Супружеская терапия

— Это по-прежнему так? Ты всё ещё считаешь, что Дин — лучшее, что с тобой случалось? Кастиэль, в принципе, подозревал, что Бальтазар задаст этот вопрос — хотя не то чтобы жаждал на него ответить. Он облизнул губы и замялся; будь они с Дином вдвоём, он бы сразу ответил, но при ком-то другом… — Я… ну… да. — И ты думаешь, что никто другой не смог бы сделать тебя счастливее, чем Дин? Ответ Кастиэль знал с самого начала их отношений. — Нет. Но у нас ведь никогда и не было проблемы из-за романтического или сексуального интереса к кому-то другому. — Хм… Знаю. — Почему Бальтазар так пристально на него посмотрел? Жутковато. Кастиэль поспешно отвёл взгляд; он был неплох в игре в гляделки, но это был не тот случай. — Дин… ты на протяжении всего вашего брака продолжал думать, что недостаточно хорош для Кастиэля? Воспоминания о предложении оказались для Дина самыми эмоциональными из всех, какими они делились с Бальтазаром. Он так старался сделать тот вечер идеальным; а потом они всю ночь провели без сна, обнимаясь, обжимаясь и просто молча лёжа и глядя на кольцо Каса. Да, всё прошло идеально. Бальтазар начал задавать вопросы, и Дин посмотрел на замявшегося Каса. Это было для него обычно — запинаться или отвечать нерешительно, хотя Дин и был бы рад, если бы Кас ответил сходу. Есть ли вопрос, над которым Кас не стал бы раздумывать? Дин отвёл взгляд, а Бальтазар уже обращался к нему. И это несмотря на чуть ли пятиминутную индивидуальную сессию в начале сеанса! — Да, я и сейчас так думаю. — Почему? Дин ещё немножко сильнее возненавидел Бальтазара. Сглотнув, он заглянул в синие глаза Каса. Он не знал, как долго смотрел в них, но в какой-то момент всё же медленно отвёл взгляд. — Кас всегда был рядом, — сказал он. Бальтазар ответил вопросительным взглядом. — Рядом. Он не уходил, когда было трудно или возникали проблемы. Был рядом, когда я валялся на полу или разносил всё к чертям, когда мне было плохо, когда сбивал костяшки до крови. Был рядом, когда я не мог спать или когда… кошмары становились слишком жёсткими, когда я не мог проснуться сам. Кас оставался со мной. Любой другой давно бы ушёл, потому что меня стало слишком тяжело выносить, любой бы сбежал, а Кас был рядом. Всё время. Никогда меня не покидал. Я возвращался домой избитый, а он просто целовал меня и, ни слова не говоря, шёл за аптечкой. В его глазах всегда была только любовь, доверие и обещание всегда оставаться рядом. Знаю, со мной бывало непросто, порой я сам себя ненавидел, и не только я, но не Кас. Он — никогда. Он всегда смотрел на меня как на самую большую ценность в мире и дарил мне столько любви, что я всё ждал, когда же он во мне разочаруется, но этого не произошло. Не помню, чтобы он когда-нибудь смотрел на меня иначе. Знаю, звучит попсово, и это не в моём стиле, но когда я терял веру в себя или в добро, то Кас просто брал всё на себя, пока я не мог. Я ненавидел себя, а он лишь больше меня любил. — Дин не смотрел ни на Каса, ни на Бальтазара, уставившись на постер «Титаника». Он знал, что вот-вот заплачет, но не знал, знал ли Кас о том, что он сейчас сказал. — Как же я могу быть достаточно хорош для Каса? — тихо спросил он. Кастиэль понятия не имел, с чего Дин решил, что недостаточно для него хорош. Это было совсем не так. Он заглянул в его зелёные глаза и смотрел в них, пока Дин не отвёл взгляда; сам Кастиэль и после этого не отвернулся. — Дин… — тихо произнёс он, когда тот, договорив, отвёл взгляд, явно сдерживая слёзы. — Ты всегда был достаточно хорош для меня. Ты лучшее, что со мной могло случиться, — повторил он, ощущая, как сердце всё не может решиться: пропустить удар или забиться чаще. До чего же приятно было слышать слова Дина, какими бы грустными они ни были. — Ты никогда мне раньше этого не говорил. Конечно, мельком Дин упоминал, что недостаточно хорош для него, например, рассказывая о том, как просил у Чака разрешения сделать предложение. Бывали и другие моменты, когда он принижал себя, но Кастиэль всегда резко выражал своё несогласие и пытался быть с Дином теплее, проявлять заботу и нежность, как если бы они только что влюбились друг в друга, обнимал его, выражал поддержку. — Ты никогда не разочаровывал меня, Дин. И я всегда любил тебя, что бы ты ни сделал или не сделал. И ты всегда был достаточно хорош для меня. Лучше… лучше всего, чего можно было ожидать. И ты тоже всегда был рядом, не только я. Всегда поддерживал меня во всём, даже если это означало, что мы всю ночь просидим за конспектами. Ты срывался с работы, если начиналась сильная гроза, чтобы быть рядом со мной. Никогда не жаловался, когда я приносил домой раненое животное и нам среди ночи приходилось ехать к ветеринару. Со мной было ничуть не проще, Дин. — Кастиэль опустил ладонь на плечо Дина. — Кас, как ты можешь сравнивать? — Дин повернулся к мужу и заглянул в его глаза. — Ты принёс домой раненое животное, а я, когда Сэм попал в больницу, разнёс полдома. — Ну, это, конечно, было преувеличение, но в стене до сих пор оставалась вмятина. В тот раз Дин снёс дверь с петель, а потом рухнул Касу в объятия и зарыдал. — Конечно, со мной было труднее! Ты всегда был уравновешен и терпелив, а я… эти постоянные срывы… Но стоило мне шарахнуть по двери, как ты попросту приносил бинт. Не кричал, понимал, что это ни к чему не приведёт, а просто ждал… позволял мне сорваться, не обижаясь, не злясь, не осуждая. И когда я потом смотрел в твои глаза… я видел, что ты всё ещё меня любишь. Когда я приходил домой пьяным или избитым, ты просто заботился обо мне, не спрашивая, что случилось. — Наверное, Кас знал, что Дин рано или поздно расскажет. — Ты никогда на меня не давил. Ни разу. — В груди Дина клокотал шторм, и он не представлял, как его усмирить. — Ты преувеличиваешь. Ну, разбил ты одну вазу, и да, ладно, у нас вмятина в стене, но ты был эмоционально измотан, с тобой столько всего случилось — кто бы это выдержал? — вскинулся Кастиэль. Он тоже развернулся к Дину и заглянул в его зелёные глаза, в которые каждый раз влюблялся заново — каждый чёртов раз. — Только то, что я вёл себя сдержаннее, не значит, что со мной было просто. И то, что я всегда молчал, пока не становилось совсем уж туго, тоже вряд ли было для тебя просто. — Кастиэль предпочитал изливать душу Пайпер, а не людям. — И я никогда не переставал тебя любить, Дин. Неважно, был ли ты пьян, избит или молотил кулаками по дверям или стенам. Ты всегда оставался самым важным в моей жизни, а остальное значения не имело. Так ли уж сложно должно было быть поставить Дина на первое место, а состояние квартиры — на второе? Дин был важен, остальное — нет. — Вазу? ОДНУ вазу? Кас, я сломал две двери и чуть не проломил чёртову стену, грёбаная ваза была только десертом. — К счастью, она не была ни дорогой, ни эмоционально значимой. Просто идиотская ваза, попавшаяся под руку. — И ты не просто… молчал. Я был дерьмом и ненавижу то, что вместо того, чтобы поговорить со мной, тебе приходилось рассказывать всё кошке! Ненавижу. Но ты ведь никогда и не был для меня проблемой. Мне не приходилось переживать, что ты придёшь домой избитым или сам себе навредишь. Когда у тебя были трудности, ты шёл домой, обнимал меня, и мы в сотый раз смотрели «Рапунцель». — Для Дина это было своего рода наказанием. Которое он заслужил. Дин провёл рукой по волосам. Он был выбит из колеи и расстроен как никогда. — Ну а гроза… Я же знал, что ты её боишься, и должен был тебе как-то отплатить за всё то, что ты для меня делал… — Дину пришлось как следует взять себя в руки, чтобы не вскочить и не выбежать из комнаты. — И не пускать же тебя одного ехать ночью к ветеринару? Я же знал, что ты всё равно поедешь, если я откажусь. Ты ведь всегда любил животных. Мы подлатали, наверное, сотню. — Хорошо ещё, что не оставили всех у себя. Только Пайпер. Иначе пришлось бы покупать дом. Дин, облизнув губы, уставился на свои руки и снова попытался сдержать слёзы. — Я с самого начала знал, что буду недостаточно для тебя хорош, ты ведь всегда был таким… невинным, и милым, и таким понимающим. Ещё в школе ты никогда меня не осуждал и не обращал внимания на то, что болтали. И смотрел на меня, как никто другой. И мне уже тогда хотелось только… никогда тебя не разочаровывать. Но, кажется, я делал это постоянно. — Кас всегда был идеален. Конечно, иногда они ссорились, и у Каса были свои причуды, но их было не сравнить с вмятинами из-под кулаков Дина на стене. Дин снова посмотрел на мужа. Он знал, что никогда не найдёт кого-то такого, как Кас; знал, что и не хочет кого-то другого находить. Кас или никто, и так было всегда; а сейчас он мог Каса потерять. — Я никогда не говорил тебе этого, потому что боялся, что ты и сам это всё понимаешь, пусть и говоришь, что это не так. Не хотел тебя потерять… — Дин впервые озвучил то, что было у него на уме давно. Кас уйдёт, поняв, что Дин не такой стойкий, каким всегда казался. — Прекрати говорить это, Дин! Ты всегда был для меня достаточно хорош, ты никогда меня не разочаровывал! Я всегда был с тобой счастлив, я гордился тем, что ты мой муж, и это не изменилось! — Кастиэлю было невыносимо видеть Дина таким… сломленным. — Если бы ты мне когда-нибудь сказал, что так думаешь, я бы стукнул тебя по макушке и назвал идиотом, а потом мы на много часов завалились бы в кровать. Не ради секса; ради объятий. Кастиэль поверить не мог, что Дину в голову взбрели такие глупости. Конечно, он знал, что у Дина есть свои эмоциональные проблемы, но такими уж были они оба: говорили о своих трудностях только тогда, когда было совсем невмоготу или в ответ на прямой вопрос. Кастиэль заедал проблемы, Дин выплёскивал их наружу — лупил по стенам или ввязывался в пьяные драки. — Я никогда в тебе не разочаровывался… просто переживал за тебя и боялся, что когда-нибудь… что когда-нибудь ты не вернёшься или больше не заговоришь со мной… Кастиэль был готов дать Дину столько времени, сколько ему было нужно, но он и правда боялся за своего друга, своего мужа; боялся, что тот не поговорит с ним, сломленный в душе. — Тебе так часто приходилось заботиться обо мне. И тогда, когда это случилось с Сэмом, и потом, с мамой, и каждый раз я срывался и ломал что-нибудь, а ты даже не жаловался. А я? Лишь устраивал пьяные выходки, и всё равно ты любил меня, а теперь говоришь, что я для тебя достаточно хорош? Я никогда не буду хорош настолько! — Ведь настанет очередная катастрофа, и Дин снова сорвётся. — Я… знаю, Дин, но… — Это не имело значения. Ни двери, ни стены не имели значения, как и всё, на что Дин обрушивал свой гнев. Наверное, первые пару раз Кастиэлю было немного боязно, но он понял, что Дин лишь злится на себя и на весь мир. Ему нужна была забота Кастиэля, и тот был готов её проявить. Как проявлял её и тогда, когда Дин был в порядке. — Ты же тоже переживал за меня, зная, что я полезу в любую опасную дыру, если нужно будет спасти животное. — Он побывал во многих тёмных переулках, и чистая удача, что он ни разу не угодил в беду. Но, кажется, все его слова были как о стенку горох: Дина он по-прежнему не убедил. — Я всё равно любил тебя, что бы ни случилось. Кастиэль сказал бы, что любит Дина и сейчас, если бы не боялся, что тот не ответит взаимностью. — Мне нужно выйти. — Дин поднялся и ретировался, как делал часто. Он сбежал вниз по лестнице и вылетел из здания, словно за ним черти гнались. Только выйдя на улицу, он осознал, что Бальтазар всё это время молча сидел перед ними. Слёзы уже начали сбегать по щекам. Громко выругавшись, Дин завернул в какой-то глухой тупик, прижался спиной к стене и вытер их. Он годы держал всё в себе, а теперь из-за идиотских вопросов Бальтазара всё вышло наружу. Кас всегда был хорош, он был мягким и любящим, заботливым, даже когда Дин выходил из себя. И Кас любил его всё это время. Дин провёл руками по волосам и прикрыл глаза, чувствуя, как слёзы всё-таки стекают по щекам. — Но ты… Дин… Кастиэль знал, что Дин порой вот так сбегает. Такое уже случалось. Всё-таки они долго пробыли вместе. Коротко покосившись на Бальтазара — тот странно на него смотрел, — он набросил плащ и поспешил к выходу. Дина нигде не было видно, и Кастиэль, чтобы не ждать лифта, бросился к лестнице, изо всех сил стараясь не споткнуться. Он успел увидеть, как Дин вышел наружу, но, вылетев вслед за ним, опять не нашёл его. Импала стояла на прежнем месте, значит, и Дин был где-то неподалёку. Кастиэль огляделся. Дин несколько раз впечатал кулак в твёрдую бетонную стену, выплёскивая ненависть к себе и пытаясь взять себя в руки. Вскоре на костяшках выступила кровь, но серьёзно руку он не повредил. Глупо было сбегать, тем более что от чувств не убежишь: у них было раздражающее свойство всегда снова догонять. Дин был на грани, а такое случалось, только если происходило что-то из ряда вон. Тот несчастный случай с Сэмом; тот пожар, в который попали родители; тот раз, когда они с Касом решили развестись.