Клич пересмешника

— Отлично, блять, Сьюзан, давай оставим знакомство до момента, пока я не отмудохаю того ублюдка, по вине которого я валяюсь на ледяном бетоне.       Сьюзан взглядом робким и нерешительным смотрела на то, как Осаму пытался развязать веревки на своих запястьях слишком резко, от чего тонкая кожа лишь ещё больше травмировалась, а делу это помогало едва ли на йоту. — Не говори про него так, у него отменный слух… И побить ты его не сможешь тоже. — Да пусть слышит! С хуя ли я оказался здесь?! — Тихо! Пожалуйста! — взмолилась девушка. Её брови «домиком» и поразительно эмоциональные глаза выдавали в речи именно мольбу, не меньше. И Дазай почему-то умолк и оставил неподдающиеся веревки на собственных руках. — Я не хочу видеть, как он тебя убьёт, — прошептала Полсон, потупив взгляд куда-то себе под ноги.        Осаму смотрел на неё непонимающе. Открыл было рот, но вовремя заметил на её тонюсеньких ручках ссадины и синяки, по форме напоминающие пальцы. Он вдруг вспомнил странную семейную сцену перед каким-то домом, к которому пришёл по случайности, «уйдя в себя». — Крошка Сью, можно было попросить это сделать просто не здесь, — с сомнительной веселостью заговорил чей-то грубый голос.       Незнакомец вошёл в какой-то грязной майке и с сигаретой в левой руке, тогда как правая была убрана в карман черных джинсов. Он пытался улыбаться и через улыбку проявить скорее агрессию, чем радость, которой от него не веяло вовсе. Получился оскал хищного зверя. Словно буря, тайфун выплескивались из его пугающих глаз. Обманчиво добрых, ледяных, как айсберги глаз. Пылкий цвет волос создавал цвет его ауры. Опасно-оранжевый. Он выдыхал сигаретный дым сквозь зубы и через узкие вытянутые ноздри, и мышцы правой стороны его лица задергались, проявляя носогубную складку, будто он чувствует отвращение. Однако Осаму по одному лишь его виду смекнул, что тот не способен на это чувство. Это был просто нервный тик.       От него веяло безумством. Первозданным, чистейшим, словно драгоценные камни или кристаллы без примесей. — Так хочешь мня отмудохать, розовая попочка? — за словами последовал тяжёлый короткий грудной смех. Сев на корточки перед шатеном, он выдохнул дым Дазаю в лицо, от чего глаза второго больно заслезились. — И даже спасибо не скажешь, что просто жив и…цел?       Дазай опешил. Он знает эту ауру так донельзя хорошо, что в нём в миг расплескалась чаша уверенности. Он чувствует себя жертвой. Снова. — Ну что ж ты сразу в зайчонка трусливого-то превратился, ну? А так яростно нарывался на то, чтобы тебя выебали во все щели. У тебя страшный недотрах, Осаму? — Как ты… Паспорт, — подумав, выдал Дазай. Документ находился рюкзаке, с которым Осаму пришёл к Озаки-сан. — Долго соображаешь, — он последний раз затянулся и бросил бычок на ноги кареглазому, которому прожгло дорогие, качественные брюки, и обожгло кожу лодыжки. — Блять, что ты делаешь?! — Повторяю ещё раз: скажи спасибо, что ты вообще жив, — рыжевлосый поднялся на ноги. — Хотя, пожалуй, это нужно сказать Сью. Если бы не ты, моя принцесса, это ничтожество давно уж гнило бы в какой-нибудь канаве, — обратился он к девчонке, обнимающей собственные колени. — Спасибо, Чуя…       «Чуя». Какое гадкое «на вкус» имя, подумал Дазай, глядя на его громадную спину широченными от шока глазами. — Правда, знаешь, я так хотел быть твоим единственным другом… Меня тебе мало, Сью? — ласково спросил он, словно правда сожалел. Манера эта нисколько не сглаживала обстановку. Наоборот: она устрашала и отталкивала. — Нет! Конечно нет! — она залепетала и словно потянулась к нему своей тонкой длинной шеей. — Просто… Он же меня не обидел, зачем… Его убивать? — Как скажешь, золото мое. Однако, — он присел перед ней и взял в руку её лицо. Глаза его сузились, а веки предупреждающе дернулись. — Ты начинаешь позволять себе чересчур много. Сначала пыталась сбежать, потом ещё посмела просить… Оставить ему жизнь. Не думаешь, что переходишь грань, принцесса? — он большим пальцем провел по её щеке. — Да… ты прав. Я готова понести наказание.       Чуя улыбнулся и ещё сильнее сощурил глаза. На его лице читалось наслаждение. Он поцеловал ее в лоб. — На сей раз прощаю. Но не забываю. Помни об этом.       Он встал и отошел к металлической двери. Ее скрип был грузным и больше напоминающим предсмертный вой какого-то старого, как время, животного. — А ты, розовая попочка… Не забывай, что твое пребывание здесь — лишь вопрос времени, кратному жизни, которая тебе пока осталась.       Дверь захлопнулась, за ней последовал скрежет железного замка и тяжёлый удаляющийся шаг.       По виску Дазая скатился холодный пот. Его губы дрожали, произнося тихонько «Это же…», «Снова, снова». Сьюзан, наблюдавшая за ним с момента ухода рыжеволосого парня, наконец заговорила обычным тоном, но в приветствующей, мягкой манере: — Вы уже встречались ранее? Что с тобой?       Карие глаза метнулись в её сторону, он замолчал. — Нет. Нет, никогда… — Хм… Ладно, наверно, ты просто переволновался. Привыкай. Теперь, если не будешь возникать, ты здесь надолго… — она говорила, потупив взгляд, будто самой себе, что являлось частично правдой: она вспоминала, как сама только очутилась в этой бетонной коробке.       «А если возникать всё-таки будешь, то слова про гниение в канаве станут материальными» — подумал за неё Осаму. — Давно ты здесь? — Что? — она отвлеклась от своих воспоминаний и посмотрела на нового потенциального друга и собрата по несчастью. — А… Не знаю точно, но, думаю, около семи месяцев.       Семь месяцев. Семь месяцев сидит в четырёх стенах и даже не видит неба. А мечтает ли она о нём до сих пор? Если пыталась сбежать, то, скорее, мечтает. Осаму бы так не смог. Наверное, думает он, она научилась определять время суток, прислушиваясь к занятиям… Чуи наверху. По шагам и шуму воды. Он спрашивает её об этом. — Нет, это невозможно. Мы на уровне трёх метров под землёй, — «как в могиле» — подумал Дазай, — Здесь просто не получится услышать, что он делает. Даже при условии, что он заходит ко мне достаточно часто, я чувствую от него запах зубной пасты слишком редко, чтобы понять, утро ли… Я точно знаю, сколько времени, только когда поднимаюсь наверх. — Ты выходишь отсюда? — услышанное сначала поразило Дазая, но потом он резко осознал. Как же грязно стало на душе. — Да, вы же, парни, любите иметь подручную игрушку, с которой можно сделать всё, чего ваш… Член пожелает.       Отвратительно, думал Дазай. Сьюзан спит на матрасе без белья — только с каким-то тоненьким пледом, но трахает эта сволочь её не здесь. Ему не мерзко, знал Осаму, ему просто неудобно делать это здесь. От осознания этого хотелось сплюнуть. Противно.       Перед глазами всплыл образ Хелен. Получается, чем отличался Осаму от этого безумного парня? Тем лишь, что не запер её у себя в подвале? Ведь он запретил ей общение с большинством из круга её общения, говорил, что ей есть, что надеть, какой маникюр сделать и в какое время суток отсосать. Неужели, подумалось ему, он такой же монстр?       Нет. Он с Хелен лишь временно игрался, не претендуя на её жизнь в полном смысле этого слова. Ему нравилось лишь то, что человек позволяет ему с собой подобное, но не наличие подчинения. Осаму не монстр. Он гнилой до мозга костей, но не лишённый рассудка.       Да и вообще, каждый сам решает, кем ему быть — нападающим или тем, на кого напали. Тем, кто даст сдачи или тем, кто подставит себя под удар. (Но тогда почему ты здесь, Осаму?)                            Он не желал разговаривать со Сьюзан, она не привлекала его внимание ни как личность, ни как девушка. Такие люди, как она, лишь вызывали у него лёгкое презрение и желание отмахнуться, как от маленьких фруктовых мошек, норовящих прилипнуть к твоему глазному яблоку. К великому облегчению Дазая, Полсон и не пыталась обратить на себя внимание. Она поступила подобно ему — ушла в себя и смотрела неотрывно в одну точку. Невольно думаешь, как же она не тянется к единственному человеку, которого видела за последние семь месяцев? Не Чую. Чую Осаму за человека не считал.       Взгляд того парня… Юркий, словно змея. Он уже видел такие глаза и улыбку. Он знал ауру, подобную той, что исходила от всего тела рыжеволосого маньяка. И Осаму понимал, что не превзойдет этого ублюдка ни по уму, ни по сообразительности, ни по силе, чтобы выйти хотя бы на пять ступеней из этого помещения, в котором, он уверен, сойдет с ума. Данный факт вводил в панику, а осознание собственной ничтожности и никчемности положения пробуждало редкостное презрение к самому себе. Противно было думать, что, возможно, его лицо будет висеть на каждом столбу, где приклеены также объявления о пропаже Сьюзан и продаже котят.              Он пытался думать. Паника затмила сознание. Когда его начнут искать, найдут ли, где его телефон, что с ним будет, зачем его посадили в эту бетонную коробку, почему его оставили в живых, зачем он нужен здесь? — Осаму, — позвала Сьюзан. — Осаму, послушай… — А? — отвлекся Дазай. Он не замечал за собой, что постоянно шепчет и неотрывно смотрит в одну точу — куда-то на пол возле двери. — Чуя сказал, что ты был свидетелем моего побега. Он думал, ты пойдешь и доложишь о том, что видел, в полицию. Поэтому ты здесь. — Так почему сразу не убил?       Сказанное было пропитано таким холодом и отрешённостью, что Сьюзан невольно поёжилась от набежавших на её худую спину мурашек. — Как ни странно, я сама до конца не поняла. Я просила его не убивать тебя, но, думаю, одни лишь мои просьбы его вряд ли смогли остановить. Он смотрел на тебя не так, как на обыкновенную помеху. Он… Задумался, глядя на тебя. Хотел бы убить — сделал бы это сразу же, не задумываясь. — Ошибаешься. Такие, как он, ничего не делают «сразу же», и уж тем более «не задумываясь». — Но, откуда ты знаешь? — Почему не дала ему убить меня? — оборвал Осаму. — Потому что… Я бы винила себя в твоей смерти. — А сейчас можешь начинать винить себя в моей жизни.       Полсон опешила и замолчала. Хотя поговорить ей хотелось страшно: узнать, что в мире изменилось, пока она была здесь. Природная застенчивость не позволила ей больше сказать ни слова после того, как собеседник ополчился на неё иглами, словно дикобраз. Подогревать чью-то злость и обиду она не будет.       Дазай, прислонившись лицом к своим завязанным на уровне головы рукам, закрыл глаза и мысленно попытался избавиться от страха и от боли, чтобы мыслить рационально. Он должен что-то придумать, попытаться пробудить в себе того, кто когда-то уже мог противостоять таким неуравновешенным, как Чуя.       

***

      Мори смотрел на экран телефона, с которого не первый раз набирал не отвечающего абонента «Осаму», а затем перевел взгляд на наручные часы. Четыре часа утра. Профессиональное чутьё подсказывало ему, что что-то случилось; оно же блокировало любые эмоции врача, кроме лёгко контролируемого беспокойства. — Пожалуй, вскоре нужно будет что-то предпринимать, — неосознанно произнёс он после тяжёлого вздоха и опустил телефон на стол экраном вниз.