Клич пересмешника

      Внимание Осаму на то, что бетонные стены помещения рождают поразительно чёткое и слышимое в каждом углу эхо от малейшего звука, было обращено не сразу. Ему думалось, что прошло около четырёх часов, тогда как на самом деле прошло полтора. Он начал слышать собственное дыхание так, словно его голова была закована в отдельную клетку поменьше. — Сколько раз ты пыталась сбежать? — он шептал, не осознавая, что делает это для собственного спокойствия.       Задремавшая на стареньком матрасе, Сьюзан вздрогнула, открыв глаза. Поняв, что всё в порядке, она приподнялась на нём, облокачиваясь спиной о стену, и подняла плед до плеч. Глаза у неё были измученные и боязливые, смотрящие исподлобья с недоверием. Она думала, что с Дазаем её шансы на спасение увеличиваются, но вместе с тем опасалась его, как чего-то нового, неизведанного. Не так, как опасалась Чую. Но в новом знакомом она видела смутную надежду. Или, скорее, надеялась на возможность. Дазай наблюдал все её душевные метания и подозрение, которое она не скрывала лишь потому, что сама не знала, стоит ли. И это уже не раздражало. — Четыре. — Четыре?! — возмутился Осаму себе под нос. — Как у него терпения хватает ещё… — На третий раз и не хватило, — безразлично подметила Полсон, уложив голову на колени. — Тогда у меня по его вине случилось сильное сотрясение, как было сказано… После этого он побаивается меня бить. — А в больницу хоть раз тебя возил? — Нет, никогда. Все раны и болезни лечил сам и причём недурно, словно готовился к подобному, — она поежилась, щуря глаза. — Я помню, когда искала пути побега, решила что-нибудь с собой сделать. Я поднимала ковры с этого пола и ложилась на голый бетон спиной, могла лежать часами. Садилась у двери ради малейшего сквозняка. Надеялась на пневмонию, как на достаточное основание вывести меня за пределы дома… Но стоило мне слечь, как он сделался высококлассной нянькой-сиделкой. Я прикидывалась, что без сознания, когда он пытался кормить меня, но ничего не могла сделать, когда мою голову сжимали и просто не давали пути отступления, кроме как съесть поднесённое на ложке. Он растирал меня спиртом по часам, следил за тем, чтобы я пила. Принес сюда обогреватель с переносным источником питания. Когда он единственный раз оставил меня одну в ванне, когда начал верить, что я смирилась со своей участью загнанной мыши, я вскрыла вены осколком разбитого зеркала, но и тогда он смог спасти меня в одиночку. Я перепробовала все явные побеги и скрытые пути к свободе. Их нет. — Ты пробовала его убить? Хотя бы нанести вред, вырубить, обездвижить? — Осаму, я только что сказала: я пробовала всё.       После эхо последовала тишина и переглядки двух пар глаз: в одних — усталость, в других — шок. — Даже откусить член? — Кроме этого. Он никогда не заставлял меня спускаться ему за отсосом, но и когда я придумала такую идею, как ты предложил, и пыталась кокетничать, меня сразу разоблачили на одних лишь словах. Нет, Осаму. Я перепробовала всё, что могла. После этого он не оставляет меня в ванне одну, не дает столовых приборов, не подпускает на кухню, когда вынуждает подняться наверх, а на окна повесил решётки. Если он позволяет читать мне книги, то только в мягкой обложке. Если время есть — кормит меня сам. Если время мыться — садится напротив ванны и не отводит от меня взгляд, предварительно убирая из комнаты зубные щетки и лезвия для бритвы, швабру и ведро.       Дазай молчал. С каждым словом внутри всё в страхе ломалось и трескалось, разъедаемое каким-то другим ощущением. Он и помыслить не мог, что с ним станет теперь. — За все время, что я нахожусь здесь… Вчера, когда я видела тебя, стоящего у дома, я впервые была на улице. Теперь… Только ты можешь мне помочь.

***

      В стоявшей уже неделю погоде не было ничего ужасней ветра, слонявшегося по улицам разъярённой рысью и сбивающего сонных зевак, залезающего под одежду и пропадающего в никуда на пару минут, прежде чем снова вернуться и сдуть все отголоски спокойного, размеренного дня и всякой надежды на него.       В обшитом кожей салоне Ленд Ровера с подогревом сиденья погода за окном не имела никакого значения. Мори не имел привычки включать радио или любой другой источник музыки или голоса в машине, а потому всегда ездил в тишине, откровенно наслаждаясь ею. Сейчас же эта тишина казалась слишком навязчивой: она как-то давила на уши и оседала на плечах. Мужчина хмурился и крепче сжимал руль в своих некрупных, аккуратных руках. Ехать оставалось минуты три, если бы он успел проехать на светофоре; удача на сей раз его миновала, и Огай откинулся удивительным образом уставшей спиной на водительское кресло, опираясь локтем на дверцу у окна.       Зазвонил телефон. Мори трубку, обычно, не берет в салоне авто, но знает, что позднее банально забудет перезвонить. Он прикладывает трубку к уху и трогается с места на зеленый свет. — Добрый день, Коё, — их неформальное общение не пересекало рамок, обозначенных обеими сторонами. Общение — слова. Что уж прикрывали собой эти слова, оставалось в неведении для их коллег. — Добрый, — её голос был несколько хриплый, но она, очевидно, перед звонком пыталась прокашляться, чтобы звучать увереннее и серьезнее. — Осаму так и не появился? — Увы, — кратко отвечает Мори и делает плавный поворот. — Будь это классический подростковый «закидон», то мой сын уже наверняка дал бы о себе знать. Не в его характере пропадать невесть куда без предупреждения. — Я должна была вызвать такси, — угрюмо замечает женщина по ту сторону трубки. На горизонте Огай видит дорожную службу, не слишком дружелюбно машущую полосатой палочкой. — Не вздумай себя винить, — мужчина включает «аварийку» и послушно съезжает на обочину к полицейской машине. — Я перезвоню.       Стекло опускается с той же неспешностью, с которой полицейский идет к машине Огая, и тот злится. Скорее даже на себя за то, что вот так просто позволил задержаться телефонным разговором. Из «карманного» отсека в дверце достаёт все необходимые документы для проверки и, между тем, закладывая в них крупную купюру из своего портмоне, который затем перемещается обратно во внутренний карман пальто. — Добрый день, уважаемый нарушитель, — говорит коп грузного сложения, поправляя головной убор и прокашливаясь. — Ездим без ремня и разговариваем по телефону, значит. Мне думалось, все богатые уже перешли на гарнитуру, — он усмехается, и от его небритого рта зловонно несёт сырным соусом. Мори жалеет, что опустил стекло полностью и тем самым позволил данному индивиду облокотиться на дверь. — Проверьте документы, офицер. Вы убедитесь, что правила не были нарушены, — сдержанно утверждает Огай и протягивает заранее подготовленные бумаги.       Мужчина средних лет выпрямляется и берет из рук Огая предложенные документы. Купюра почти выпала из них на асфальт, благо полицейский успел схватить её и прижать к собственному пивному животу. Мори казалось, что от данной сцены у него дернулся глаз, тогда как его лицо не показало никаких эмоций. Длительные годы выдержки и тренировок прочими мерзостными визуальными представлениями запечатали все его эмоциональные реакции где-то под ледяным мрамором аристократичного лица, время на котором отражалось исключительно в гармоничных морщинах под глазами. Мори был именно тем случаем, когда время щадило человека. Вероятно потому, что он стал ей достойным соперником, способным обогнать и обыграть судьбу. И та его признала.       Офицер загрёб купюру в нагрудный карман служебной куртки, вернул документы и вновь поправил фуражку, из-под которой выбивались седые сального вида рваные пряди волос. — Счастливого пути.                            Офис Федерального Бюро Расследований встретил Ленд Ровер серостью недавно окрашенных стен и запахом моторного масла. Огай вышел из теплого салона, поёжившись, и глянул в сторону от парковки на красный «фордовский» пикап.       «Столько лет прошло, а машину сменить так и не удосужился» — подумал мужчина, заметив внутри себя отголоски шальной ностальгии. Он окинул взглядом всю парковку вновь и направился в сторону копающегося под капотом служебной машины юноши. — Молодой человек, — вежливо обратился Огай к нему и дождался, пока увидит лицо парня, испачканное в саже и масле. — Подскажите, пожалуйста, у вашего босса скоро обед?       Юноша почесал веснушчатый нос, оставив на нем новые тёмные следы, и посмотрел в строгие глаза Мори. — Если вам нужно знать, можете пойти и спросить у других стажёров непосредственно в офисе. А вообще, такую информацию не принято распространять безымянным личностям с потенциально корыстными целями.       Огай даже несколько опешил от такого решительного ответа. Он привык к юношеской язвительности своего сына, но, получая подобное со стороны иных молодых людей, истинно удивлялся. — И давно Фукудзава набирает в стажёры таких резких? — с легкой улыбкой спросил он. — Можешь не беспокоиться, парень, я без «корыстных целей». Просто скажи: он как всегда выходит из участка в двенадцать двадцать и едет в ВитПит?       Рыжие брови юноши вскинулись вверх и тот смекнул, что дело лишь в старом знакомстве. — Верно. Можете подождать его у пикапа, он должен выйти с минуты на минуту.       Дверь отворилась и из неё, опираясь на деревянную лакированную трость, вышел седовласый высокий мужчина. Мори, кивнув мальчишке, копошащемся в автомобиле в знак благодарности, направился навстречу старому другу. — Отыгрываешься на юнцах за свою неудачную молодость? Помнится, до того, как ты выпустился из стажёров, тебе едва ли не каждый день приходилось копаться в служебных тачках.       Фукудзава остановился и с немалым удивлением уставился на Огая, сердито сдвинув густые меловые брови. Взгляд его строго прошёлся по грациозному стану Мори в чёрном облачении и остановился на вишне в уставших орбитах глаз. В мыслях Юкичи отметил, что возраст обошёлся с бывшим врачом гладко. Детектив похлопал по карманам джинсовой куртки и достал пачку оранжевого Честерфилда, зубами вытягивая сигарету и поднося к той пламя бензиновой зажигалки. — А ты, как прежде, предпочитаешь личные встречи звонкам, а предупреждениям — внезапные появления, как черт из табакерки, — выдыхая дым, отвечает Фукудзава и убирает в нагрудный карман свою зажигалку. Мори предположил, что тот вышел на работу в выходной день, судя по неформальному одеянию старого знакомого, образ которого ему больше напоминал вид старого, больного хромого пса, стоящего на посту вплоть до своего смертного часа. — Слишком грубо, дружище. — Никогда мы друзьями не были. — Прокатишься со мной до своей любимой забегаловки? Угощаю. — Если ты угощаешь, то хочешь нагрузить грязной работёнкой.       Мори сощурился, глядя на отросшие волосы следователя перед собой. Не так он себе представлял старого Фукудзаву.       Из кармана он нажал на кнопку ключа от машины, и Ленд Ровер издал характерный звук отключения блокировки дверей. Бывший врач кивком головы указал на свою машину. — Ты прав, дело есть. Ну так ты не откажешься же от беседы под стопочку ягермейстера?       Юкичи поглядел на знакомое лицо и удивился, что с годами ехидства этих глаз не поубавилось ни на йоту. Он тяжело вздохнул, сделал последнюю затяжку и, выдыхая дым, ответил: — А мне казалось, день начинался хороший. Чёрт с тобой, поехали.       Скрывающийся под капотом служебного автомобиля, Чуя выпрямился и, вытирая пот со лба тряпичной перчаткой, грозно посмотрел вслед удаляющемуся чёрному внедорожнику.