Часть 12
19 сентября 2020 г., 20:34
СССР выписали из больницы через неделю, прежде прописав курс препаратов, которые коммунист должен был обязательно пить два раза в день. Выписавшись, Союз сразу же вернулся к работе. Лениво поднявшись по будильнику на следующее утро после выписки и приготовив завтрак на скорую руку, коммунист отправился в здание Совета. Июль был в самом разгаре, принося с собой жаркую погоду, поэтому своё пальто и шапку ему пришлось оставить дома, убрав их подальше в шкаф.
Конечно же история о том, как СССР оказался в больнице, разлетелась по всему зданию… и не только. На входе Союз столкнулся сразу с пятью странами, которые обеспокоенно стали расспрашивать, что же с ним случилось. Натянув на себя фальшивую улыбку, он сказал всем то же, что и детям: он просто переутомился и ему нужен был небольшой отдых.
Зайдя в здание, СССР сразу же почувствовал на себе многочисленные взгляды, а пока он добирался до кабинета, услышал в свой адрес много хороших пожеланий в связи с его «выздоровлением». Союз не любил большого внимания к себе и первый рабочий день не доставил ему особой радости. Он скорее раздражал его. Коммунисту буквально не давали прохода, вваливаясь в кабинет и расспрашивая, что же произошло. Под конец дня он был уже готов наорать на любого, кто решит появиться и оторвать его от работы своей болтовнёй. Но когда дверь кабинета снова открылась, Союз посмотрел на вошедшего с удивлением.
— Es tut mir Leid, dass ich ohne klopfen bin (Прошу прощения, что я без стука), — аккуратно приоткрыл дверь Германия. СССР поднял голову. — Darf ich rein? (Разрешите войти?)
— Входи, — Союз инстинктивно осмотрелся, ища глазами Третьего Рейха, но того в комнате не оказалось.
Немец тем временем быстро зашёл, прикрыв за собой дверь и сложив руки в замок, встал посреди кабинета.
— Присаживайся, — указал на стул напротив СССР. — Что-то случилось?
— Nein… das ist ja (Нет… то есть да), — приземлился на стул Германия. — Russland erzählte mir, wie Sie ins Krankenhaus kamen (Россия рассказал мне про то, как вы попали в больницу).
— Да? — удивился СССР, поставив локти на стол и подперев голову. — Я смотрю, вы стали много общаться.
— Es gibt solche (Есть такое), — слегка улыбнулся Германия, смотря себе под ноги.
— И что же он такого рассказал, что ты пришёл ко мне? — внимательно смотря на него, спросил СССР.
— Er erzählte mir, dass mein Vater ihn angerufen hat, um ihn zu warnen (Он рассказал, что мой отец позвонил ему, пытаясь предупредить).
Союз вздохнул и обхватил пальцами подбородок, вспоминая тот злополучный вечер.
— Ist das wahr? (Это правда?) — спросил немец, посмотрев коммунисту в глаза и отвлекая его от воспоминаний. — Hat er wirklich versucht, Ihnen zu helfen? (Он действительно пытался вам помочь?)
— Да, — ответил СССР. — Тебя это удивляет?
— Und Sie? (А вас?) — в лоб спросил немец.
— Сначала я тоже был в шоке от услышанного, — потёр виски Союз. — Но потом мы с ним поговорили и вроде бы всё уладили.
— Aber warum hat er dir geholfen? (Но почему он помог вам?) — растерянно смотрел на него сын Третьего Рейха. — Sie sind Feinde. Er ist es… (Ведь вы враги. Он ведь…)
Тут вдруг Германия замолчал, устремив туманный взгляд в сторону и поднеся ко рту кулак. СССР молча наблюдал за ним.
— Er hatte Angst, dass Sie sterben könnten (Он испугался того, что вы можете умереть), — после недолгой паузы произнёс Германия.
— Потому, что всегда боялся смотреть смерти в лицо, — закончил за него СССР.
— Woher wissen Sie das? (Откуда вы знаете?) — посмотрел на него немец.
— Он сам мне сказал, — усмехнулся коммунист.
Германия снова устремил взгляд в сторону, судорожно о чём-то думая.
— Ist er jetzt hier? (Он сейчас здесь?)
— Чёрт его знает, — снова осмотрелся коммунист. — Рейх.
Услышав имя отца, Германию словно передёрнуло: он нервно дёрнулся и развернулся, разглядывая кабинет.
— Ре-ейх, — ещё раз позвал Союз. Но ему никто не ответил. — Наверное шатается где-то этажом ниже, — обратился к Германии коммунист. — Зачем он тебе? Неужели захотел поговорить с ним?
— Ja (Да), — повернулся к нему Германия.
— Почему ты вдруг передумал? — нахмурился СССР.
— Ich möchte Fragen, warum (Хочу спросить, что с ним случилось), — сжал кулаки немец и его лицо вдруг стало таким обречённым, что Союзу стало не по себе. Коммунист словно разглядел в нём ту сторону Третьего Рейха, который тоже почти всё детство провёл без отцовской поддержки. Вот и проявилась эта гнетущая и такая до боли знакомая, детская обида.
— Ну, — настороженно протянул коммунист, — до конца рабочего дня осталось десять минут, так что зайди завтра. Я передам твоему отцу, что ты хочешь поговорить с ним.
— Gut (Хорошо), — вдруг вернул себе обычное выражение лица Германия и встал со своего места. — Danke Ihnen (Спасибо вам).
И вот наконец-то первый рабочий день был закончен. Уставший за целый день и погружённый в свои мысли, коммунист не заметил, как прошёл мимо приведения. СССР уже начал было спускаться по лестнице, но остановившись и выругавшись, тут же развернулся и направился к нему. Рейх в свою очередь нежился возле подоконника. Нацист лежал на полу, раскинув руки, подняв ноги к подоконнику, тем самым опираясь на него и смотрел в окно.
— Какого чёрта ты делаешь? — нагнулся к нему СССР, предварительно осмотревшись, нет ли кого-нибудь рядом с ними и приняв позу сахарницы.
— Kann man was sehen? Ich bewundere die Aussicht (Не видно что-ли? Любуюсь видом), — не отрывая взгляда от окна, ответил нацист.
— Лёжа на полу? — поднял брови коммунист, глядя на торчащие ноги.
— Hast du Angst, dass ich krank werde? (Боишься, что я заболею?) — ехидно спросил Рейх, посмотрев на него. — Tote sind nicht krank (Мёртвые не болеют).
— Сдался ты мне, — фыркнул Союз, распрямившись.
— Schön (Красиво), — вдруг произнёс Третий, снова взглянув на окно.
Союз посмотрел в окно и увидел кучевые розоватые облака, медленно плывущие друг за другом.
— Wenn ich könnte, würde ich Sie malen (Если бы я мог, то я бы их нарисовал).
СССР посмотрел на него.
***
— Scoop! (Совок!) Союз, сидевший на лавочке и с довольной ухмылкой доедая яблоко, сорванное им с соседского дерева пятью минутами ранее, обернулся. К нему со всех ног мчался его лучший друг. В руках у него была какая-то бумага. — Что случилось? — вскочив со своего места, забеспокоился СССР. — Endlich doch mal… ich… er ist fertig… (Наконец-то… я… его доделал…) — согнувшись пополам и переводя дыхание, остановился в сантиметре от него Рейх. — Что доделал? — ничего не понимая, уставился на него Союз. — Sonnenuntergang (Закат), — ответил юный нацист. — Какой закат? — в изумлении спросил коммунист. Рейх выпрямился и протянул ему лист, находящийся у него в руке. СССР сначала с опаской посмотрел на друга, а потом неуверенно забрал бумагу, выкинув в кусты недоеденный огрызок. Развернув бумагу, коммунист обомлел, широко раскрыв глаза. Перед ним открылось заходящее солнце. Облака рыжевато-розового цвета, плывущие друг за другом, отражаясь в воде и открывая вид на темнеющее небо. Яркие краски, переливаясь, создавали собой невероятную композицию того самого берега, у которого они были несколько дней назад. — Невероятно, — смог выговорить Совок, после долгого молчания. — Wirklich? Gefällt dir? Das ist für dich (Правда? Тебе нравится? Это тебе), — засиял от радости Рейх. — Д-да, — пробормотал Союз, усилием воли отведя взгляд от нарисованного заката. — Чья это работа? — Meine (Моя), — посмотрел на него Рейх. — Твоя? — ошарашенно взглянул на рисунок СССР. — Но почему ты никогда не говорил, что умеешь так красиво рисовать? — Du hast nicht gefragt (Ты не спрашивал), — смущённо отвёл взгляд Рейх. — Откуда по-твоему я бы узнал об этом? — улыбаясь и подняв одну бровь, спросил СССР. — Na ja (Ну да), — сник нацист. — Es ist nur so, dass mein Vater mein Hobby nicht unterstützt. Er sagt, dass Sie langweilig, kalkuliert sind und dass niemand in unseren Kreisen so etwas schätzen wird. Also zeige ich Sie niemandem (Просто отец не поддерживает моё увлечение. Он говорит, что мои работы скучные, просчитанные и что никто в наших кругах не оценит подобного. Поэтому я никому их не показываю). — Да твой отец полный кретин, — сердито выпалил Союз. Рейх испуганно посмотрел на него. — Прости, что я так говорю про него, но как он смеет говорить такое? — аккуратно свернул бумагу сердитый коммунист. — Эта работа великолепная, потрясающая! Я уверен, что и другие работы такие же превосходные! И если в ваших кругах ЭТО называется скучным, то что в них называют весёлым? Коммунист не смог дальше возмущаться, потому, что Рейх, не выдержав, неожиданно обнял своего друга. Ростом Рейх был меньше, чем СССР, поэтому коммунист, издав непонятный звук, растерянно посмотрел на его макушку. — Danke (Спасибо), — улыбнувшись, сказал нацист. В ответ СССР промямлил что-то нечленораздельное и неуверенно обнял его в ответ, и Третий принял это, как «пожалуйста».***
— Was willst du? (Чего тебе надо то?), — повернувшись к нему, спросил Рейх. — Что? — вернулся в реальность СССР. — Warum bist du gekommen, Frage ich? (Зачем пришёл, спрашиваю?) — А. — Союз неловко почесал затылок. — Германия хочет поговорить с тобой. — Was? (Что?) — Рейх свалил ноги на пол и резко сел, всем телом развернувшись к СССР. Коммунист отошёл на два шага назад, делая вид, что смотрит в окно и попутно поглядывая на проходящих мимо Канаду и КНДР. — Was hast du gesagt? (Что ты сказал?) — Сказал, что твой сын хочет поговорить с тобой, — раздражённо сказал коммунист, выждав, пока страны скроются из виду. — Я не могу больше с тобой болтать. Меня могут заметить. Союз развернулся и направился к лестнице. Рейх минуту сидел на одном месте, обдумывая сказанное, а потом вскочил с места и бросился за ним. — Warte! (Подожди!) — нагнал его на первом этаже Третий. — Woher kommst du… Wann hatten Sie Zeit zu reden? (Откуда ты… Когда вы успели поговорить?) Но СССР не ответил ему, попрощавшись с охраной и молча выйдя из здания. Рейх следовал за ним, ожидая ответа. — Scoop! (Совок!) — не выдержав, позвал Рейх. — Да не ори ты! — Раздражённо шикнул на него СССР, сворачивая в переулок. — Германия сам пришёл ко мне сегодня. Он знает про то, что ты позвонил России. — Woher? (Откуда?) — поспевал за ним немец. — Россия рассказал, — ответил коммунист. — Und deshalb hat er beschlossen, mit mir zu reden? (И поэтому он решил поговорить со мной?) — вопросительно нахмурился Третий. — Да, — остановившись и прикурив, отозвался СССР. — Правда выглядел он совсем не весёлым. — Wovon redest du? (О чём ты?) — Он был сердитым, — стряхнув пепел, ответил Союз, — я бы даже сказал, злым. Когда я спросил у него, почему он вдруг решил поговорить с тобой, он сказал мне, что хочет спросить, что с тобой случилось. После этих слов Рейх осунулся и вымученно простонал. — Как бы я не хотел лезть в ваши с сыном отношения, но я уже по уши в них, — вздохнул Союз. — И поэтому я наверное имею право спросить. Он замолчал, ожидая реакции приведения. Нацист слегка кивнул, напряжённо наблюдая за дымом от сигареты. Расценив это как «да», Союз спросил: — Что случилось в вашу последнюю встречу? Союз продолжил путь, безразлично разглядывая дома и деревья. Рейх шёл за ним и молчал около десяти минут, а потом вдруг обречённо выдал: — Ich habe ihn rausgeschmissen (Я выгнал его). Они подошли к проспекту. Коммунист оглянулся на него и с тяжёлым вздохом перешёл дорогу. — Почему? — Weil er versucht hat, mir ganz offensichtliche Dinge zu vermitteln (Потому что он пытался донести до меня вполне очевидные вещи), — поник Третий.***
<i>— Deutschland (Германия), — раздалось за дверью несколько негромких стука. Германия, уже находившийся в постели, рывком поднял голову и отвлёкся от книги, которую читал, быстро спрятав её под кровать. Дверь комнаты открылась и на пороге показался Третий Рейх. Отец прикрыл дверь и не спеша прошёл к окну, убрав руки за спину и разглядывая ночной двор. — Ist etwas passiert? (Что-то случилось?) — поправил очки немец. — Nein (Нет), — недовольно сморщил нос нацист. — Ich wollte nur mit dir reden (Просто хотел с тобой поговорить). Молодой немец сверлил глазами своего отца, пытаясь угадать, в чём причина его прихода и что у него на уме в этот раз. В последнее время Третий Рейх был словно заведённый. Он стал редко появляться дома, а когда всё же приезжал, то срывался на всём что попадалось под руку, особенно если это были подчинённые или прислуга. Германия по несколько раз на дню мог услышать, находясь в своей комнате на третьем этаже, как отец истошным, гневным воплем на кого-то кричит, находясь на первом этаже семейного особняка. Конечно, на своего сына он ещё ни разу не кричал, но вместо сердитого крика Германия получал большую дозу ледяного отношения к себе. Они перестали разговаривать и куда-нибудь вместе выходить, хотя обычно Третий всегда любил поболтать и обожал вывозить его на разные офицерские съезды, проводившиеся по несколько раз в месяц. Наверное, дело было в том, что Третий Рейх начал понемногу сдавать позиции и война обернулась для него совсем в плохую сторону. Так решил для себя Германия, когда они с отцом обедали и кто-то из отцовского приближения внезапно появился на пороге их особняка с плохими новостями. Молодого немца сразу же выгнали из столовой, но это не помешало Германии подслушать разговор взрослых за дверью. Рейх, к слову, никогда не разрешал Германии как-либо участвовать в войне и всячески скрывал от него информацию о том, что происходит на фронте. Конечно, Германия не был глупым и интересовался всем своими силами, подслушивая важные, отцовские разговоры и воруя газеты из мусорного бака. С того разговора прошло уже почти полтора года, но Третий Рейх так и не вернулся в прежнее, обычное состояние. Наоборот, он начал откровенно походить на сумасшедшего. Нацист днями и ночами пропадал у себя в кабинете, вырисовывая и просчитывая стратегии врага, постоянно твердил, что за ними следят и проверял каждого нового офицера и прислугу, безуспешно выискивая шпиона. По несколько раз на дню от него можно было услышать бессвязное бормотание себе под нос, о том, как он ненавидит русских, какая же они настырная и бесполезная раса и как ему не терпится от них избавиться. От всего этого кошмара, что творился у нациста в голове, он часто не высыпался и был каким-то дёрганным, а мешки под глазами едва уступали покраснению уставших от бессонных ночей глаз и трясущимся рукам. В добавок ко всему этому, последние несколько месяцев Рейх ещё и начал выпивать. И не просто выпивать, а напиваться, да так, что его потом приходилось выносить из собственного кабинета без сознания. Это повергло юного мальчишку в шок, ведь раньше отец и капли в рот не брал. С каждым днём Германия узнавал Третьего всё меньше и меньше, а потом и вовсе перестал признавать. Он буквально наблюдал за тем, как паранойя съедает отца заживо. Именно поэтому сейчас мальчик настороженно смотрел на человека, стоящего перед ним и видел в нём какого-то больного мужчину, нежели своего отца. — Worüber wolltest du reden? (Так и о чём же ты хотел поговорить?) — спросил Германия, садясь по-турецки и прервав тишину. — Weißt du, mein Sohn (Понимаешь, сынок), — начал Рейх, повернувшись к нему, но глядя куда-то перед собой. При слове «сынок» Германия почувствовал, как покрывается мурашками: отец уже давно его так не называл. Видно у нациста к нему и правда что-то серьёзное. — Ich kann niemandem trauen (Сейчас я не могу кому-либо доверять). — Du kannst mir immer Vertrauen (Ты всегда можешь доверять мне) — осторожно перебил его сын. — Wir sind eine Familie (Мы — семья). — Familie… (Семья…), — пробормотал Рейх и как-то странно отвёл взгляд в сторону. — Ja, Familie. Vielleicht solltest du schon Ahnen, dass der Krieg mit der Sowjetunion eine völlig unerwartete Wendung für uns genommen hat (Да, семья. Наверное ты уже должен был догадаться, что война с Советским Союзом приняла совсем неожиданные для нас обороты) — стал заламывать пальцы нацист. — Ich verliere die Kontrolle über die Situation (Я теряю контроль над ситуацией). — Aber warum? (Но почему?) — хоть внешне он и старался выдать удивление, но мысленно Германия болезненно сощурился. Этот разговор наконец-то настиг их обоих. — Alles war gut (Всё ведь было хорошо). — War (Было), — сердито сжал кулаки Рейх. — Aber der Feind war stärker. Wieder! (Но враг оказался сильнее. Снова!). В порыве злости Третий снова развернулся к окну, сердито сверля глазами подоконник. — Aber nichts (Но ничего), — вдруг безумно заулыбался нацист. — Wir kommen noch voran! Ich werde ihn niemals gewinnen lassen! (Мы ещё вырвемся вперёд! Я ни за что не дам ему победить!) — Vater (Пап), — тихо позвал юноша. Германия старался осторожничать в разговорах с отцом, ведь эмоциональное состояние Рейха было нестабильным. — Glaubst du nicht, dass das alles aufhören sollte? (А ты не думаешь, что это всё должно прекратиться?) — Natürlich denke ich (Конечно думаю), — повернулся к нему Рейх со злобным оскалом на лице. — Hier gewinnen wir den Krieg und alles wird enden! (Вот выиграем войну, и всё закончится!) — Ich bin nicht ganz darüber (Я не совсем об этом) — поднялся с кровати Германия. — Und worum geht es? (И о чём речь?) — нахмурился нацист, наблюдая за сыном. — Kann (Может), — Германия собрал всю волю в кулак и с опаской посмотрел на отца. — Es ist Zeit, den Krieg zu beenden? (Пришло время положить конец войне?) — Was denkst du, versuche ich zu tun? (А что я по-твоему стараюсь сделать?) — вскинул бровями Третий. — Vater (Папа), — судорожно выдохнул немец. — Ich denke, wir müssen einen Waffenstillstand erklären (Я думаю, что мы должны объявить перемирие). — Was? (Что?), — уставился на него Рейх, а потом вдруг истерично выкрикнул: — WAS HAST DU GERADE GESAGT??? (ЧТО ТЫ ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛ???) — Ich sagte, es ist Zeit aufzuhören, Menschen sinnlos in den Tod zu schicken! (Я сказал, что пора перестать бессмысленно посылать людей на смерть!) — громче ответил Германия. — Die Russen sind bereits auf unserem Territorium und es wird nicht besser sein! Ich glaube nicht, dass wir lange kämpfen können (Русские уже находятся на нашей территории и лучше не будет! Я не думаю, что мы сможем сражаться долго). — Woher Wusstest du von dem Gebiet? (Откуда ты узнал про территорию?) — тихо, сквозь сжатые зубы прорычал Рейх, медленно подходя к нему. — Ich bin kein Narr (Я же не дурак), — сжавшись, всплеснул руками юноша. — Ich sehe, was vor sich geht und sehe, wie das alles auf dich drückt! (Я вижу, что происходит, и вижу, как всё это давит на тебя!) — WAS WEIßT DU!? (ДА ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ!?) — крикнул нацист так громко, что Германия подскочил. — Ich weiß, dass du verlierst (Я знаю, что ты проигрываешь) — сглатывая ком, ответил Германия. — Vater, bitte Hör auf damit! Lass uns einen Waffenstillstand erklären! Ich will nicht, dass dir etwas passiert! (Отец, пожалуйста, прекрати это! Давай объявим перемирие! Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось!) Не успел Германия продолжить, как ему влетела сильная пощёчина. Мальчик схватился за щеку, с ужасом посмотрев на отца. — Wie kannst du es Wagen? (Да как ты смеешь?) — прорычал Рейх, угрожающе склонившись над ним. — Aufgeben? Weißt du, wie lange ich daran gearbeitet habe, dass du alles hast, was du jetzt hast?? (Сдаться? Ты хоть представляешь, сколько я работал над тем, чтобы у тебя было всё, что есть сейчас!?) Нацист отвернулся от него, в порыве злости расхаживая по комнате. — Ich habe versucht, dir alles zu geben, nicht damit mein Sohn mir sagt, dass er aufgeben will! (Я старался дать тебе всё не для того, чтобы мой сын сказал мне, что хочет сдаться!) — Ich habe dich nicht darum gebeten (Я не просил тебя об этом). — Was? (Что?) — Рейх снова направился к нему, но вдруг запнулся и едва удержался на ногах. — Mist!! (Чёрт!!) Нацист метнул яростный взгляд на предмет, лежащий на полу, нагнулся и достал книгу, чей конец виднелся из-под кровати. Германия посмотрел на неё и съёжился ещё сильнее, чувствуя, как все его внутренние органы вытянулись по предела от страха. — Was ist das sonst noch? (Это что ещё такое?) — пробубнил нацист, разглядывая книгу. — Du wurdest nicht gelehrt, Dinge zu setzen.. ort... (Тебя не учили класть вещи на.. место...) Третий Рейх посмотрел на название и обомлел, с ужасом в глазах узнавая русские буквы. Порывисто раскрыв книгу, он стал неаккуратно листать страницы, словно не веря в то, что только что нашёл. Но к ужасу нациста, глаза его не обманывали. — Was ist das? (Что это такое?) — тихо спросил Рейх, прерывая гнетущую тишину и продолжая листать страницы. — WAS IST DAS? ICH FRAGE DICH! (ЧТО ЭТО? Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ!) — Wörterbuch (Словарь), — дрожащими губами ответил Германия, внутри которого всё замерло. — WAS MACHT EIN RUSSISCH-DEUTSCHES WÖRTERBUCH IN DEINEM ZIMMER? (ЧТО РУССКО-НЕМЕЦКИЙ СЛОВАРЬ ДЕЛАЕТ В ТВОЕЙ КОМНАТЕ?) — спросил Рейх, вырвав из него несколько страниц. — HÖR AUF! (ПРЕКРАТИ!) — бросившись поднимать вырванные страницы с пола, крикнул Германия. Рейх растерянно наблюдал за ним. — Ich Lerne Russisch (Я изучаю русский язык). — Russisch.. Sprache? (Русский.. язык?) — переспросил Рейх, подняв брови. — Ja (Да), — сидя на корточках и аккуратно складывая страницы книги, посмотрел на него Германия. — Noch Englisch und Chinesisch.. ein wenig (Еще английский и китайский.. немного). — Das heißt, die Sprachen aller unserer Gegner? (То есть, языки всех наших противников?) — Ja (Да), — Германия поднялся и протянул ему ладонь. — Bitte gib mir mein Buch zurück. Da sind meine Notizen (Пожалуйста верни мне мою книгу. В ней мои заметки). — Dieses Buch? (Эту книгу?), — вскинул бровями нацист, указывая на неё. — Ja... (Да...) Рейх раскрыл её и, отойдя подальше от сына, вырвал ещё несколько страниц. Его взгляд стал совсем безумным. — Was machst du??? (Что ты делаешь???) — крикнул Германия, и кинулся за книгой. — HÖR AUF! (ПЕРЕСТАНЬ!) — KEINE RUSSISCHEN BÜCHER WERDEN JEMALS IN MEINEM HAUS SEIN! (НИКАКИХ РУССКИХ КНИГ НИКОГДА НЕ БУДЕТ В МОЕМ ДОМЕ!) — завопил Рейх, уворачиваясь и продолжая вырывать страницы. Германия пытался выдернуть книгу из отцовских рук, но Рейх ловко уворачивался, отталкивая сына с такой силой, что тот падал на пол. Но младший немец не отставал. Он поднимался и снова и снова, со слезами на глазах кричал и пытался забрать книгу, пока Рейх не выдохся и Германия не смог наконец-то вырвать её у него из рук. Но забирать её уже не было смысла: все страницы были успешно вырваны и валялись по всей комнате. — Was hast du getan? (Что ты наделал?) — заплакав и упав коленями на пол, спросил Германия. — Warum siehst du den Feind in jedem von Ihnen!? Du hast den Krieg selbst begonnen! Keiner von Ihnen hat dir etwas getan, genau wie dieses unglückliche Buch!! (Почему ты видишь врага в каждом из них!? Ты же сам начал эту войну! Никто из них не сделал тебе ничего плохого, как и эта несчастная книга!!) — собирая все листы в одну стопку, продолжал плакать немец. Рейх сжал кулаки до побелевших косточек и замахнулся на него. Но вдруг Германия посмотрел на него и он остановился: по щекам мальчика сбегали слёзы, а в глазах был самый настоящий ужас. — Raus (Вон), — тихо произнёс Рейх, опустив голову и закрыв глаза. — Vater... (Отец...), — жалобно выдавил из себя мальчик. — Ich sagte RAUS! VERSCHWINDE!!! (Я сказал ВОН ОТСЮДА! УБИРАЙСЯ!!!) — заорал нацист, ударив кулаком в стену, да так, что в ней осталась вмятина. — Und damit dein Bein nicht mehr in diesem Haus ist! (И чтобы ноги твоей больше не было в этом доме!) Германия схватил последние страницы, лежавшие на полу, и в страхе выбежал из комнаты, оставив отца одного. Рейх сел на пол, потирая руками бледное лицо. *** — Всё ещё печалишься? Нацист, сидевший на подоконнике в спальне, повернул голову и увидел в дверях СССР. Коммунист самодовольно улыбнулся ему, а Рейх недовольно сморщил нос. — Wo warst du? (Где ты был?) — наблюдая за русским, безразлично спросил Третий. — Так тебе всё же интересно, — хмыкнул СССР, с головой скрывшись в шкафу. — Ich hörte die Haustür zuschlagen, aber ich wurde nicht aus der Wohnung geworfen. Also bist du irgendwo im Treppenhaus herumgefahren (Я слышал, как хлопнула входная дверь, но меня не вышвырнуло из квартиры. Значит, ты шатался где-то на лестничной площадке), — отвернулся к окну Рейх. — Ну, — показался из шкафа Союз. — Не совсем так. Я был в подвале. — A.. (А..), — мрачно обвёл глазами потолок нацист. — Also hast du nicht genug arbeitskeller? (Значит рабочего подвала тебе мало?) — Даже шутки у тебя стали тупые, — усмехнулся СССР, выйдя из комнаты. — Хватит дуться. Лучше посмотри, что я оттуда принёс. — Was kannst DU mir so interessant zeigen? (Что такого интересного ТЫ можешь мне показать?) — недовольно фыркнул Рейх, но на дверной проём всё же посмотрел. — Пошли, увидишь, — скрылся в коридоре коммунист, оставив любопытного Рейха сидеть на подоконнике. Нацист надул щёки и раздражённо выдохнул, неохотно спрыгивая с подоконника и выйдя из комнаты. Уже приближаясь к кухне, он увидел, что коммунист раскладывает на столе какие-то цветные листы бумаги, но он не успел разглядеть поближе: коммунист закрыл их собой, оставляя Рейху лишь широкую спину. — Und was ist das? (И что это такое?) — недовольно скрестил руки на груди немец, скептически разглядывая спину коммуниста. — Совсем не узнаёшь? — усмехнулся Союз, всё ещё раскладывая листы и не поворачиваясь к нему. — Ich hätte noch etwas gesehen (Я бы ещё хоть что-нибудь видел), — язвительно произнёс нацист. СССР закончил и отошёл в сторону, открывая немцу вид на многочисленные зарисовки, которые были ему знакомы до самой маленькой, незначительной закорючки и штриха. Нацист опустил руки и раскрыл рот, подойдя к столу и с изумлением разглядывая их. Это ведь были его работы, написанные им давным давно. Все до единой. Всё, что лежало на небольшом, деревянном столе маленькой союзовской кухни, было сделано им. От простых карандашных набросков до акварельных эскизов, пейзажей и портретов. — Aber wie... du.. Warum... (Но как... ты.. Почему...), — бессвязно забормотал Рейх, повернувшись к нему. — Челюсть верни на место, а то вылетит, — засмеялся Союз. — Woher hast du meine Arbeit? Wo hast du Sie her? (Откуда у тебя мои работы? Где ты их взял?) — ошарашенно прокричал нацист. — Вынес из твоего особняка перед тем, как его сожгли, — ответил СССР, положив руку на одну из зарисовок и проведя по ней несколько раз. — Union, du bist krank (Союз, да ты больной), — тараща на его руку глаза, проговорил нацист. — Warum bewahrst du Sie? (Зачем ты хранишь их?) — Сам не знаю, — пожал плечами коммунист. — Просто храню. Как память. — Kranker Kommunist (Больной коммунист) — опустился Рейх на рядом стоящий стул и тут ему на глаза попался пустой холст, находившийся возле окна. Холст стоял на мольберте, а рядом, на разделочном столе красовалась акварель и кисточки. — Was ist das? (А это что такое?), — спросил Третий, указав на него. Коммунист обернулся и посмотрел на мольберт. — А-а.. — СССР снова повернулся к собеседнику. — Это Украина когда-то рисовал. Тоже в подвале нашёл. — Warum hast du ihn hierher gebracht? (А сюда ты его зачем притащил?) — нахмурившись, посмотрел на него призрак. — Ну ты же хотел порисовать, — ответил СССР. — Was? (Что?) — не понял Рейх. — Сегодня, лежа на полу, ты сказал, что если бы мог, то нарисовал бы облака, — поставив стул рядом с мольбертом и присаживаясь, объяснил СССР. — Вот, пожалуйста, рисуй! — Auf welche Weise? (Каким образом?) — скептически посмотрел на него нацист, поднявшись с места и подойдя ближе. — Вот таким, — Союз взял в руки кисточку и с готовностью уставился на него. — Willst du, dass ich es dir zeige? (Ты хочешь, чтобы я показывал тебе?) — вытаращил глаза Рейх, обходя его и остановившись рядом с мольбертом. — Ja auf keinen Fall! (Да ни за что!) — Ну ладно, — спокойно пожал плечами СССР, обмакивая кисть в акварель, бордового цвета. — Тогда я сам нарисую. — Du kannst nicht zeichnen (Ты не умеешь рисовать). — Научусь, — ответил Союз, состроив задумчивое лицо, поднеся кисточку к холсту и проведя по нему пару раз, оставив два маленьких размытых кружочка. — Und was ist das? (И что это такое?) — не сводя глаз с холста, насмешливо поинтересовался немец. — Я только начал, — возмутился коммунист. — Предположительно.. это облака. — Wolken? (Облака?) — фыркнул призрак. — Du hast nicht mal die Farbe für die Wolken. Diese Wolken waren mehr Korallen (У тебя для облаков даже цвет не тот. Те облака были более коралловые). — Где я тебе коралловый возьму? — поднял брови русский. — Es muss nirgends genommen werden (Его не нужно нигде брать), — цокнул нацист. — Es genügt, rosa mit gelb zu mischen und es zu weinrot hinzuzufügen (Достаточно смешать розовый с жёлтым и добавить это в бордовый). — Так? — СССР сделал всё, как посоветовал Рейх и у него вышел кораллово-бордовый цвет. — Ja (Да), — довольно кивнул нацист. — Ладно, — усмехнулся коммунист, проведя по холсту ещё несколько раз. — Wer Malt so Wolken? (Кто так облака рисует?) — вдруг снова стал возмущаться Третий. — А сейчас то что не так? — So werden Sie flach sein. Zeichne breiter (Так они будут плоскими. Рисуй более широко). — Ладно. — Ja nicht in der Länge, sondern in der Breite! Du hast Sie auch gesehen und immer noch falsch gezeichnet! (Да не в длину, а в ширину! Ты же их тоже видел и всё равно нарисовал неправильно!) — Я что, похож на Пикассо? И вообще, ты не хотел рисовать! Чего привязался? — Warum hast du dich überhaupt hingesetzt, um zu zeichnen, wenn du nicht kannst? (Зачем ты вообще сел рисовать, если не умеешь?) — Да какая разница!? Хочу и рисую! — Fahr reibungslos! Schmierst (Веди плавно! Смазываешь). — Ничего я не смазываю! Тебе кажется. — Warum helfe ich dir überhaupt? (Зачем я вообще тебе помогаю?) — Откуда я знаю? Тебя никто не просил. — Wieder geschmiert! Ich sagte doch, es geht Los! Halt die Klappe und lass dich nicht ablenken! (Опять смазал! Я же сказал плавно вести! Заткнись и не отвлекайся!)
