Клич пересмешника

За много лет до основных событий.       Отчего-то в их комнате всегда было очень влажно. Влажно и холодно. Влага конденсировалась на клеёнке, постеленной на матрасы — один на пятерых. Они ложились на этот матрас, сворачиваясь калачиком, подгибая заледеневшие ножки под себя. Старшие уступали младшим, поэтому сидели рядом с матрасами на голом бетоне. Так делал и Ода.       Осаму ничего не снилось. Он лежал, как будто в сугробе — мягком, как облако, и ледяном, как жидкий азот. В момент, когда с потолка на его нос упала капля, он крупно вздрогнул и разомкнул глаза. Детские глазёнки судорожно метались в полумраке их общей комнаты, выискивая намёк на опасность. — Всё в порядке, это просто капля.        Он повернул голову на звук чужого шепота и встретился взглядом с Одасаку. Тот был старше его на четыре года и умнее, как думалось Осаму, на целую жизнь. В тот период жизни он на самом деле так думал.       Ода протянул к лицу Дазая руку и большим пальцем стёр влагу с его маленького носика. Осаму засмотрелся на лёгкую, такую добрую улыбку на лице друга. Ему сразу стало спокойнее, словно он и не находился на холодном старом матрасе в стылой комнате с еще двумя десятками детей, мёрзнущих и голодных. Таких, как он. От мала до велика. — Поспи еще, Осаму.       Осаму тихонько приподнялся и развернулся, чтобы через минуту уже полусидя положить голову на плечо Оды. Тот не был против: он снял рубашку, оставаясь в одной изношенной футболке, и накрыл ею тело мальчишки. — Одасаку, — прошептал Осаму где-то у него под ухом. — Ну чего? — А здесь твои бабочки могли бы вылупиться?       Вчера Сакуноске рассказал Дазаю, что до того, как он попал сюда, его родители на день рождения подарили ему живых бабочек. Точнее, их коконы. Дазай слушал так внимательно, что картина прямо-таки вырисовывалась в его голове: сначала делаешь из нитки петельку, аккуратно затягиваешь ее вокруг хвостика кокона, делаешь три узла… Затем поднимаешь и вешаешь на перекладину во влажном месте, плотно-плотно привязывая кокон к палке «вверх тормашками». Выражение «вверх тормашками» тогда вызвало у мальчишки смех, и потом он еще час донимал старшего вопросом — что же такое тормашки?       Ода вздохнул, прежде чем задумчиво ответить. — Думаю, здесь для них было бы слишком холодно. — Понятно… — он шмыгнул носом и маленьким кулачком вытер подтекающие сопли.       Когда Ода рассказывал что-то Осаму, то все страхи исчезали. Он больше не боялся прихода страшных амбалов, которые кричали на них и поколачивали, если кто-то из детей начинал плакать. Не боялся темноты и двигающихся теней под железной дверью. Боялся только одного: что в один день его и Одасаку разлучат. Ведь с ним он может говорить о чём угодно: о бабочках, о Луне, о горах… И Сакуноске никогда не будет на него кричать…       Осаму спит на его плече без задней мысли. Даже треск мигающей отвратительно-желтым цветом лампы его не тревожит. Он проваливается в тягучую дрёму, из которой его вырывает, как крючок из губы рыбы, заглотившей наживку, тяжелый и громкий скрежет открывающейся металлической двери. Опять… Вздох.       Он снова мгновенно открывает глаза и видит бетонные стены и матрас посередине комнаты, на котором лежит девушка, подогнув ноги. На секунду Осаму теряет возможность дышать: он еще спит? Или он проснулся? Реальность раздвоилась, чувство дежавю отвратительно смешалась со страхом, нет, паникой внутри его груди, образуя гремучую едкую смесь, которая клокотала и разрывала его лёгкие и трахею изнутри, и он не мог дышать. Словно внутри взрывается вакуум, не позволяя дыханию выровняться. Рваные хрипы, словно влажный кашель, вырывались у него непроизвольно, а в глазах всё размывалось и щипало. Весь пережитый страх вновь прорвался зловонным гноем где-то в его голове, в самой глубине мозга, и разлился по всему черепу.       Голос Сьюзан потонул в звуке его ревущего болезненного крика.

***

— Теперь ты объясни мне, на кой ляд мне ввязываться и помогать тебе? — Фукудзава указал на мужчину напротив сигаретой, которую крутил в пальцах, пока слушал того. — Прошли всего сутки. Это не так много. — Он не пришел на сеанс к психиатру вчера.       Акцент был поставлен и не требовал пояснений. Мори посчитал достаточным лишь упоминание сего факта, поскольку предысторию Юкичи знает достаточно хорошо. Сам вёл расследование. — Пока ничего сверх-страшного не случилось, ты прав, это несерьёзно для ФБР. Однако я знаю, что у тебя есть подвязки в окружном департаменте. Просто расшевели их.       Седовласый детектив медленно постукивал фильтром сигареты о стол, пока обдумывал услышанное. — Допустим, — он посмотрел глаза в глаза Огаю. — А что ты можешь предложить взамен?       Мори хорошо знал Фукудзаву, и тот его не хуже: много лет работы в отделе уголовных расследований, из которого один впоследствии ушел, а другой — возглавил.       Судмедэкспертиза отдела процветала при Огае. Это было и остаётся его главным козырем. — Вопрос не в том, что я предложу, а в том, какой ценник ты выдвинешь, — дело было не в деньгах, Мори знал. Если дела касался Фукудзава, то о материальной составляющей речь шла всегда в последнюю очередь.       Фукудзава потупил взгяд в стол перед собой, перестав стучать сигаретой. Мори знал наверняка, что тот сейчас обдумывал план дальнейших действий, а, значит, решение принято. Своё он точно получит, осталось выслушать детектива. — В таком случае… — выпив стопку ягермейстера и едва заметно скривив губы, он продолжил. — Нам понадобится твоя неофициальная консультация в парочке запутанных дел. — Парочке? — Пять. Пять дел. Несколько трупов, среди них: темнокожий дед, покромсанный на лоскуты; наркоман-педофил со сгнившими глазами и явными следами пыток, пара пожилых леди, сшитых заживо, и так далее. Всё, как ты любишь. Не все из них в хорошем состоянии, но большинство. — Ммм, — пожалуй, довольная улыбка была не к месту.       Фукудзава всегда ненавидел эту манеру врача — делать удовлетворённый вид в разговоре о работе с трупами. Его до скрежета зубов раздражало видеть увлечённость в лице Мори, когда тому передавали тела или, еще чего хуже, останки. По молодости, хотелось выбить из него всю эту неадекватную шелуху из головы, чтобы вёл себя, как нормальный человек. Только вот проблема была в том, что именно этот псих с горящими глазами мог предоставить следствию те сведения, которые решали исход дела в пользу ФБР. Никто из его коллег не мог блеснуть такими знаниями и ловкостью в работе с телами: почему-то только у этого безумца получалось выстроить всю картину целиком и в деталях, лишь взглянув на тело. Иногда Юкичи казалось, что Мори сам труп, и что тлетворно-сладкий, приторный запах распространяется именно от него. Что внутри гниёт, как и всё, что приходится исследовать судмедам. Но умом понимал, что это бредни, да и Огай был слишком педантичен для того, чтобы допустить хотя бы малейший намёк на неприятный запах от себя.       Жутко было всем в сотрудничестве с ним, но эффективность ценилась больше.       Работа их двоих в штабе произвела такой фурор, что на них делали ставки. — Так, значит, воссоединение легендарного дуо? — шутливо спросил Огай.        «Года идут, а он всё так же меня раздражает» — думал Фукудзава. В то же время Мори подметил, что его ирония все еще действовала на напарника. — Ты меня слушал? Я сказал неофициально, — забавно. Словно и не прошло десятка с лишним лет. — Расскажешь по дороге? — Расскажу по дороге.

***

      Им повезло, что в момент, когда паника заполонила разум Дазая, Чуи не было в доме. Иначе…никто не знал, что могло бы быть.       Голос у Сьюзан был противно-высоким, но то, как она говорила, помогло Осаму прийти в себя. Когда он осознал, что на его щеках слёзы, стало жутко стыдно, и он поспешил вытереть их о согнутые колени. Руки все еще были связаны.       Но Сьюзан, кажется, нисколько не была раздражена. Он даже не смог разглядеть в ее серых глазах намёка на высокомерие. Кажется, то, что он видел в ее лице, принято называть сочувствием, и это больно резануло по гордости. Чтобы его жалела женщина? Чего еще придумать, чтобы упасть в собственных глазах.       Она говорила об отвлечённых вещах. Хотела успокоить так: когда погружаешься в другие темы, временно забываешь о том, что с тобой сейчас. Эдакое бегство от реальности, иллюзия для воспалённого сознания. Моральное истощение Осаму было таково, что он не был в силах ей возразить, и потому молча слушал. — Когда мама поняла, что испорченной едой пахнет из комнаты братьев, она решила проверить каждый дюйм их комнаты. Они додумались спрятать под подушки те пироги, которые папа пёк неделю назад.       Губы ее растянулись в горькой, но счастливой улыбке. Кажется, воспоминания о старой жизни трогали ее душу по сей день. Дазай хотел отпустить комментарий о детской глупости ее братьев, но вовремя осёкся. Не самая лучшая идея — конфликтовать с единственным человеком, который мог бы помочь в побеге из этого места.       В голову его пришла мысль. — Расскажи еще что-нибудь, — прошептал он, глядя куда-то в потолок. Он готов купиться на самообман в виде отвлечения. Он хочет подумать о чём-то глупом, повседневном. И она ему поможет. А пока будет говорить о себе и своей заурядной жизни, идеально подходящей к «повседневному», то невольно сблизится с ним.       Такова психология человека. — Тебе правда интересно? — удивление с примесью смущения тронули её худое лицо. — Неизвестно, сколько еще нам торчать тут. Меня так вообще этот подонок наверняка скоро убьёт.       Полсон поморщилась и пожала плечами. Она сама думала об этом, но заводить разговор не хотела. Да и что говорить? «Скорее всего, Чуя убьёт тебя со дня на день». Ужасно, думала она. — Я окончила музыкальную школу… Она совсем небольшая, и ребят там учится немного. Ее даже хотели расформировать. Но потом ввели государственную акцию для малоимущих семей, чтобы дети начальных классов могли обучаться музыке бесплатно. Меня взяли преподавателем.       По какой-то неясной причине она замолчала. Пауза длилась с минуту, пока девушка не подняла взор на парня и встретилась с ним взглядом. Глаза его выглядели измучено-безразличными, но он сказал «Продолжай». Непривычная уверенность вселилась в нее, и она заговорила снова.       Осаму никогда не посещал музыкальной школы, но владел навыком игры на пианино. Спасибо Мори. Пожалуй, только этому занятию он был готов посвящать часы личного времени, обучая Осаму. В остальном отец был скуп и немногословен. Признаться, Дазай до сих пор испытывает странное чувство, называя того отцом. Как будто камень застревал в его горле, когда он произносил это слово — неправильное ни в своей окраске, ни в действительности. — Я преподавала сольфеджио. Любила музыку всей душой, хотела после школы поступать в консерваторию…       Так вот, в чем дело. — Мне нравилось преподавать. Многие не любят сольфеджио. На самом деле, мне кажется, дело в том, что большинство не могут его правильно преподать, а из-за этого дети неправильно понимают. И, как снежный ком, из поколения в поколение музыканты передают ненависть к сольфеджио. — На самом деле, сольфеджио нудная и сложная дисциплина. Дело даже не в подаче материала, а в его сути. — Ты тоже играл? — Да, фортепиано. — Здорово… Я хотела пойти на скрипку, — в этот момент Дазай подумал, что этот инструмент идеально бы ей подошел по голосу. Какая-то истеричная манера была в нём, хотя в самой Сьюзан не было никакой истерики. Или, быть может, Осаму пока ее не разглядел в характере девушки. Он никогда не любил скрипку. — Но почему-то играю на флейте.       Забавно. Почему-то данный факт насмешил юношу. Но он этого не покажет. Флейта, как инструмент, шла девушке. — Мне нравилось учить детей. Они все разные, им по-разному даётся материал… Как будто, обучая их, я под каждого мастерила индивидуальный ключ, как под замочную скважину их характера и интеллекта. — Мне кажется, у детей нет характера. Они все активные, орущие и плаксивые гномы. — Ошибаешься. Например, была в моём классе девочка. Действительно активная, бойкая девица, как говорится, палец в пот не клади — откусит, — она снова улыбалась. Подумать только, в ней вообще есть хотя бы толика обыкновенной человеческой злобы или цинизма, думал Дазай. — А была ей полная противоположность. Мальчик один, Эрик. Скромный, покладистый… Как он сейчас? — снова ее настроение переменилось грустью, что уже напоминало какую-то глупую подростковую натуру. Но такова была она, и дело было не в какой-то пубертатной глупости. В самом деле, любое ее воспоминание, даже самое счастливое, здесь искажалось неимоверно острой тоской. Все равно что в пещере. Только эхо и вторит твоей мольбе. — А что с Эриком? — Он… — Сьюзан как будто забывала, о чём говорила только что. Немудрено: целых семь месяцев она была здесь одна. — Он подвергся насилию… Я знаю, что его старший брат… Боже, я не могу.       Глаза ее заблестели каким-то больным отчаянием и грустью и она прижала тонкую ладонь к лицу. Осаму удивило, насколько она честна по отношению к себе: действительно любить детей и работать с ними может далеко не каждый. И сейчас, когда она плакала из-за мысли о бедном мальчике Эрике, он думал, смог бы он так же плакать о ком-то, кого смертельно бы жалел.       Наверняка нет. Он не любил никого, и никто не любил его. — Давай сменим тему… Это меня слишком беспокоит, я не могу долго думать об этом. — Хорошо, — снова Осаму удивился ей. Прямота, но не грубая. Щадящая честность.       Сьюзан, думалось ему, не может сказать ни единого матерного слова, ни грубого выражения, ни даже кинуть злобного взгляда на простого человека. Грёбаная святоша. Такие обычно сидят на последних партах в школе, подвергаются издевательствам в коллективе, и возвращаются домой к безумной верующей семейке после сотни подготовительных курсов и дополнительных занятий. По воскресеньям ходят в церковь и считают, что «нельзя отвечать на зло злом». Дазай ненавидел таких. Но честность Полсон уважал. — Ты знаешь что-нибудь про стокгольмский синдром? — Когда заложники привязываются к собственным мучителям? Знаю. И нет, Осаму, предвосхищая твои возможные вопросы, я далека от этого. Каждый день я только и думаю о том, чтобы сбежать. И чтобы наказание по закону настигло его. Ненависть…является грехом. Но спустя столько времени я больше готова принять то, что я грешна, возненавидев Чую, чем то, что я должна его любить, как ближнего своего. Я не могу больше ему сочувствовать.       Тишина воцарилась вновь, и они оба инстинктивно прислушались к ней, пытаясь выцепить слухом того, кого оба боялись и ненавидели. К счастью обоих, наверху, в доме, была тишина. — Я пытаюсь не отчаиваться. Верю в то, что, рано или поздно, я покину это место. И, кажется, бог меня слышит… Вдвоём мы обязательно что-нибудь придумаем, — заглядывая в глаза Осаму, она улыбнулась.       Сам же Дазай думал, что, если господь и послал его сюда, то это, определённо, лишь ужасный знак о том, что всё хуже некуда. Особенно, если ближайшую неделю его не найдут — он уверен, Мори впряжётся. Остаётся надеяться, что полиция справится достойно.       Главное, чтобы когда его нашли, он еще не был бесчувственным холодным телом.