Когда-нибудь...

Неба льдистого литр — В капельницу Через стекла налить позволь… Влагой ночи чуть-чуть отплакивается Моя проклятая Люболь. Отпивается — как колодезной Животворной святой водой. Отливается — робкой, боязной Горной речкою молодой — Заговаривается… …Зачем, зачем она Выжигает мне горло — соль… Аллилуйя тебе, Священная Искупительная Люболь. Вера Полозкова

Март — Апрель 2010 Катя заметила Жданова почти сразу. Она просто не могла его не узнать. Он не сильно изменился, кажется, только немного похудел… Странно вот так, спустя годы, встретить Андрея в метро. Президент «Зималетто» в московской подземке — какая-то нереальная картина… Может, что-то случилось в компании? Или Андрей решил стать «ближе к народу»? Катя не знала, что и думать. С тех пор, как ушла тогда, запретила себе интересоваться делами «Зималетто». Хотела забыть всё, как страшный сон, но разлюбить Андрея так и не смогла. Уехала в Берлин, а сердце оставила в Москве. И, похоже, что навсегда… Он обернулся… и кивнул ей, как давней знакомой, с которой не очень хочется общаться, но из вежливости надо хотя бы поздороваться. Катя горько усмехнулась. Андрей ничего не забыл. До сих пор ненавидит? Видимо так. Отвернулась, стирая со щеки неуместные слёзы. Нелепая встреча. Ненужная встреча. Двери открылись. Вот сейчас он уйдёт, и они больше никогда не увидятся. Катя не сразу поняла, что произошло. Просто её резко что-то толкнуло в сторону, раздался хлопок, она упала и потеряла сознание. Очнулась в аду: кто-то стонал, рядом слышался странный треск… Голова болела, и было трудно дышать… Где она? Что случилось? Вспомнила... Андрей! Где Андрей? — Андрей, — просипела она, облизав пересохшие губы, и открыла глаза. Кто-то склонился над ней. — Девушка, вы меня слышите? …Она робко входит в палату. Ей сказали: он пришёл в себя. Ей сказали… Возле больничной койки сидит сгорбленная фигура. Катя оказывается под прицелом заплаканного, но привычно-стального взгляда. — Маргарита Рудольфовна… — Катя? Зачем вы пришли? — Я… — Вы пришли добить Андрея? Как всегда это делаете? — Я… я не понимаю… — Не делайте из меня дурочку, Катерина Валерьевна. Не понимает она, — рассердилась Жданова. — Я действительно не понимаю, Маргарита Рудольфовна. Не понимаю, почему вы так говорите со мной. — А как я должна с вами говорить? Вы растоптали моего сына. Он бросил всё: компанию, друзей, невесту… И всё из-за вас! А теперь вот… — Маргарита всхлипнула и закрыла руками лицо. — Уходите, прошу вас. — Я же сделала всё, как он хотел… Я оставила компанию, я простила его, хотя за такое не прощают, я… Это он меня растоптал, а я всё равно, слышите вы, всё равно не смогла его разлюбить! Он убил его, а я… — Катя, рыдая, нащупала ручку двери и выбежала из палаты. - Катя, подождите! - раздалось ей вслед. Нет, Маргарита Рудольфовна. Я не подожду. Дверцы лифта закрылись. Боль привычно скользнула в груди. Зачем она пошла к нему? Всё это бессмысленно. Бессмысленно… — Мам, как я могла так с ним поступить? — Катя удобнее устраивает голову на маминых коленях. — Мне кажется, я так всё запутала, что теперь не смогу распутать никогда. Андрею плохо, но он отталкивает меня. Всё так неправильно… — Терпи, Катюша, — мягко говорит Елена Александровна, перебирая пальцами русые пряди. — Просто будь с ним рядом. Рано или поздно он поймёт, что ты никуда не собираешься уходить… и привыкнет. — Как зверь, которого приручили, — пробормотала Катя и села. — Но я так не хочу. Я хочу, чтобы он мне поверил, понимаешь? Поверил, что я люблю его, а не жалею. — Ты слишком многого хочешь, милая. Прошло столько лет, Вы оба изменились… чтобы поверить, нужно заново узнать друг друга. Да и потери очень меняют людей, особенно, мужчин. — Мам, о чём ты говоришь? После того письма… он должен был меня возненавидеть! Я опять его предала, заставила волноваться из-за суда… Он, наверное, до сих пор верит в то, что я уже не любила его тогда, а просто использовала, чтобы отомстить. — Катя-Катя, — тепло улыбается Елена Александровна, — да он совсем не сомневался в тебе, девочка моя… Он знал, что ты его любишь. Он ведь отпустил тебя тогда, скрепя сердце, отпустил. — Как отпустил? Мам, я ничего не понимаю. Мам? — Он приходил ко мне тогда, после твоего отъезда… Сентябрь 2006       Ну вот и всё. Вещи собраны. Через несколько часов она покинет Москву… Вряд ли Андрей будет её искать, особенно теперь, когда всё кончено, и «Зималетто» снова принадлежит законным владельцам. «Я выжила, Андрей. Не знаю, как, но я нашла в себе силы подняться после очередного твоего удара. Только потеря моя в этот раз неизмеримо больше…» Наверное, он её ненавидит. Точно ненавидит. Даже на суд не пришёл, послал вместо себя Малиновского. Никто её не искал, и не угрожал… Только Павел Олегович звонил накануне — уточнить время начала заседания. Значит, не соврал ей этот следователь, когда говорил, что её просто хотели припугнуть, чтобы она «не дёргалась», чтобы подписала все бумаги… Она и подписала. Только не на Андрея, а на Воропаева. Чтобы Жданов понял, что её ему не запугать. А потом Воропаев проигрался в казино. И ей пришлось вернуться в «Зималетто». Катя встряхнула головой, отбрасывая ненужные воспоминания. Пора. Папа хмурился, но молчал. Не хотел он отпускать дочку в другую страну, но делал вид, что смирился. Только мама понимала, почему Катя уезжает. «Ты бежишь от себя, Катя», — говорила она, а Катя соглашалась. Да, так и есть. Но ничего не поделаешь, она уже всё давно решила. В Берлине её ждёт работа в банке и маленькая квартирка в десяти минутах ходьбы: Хельга постаралась. Милая веснушчатая хохотушка Хельга Беккер, с которой они познакомились, когда Катя проходила стажировку, оказывается, до сих пор помнила о ничем непримечательной Кате Пушкарёвой. Правда, теперь она не Беккер, а Штофф, но это не важно… Самолёт вырулил на взлётную полосу, и Катю затрясло. Быть может, она больше никогда его не увидит. Никогда — какое страшное слово… Одинокая слеза скатилась по её щеке. «Прощай, Андрей. И прости…»