверхности двери, закрывая лицо руками и притягивая колени к груди, вздымавшейся уже не с такой скоростью, с которой та вздымалась несколькими минутами ранее. В доме никого не было уже продолжительное время, но только сейчас она осознавала, что ей страшно быть одной. Она так скучала по Эмили.
***
Дженна тихо и, стараясь словно никого не испугать, вошла в мрачную комнату, в которой застоявшийся сигаретный дым будто бы неприятным потоком хлынул наружу, встречаясь со свежестью воздуха свободного коридора. Но комната была мрачной не потому что у той были серые стены или она была вовсе пустая, совсем не примечательная и не цепляющая глаз, просто в ней жил человек, делающий атмосферу напряжённой, такой, что хотелось закрыть дверь и забыть. И хотя здесь было светло, все равно что-то давало ясное чувство недоброжелательности и нежелания хозяина видеть здесь кого-то, кроме собственного отражения в небольшом зеркальце над комодом. Но что могла Дженна сделать, когда здесь жила ее собственная мать? Приёмная, если быть честным. Однако почти никогда в жизни женщина не вкладывала в это определение много значения, потому что здесь жил человек, которому она была бесконечно благодарна, как она сама считала, просто обязана жизнью. Как и обычно было всегда — та сидела к ней почти спиной, но все же давая шанс Дженне разглядеть вытянутые черты ее лица, впалые и слегка шелушащиеся из-за чрезмерной сухости кожи щеки, язвы в нескольких местах на лице, оставшиеся после пережитых болезней, длинную и худую шею, слегка обвисшую из-за довольно почтительного возраста, усталые плечи, которые обращали внимание на привычную сутулость женщины. — Здравствуй, извини, что не приходила на прошлой неделе, у меня были съемки и слишком забитый график, — она не торопясь прикрыла дверь, конечно же прекрасно зная, что ее мать слышала ее, просто не хотела подавать виду, как делала это обычно. А Дженна уже настолько привыкла к такому отношению к себе со стороны матери, что ей казалось это чуть ли не нормой, возможно, тем, что она заслужила. — Я же говорила, что ты можешь вообще не приходить, — сухо, грубо и бескомпромиссно, в таком же тоне, в котором Дженна ответила бы любому другому человеку, который бесил бы ее, однако эти безнадежно ранящие сердце слова она уже подсознательно пропустила мимо ушей, как будто бы и не было никакого ответа, ведь молчание, наверное, все же лучше, чем эдакий намеренный плевок в душу. — Но я хотела. К тому же у меня есть новость. Дженна была упряма, наверное, именно это качество в большинстве своём помогало ей добиваться значимых высот, добиваться правды, когда это нужно было, отстаивать своё мнение, при этом ставя его выше иных, однако гордиться последним мог только полный эгоцентрик. — Да, и какая же? — безучастно и полностью безразлично ответила женщина, сидящая в коляске и продолжающая пялиться в окно, из которого ей удавалось видеть только голубое небо с перьевыми облаками на нем и листву самых высоких пальм. Видимо, для неё было важнее и в целом интереснее видеть часто пролетающих птиц, чем хоть раз взглянуть на свою дочь, что приходила сюда раз в несколько недель, если, конечно, месяц удавался довольно свободным и не заполненным работой. Дженна с надеждой взглянула на мать. — Марта снова запустила проект, и мы уже как две недели ведём съемки. — Ты же знаешь, что меня все это не очень интересует. Я вообще не поклонница этого фильма. — Возможно, ты изменишь своё мнение, когда посмотришь вторую часть. И как прежде в ее руках был журнал, который гласил практически о всех недавних новостях Голливуда и который Дженна положила на край стола в надежде на то, что Шарлотта найдёт в себе истинное желание прочесть его на досуге. — Ладно, я оставлю это пока здесь, если тебе станет интересно, ты можешь полистать его, — воцарилось полное, концентрированное молчание, которое можно было втянуть в легкие и задохнуться, однако только одна из двух присутствующих в комнате женщин чувствовала неловкость. И сейчас она даже не смела подойти ближе, обнять, почувствовать родное тепло, потому что знала, вместо него она снова получит морозную стужу. Да и в целом касания были для неё слишком непривычны и являлись чем-то запредельным, ведь никогда у неё с матерью не было тёплых отношений, хотя она в них нуждалась, никогда не было этих душевных разговоров и полного доверия, когда все было лишь в руках Шарлотты, ей стоило быть только чуть благосклоннее по отношению к дочери и та бы с радостью открыла ей своё сердце. — Эмили делает не плохие успехи в занятиях по виолончели. Она вступила музыкальную труппу и недавно участвовала в школьном конкурсе талантов, к сожалению, она заняла только второе место, но до следующего года ещё много времени подтянуть ее игру. — Почему не первое? — проблема была в том, что Шарлотта никогда не принимала поражений, даже второе место казалось ей следствием чрезмерной лени и халатности. — Двое близнецов исполнили, по-мнению других родителей, превосходную чечетку, — усмехнулась Дженна. — Но ты ведь знаешь, что от того, что их двое шанс на победу не увеличивается. Тогда, стало быть, проблема не в них. — Эмили все делает для победы. Она безумно старается и жертвует своим свободным временем ради занятий, — нахмурилась женщина. — Пока она жертвует, она не добьётся ни черта! Эмили должна понимать чего она хочет, а если, как ты говоришь, она жертвует своим свободным временем, ей нечего делать там, потому что то, что вы называете жертвой должно называться благодатью и поводом начать совершенствоваться, никак иначе. Дженна поджала губы, чувствуя себя вновь дерьмово и испытывая вину от того, что сказала что-то не так. Она быстро покинула дом престарелых, выглядя свежо и свободно, хотя разговор у них явно не задался как обычно, поспешно села в машину, автоматическими движениями завела мотор, по обычаю настроила зеркало заднего вида после того как предварительно протерла его влажной салфеткой от пыли и лишних подтеков, и тронулась с места, аккуратно и рассудительно выезжая с места парковки. Перед тем как вернуться домой Дженна зашла в магазин, купив для Эмили ее любимой еды, вроде мороженого и макаронных рожков «Mac&Cheese», и бутылку красного полусладкого для себя, после чего быстро расплатившись на кассе, двинулась дальше, пока не доехала до дома. В доме ещё никого не было, поэтому женщина, оставив прочие покупки на кухонном столе и вовсе забыв про мороженое, направилась в собственный кабинет с бутылкой вина в руках. Весь ее путь из дома престарелых до своего она прошла с одним и тем же выражением — не выражающим ничего, что могло показаться странным или не здоровым, можно было сказать, оно было таким, как если бы у человека все было хорошо и ему не стоило ни о чем переживать или же волноваться. Однако посмотрев на листы сценария, что лежали, казалось бы, не разбираемой стопкой, все расписанные и вычитанные донельзя, измятые и истерзанные из-за постоянной носки, Дженна одним резким движением смела их все со стола, после чего дыша так, как если бы она пробежала сейчас несколько миль, взяла бутылку, оставленную до этого на тумбе и кинула ее об стену, оставаясь наблюдать за тем, как красное въедливое пятно раскрашивает бежевую стену ее кабинета, а до этого свежий запах с нотками ароматной лаванды из-за действия ароматической палочки, окрашивается в сладковато стойкий запах алкоголя. Ей понравилось это чувство, когда можно было все уничтожать, лишний раз не церемонясь и чувствуя лишь сладкий привкус своего превосходства. Ничто в ее кабинете, как она считала, не заслуживало оставаться целым.***
Пейдж лежала на кровати, прижав к своей груди бесформенную подушку, которая, как ей казалось, была тем предметом, что сможет утешить ее и избавить от въедливого чувства тревоги, появившейся вследствие их с Дженной недавнего откровенного разговора. А ведь Пейдж хотела ей помочь, действительно она впервые чувствовала такое сильное желание помочь человеку, который так наплевательски и практически как к мешающейся грязи под ногами относился к ней. Дженна ничего не ответила, после ее слов, просто ушла, и Пейдж было интересно знать, что в тот момент творилось у неё в голове, ведь девушка даже не видела ее глаз, которые, вероятно, не выражали ничего, кроме обыденной в ее же сторону ненависти и презрения. Почему бы ей просто не сдаться? Не перестать думать об этом человеке, который сам признавался, что может отравить всю ее дальнейшую жизнь? Зачем было стараться делать что-то, ведь без желания Дженны какие-либо действия или слова Пейдж были вовсе бесполезными. Она, быть может, ей удастся что-то изменить, вклинить в голову Дженны правильные вещи, удастся заставить ее перестать целенаправленно топить себя в неприглядной пучине, но, видимо, Пейдж слишком многое взяла на себя, когда думала, будто ее слова смогут положительно подействовать на актрису. И сейчас, чувствуя некоторый проигрыш, Пейдж ощущала вместе с тем и разочарование по отношению к самой себе. Свет был выключен, но того освещения, что шло прямиком из окна было достаточно, чтобы заметить мелькавшую и легко парящую в комнате пыль, которая, вероятно, спускалась со старых жалюзи, протираемых уборщицей ещё в прошлом веке. Едва слышимые голоса глухо доносились до ушей девушки, звуча где-то за стеной, которая больше походила на картон, создающего плохую звукоизоляцию, однако Пейдж все равно ничего не слышала и только будто бы неуверенный стук по входной двери ее номера заставил девушку найтись в бесконечном круговороте тяжелых мыслей. Открыв дверь, Пейдж удивилась, когда увидела знакомое, но такое замученное лицо, что едва оживилось от надежды относящейся к чему-то задуманному и даже понятному для самой шатенки. — Что ты делаешь здесь? —голос оказался сиплым и словно не принадлежал самой Пейдж, он словно вибрация отозвался в ее голове, где-то там, далеко, но вовсе не здесь. — Я… — она запнулась, — мне тяжко без тебя, Пейдж. Странно, но шатенка если даже и была удивлена, то она словно все время чувствовала и не могла поверить в то, что их встреча тогда была последней, такого просто не могло быть. — Откуда ты узнала? — Твоя мама сказала, — сдавшись своему упрямству и не желая выяснять все их прошлые отношения здесь, на пороге какого-то затасканного отеля, не желая вскрывать старые раны, возможно, чего-то испугавшись, Пейдж постаралась закрыть дверь, но девушка не дала ей этого сделать, вовремя просочив ногу в небольшую щель, — нет, прошу, — а потом приблизилась к Пейдж, дав той почувствовать их прежнюю связь, ещё не остывшие чувства и не забытые воспоминания, которые не смели отпускать сознания обеих, — помнишь, как я проводила каждый час с тобой, когда твой отец ушёл? Я не отпускала тебя ни на минуту, словно прочувствовала все твои переживания, всю твою боль. — Зачем ты это? Давишь на воспоминания, — тихо произнесла Пейдж, прикрыв глаза, она чувствовала запах знакомого ей кондиционера, и этот запах всецело напоминал ей о доме, о спокойной жизни, которая никогда не волновала ее так сильно прежде. — Потому что я вижу, что тебе не все равно. Ты все ещё чувствуешь ко мне что-то. Только не говори, что нет, — Пейдж хотела сказать нет, но не могла, в силу своей убежденности в том, что такие отношения сложно было забыть, но она и не забывала, однако подумала, будто ее внутренняя тоска и чувство странного одиночества смогут исчезнуть, если она ответит Даниэль. Безусловно, Пейдж чувствовала что-то к Даниэль и, разумеется, это чувство было уже не тем, каким было прежде, однако внутренний голос и болезненное сознание девушки все равно усиленно внушали ей то, что Пейдж будет легче, ведь она будет не одна, а с тем человеком, которого знает почти целиком. И хотя шатенка была уже не совсем уверена на этот счёт, желание поддержки, желание иметь кого-то близкого возле себя вкупе заставляли Пейдж путаться сейчас в своих же чувствах и не понимать, что ей необходимо в действительности. — А я и не утверждаю. Но ты подломила мое доверие к тебе. Я не знаю, смогу ли вернуть все это. — Когда я провела без тебя, в одиночестве все это время, я поняла, что ты мне действительно важнее, чем все это. Я уволилась. Выбыла из состава. Не хочу всего этого без тебя. Пейдж тихо выдохнула, покачав головой. — Даниэль… — однако та продолжала бороться за своё. — Разве ты не думала обо мне хоть один день? — не оступалась она, поняв, что стоит ей надавить посильней, — скажи честно, ведь ты тоже ощущала пустоту? — та молчала, до конца не понимая своих чувств, — иначе не могло быть, мы пережили с тобой столько моментов. Целых шесть лет и всего лишь одна погрешность погубит все это? Разве ты этого хочешь? Пейдж, неужели…если мы не постараемся, то не сможем вернуть все как было прежде. Я понимаю, я совершила огромную глупость, ты была права, но…достойны ли мы были друг друга, если не сможем справиться? Этот переезд сорвал мне крышу и я…просто… я не знаю. Я готова попрощаться с кем угодно, с чем угодно, но только не с тобой. Скажи, у меня ещё есть шанс вернуть наши отношения? — Я не… — она не знала, что делать, пребывая на распутье. Однако то, что, вроде бы, дало бы ей чувство цельности было настолько рядом, буквально возможно было протянуть руку. — Во мне осталась только одна лишь надежда, но…сделаешь ли ты ее оправданной? Даниэль выглядела такой родной, безумно родной, она была единственным человеком здесь, кто связывал Пейдж с домом, она была словно той нитью, что могла в любой момент привести ее к чувству защищенности и спокойствия. А в последние дни Пейдж было слишком одиноко и страшно практически совсем одной в незнакомом городе, чтобы отказываться от возможности почувствовать что-то знакомое и родное то, что поможет ей забыть о несносной актрисе, всей этой лицемерной компании, в которой она, не сказать что желанно, но в то же время, вроде бы, и не вынужденно находилась. Да, конечно, в ее жизни теперь присутствовал и Киллиан, что мог поддержать в любую минуту, дать ясный совет, Джуд, с которой Пейдж могла от души посмеяться и поговорить о чём-либо, что касалось буквально всего на свете, и Хейли, делающая работу Пейдж на площадке не такой невыносимой, какой она была раньше и отчасти есть до сих пор, ведь там шатенка была разве что сравнима с изгоем, хотя это было ее собственным мнением, которое все равно отходило недалеко от правды, ведь там она была совсем чужая практически для каждого. Несмотря на присутствие всех этих людей в жизни Пейдж, они не знали ее так как знала Даниэль и не могли быть связующим фактором между ней и ее домом, по которому Пейдж так тосковала, а Даниэль могла, потому что когда-то она и была ее домом. Медленно, словно спрашивая позволения, но не дождавшись его, Даниэль коснулась ее губ, надеясь, что этот едва ощутимый поцелуй развеет все сомнения Пейдж. И он развеял. Потому что в ту же секунду рука шатенки сама потянулась к шее девушки, с целью притянуть и получить такую нужную поддержку. И хотя сердце уже стучало не с такой силой, с какой билось раньше, оно не помешало Пейдж почувствовать некоторое облегчение, которое окатило Пейдж, вместе с ощущением того, словно дальше все будет хорошо.
