Яждядь

– Господи! За что мне это? Эту молитву я повторяю по десять раз на дню. А знаете почему? Потому что она полностью отражает мою жизнь. Я реально не понимаю, почему вокруг меня этот трындец и за что меня этим всем покарали. А начинается всё, как обычно, утром… – Максим, не храпи! Не храпи, говорю. Максимка… Я писать. Максим, не храпи! Максим, я у тебя полежу немножко. Дай одеялку. Максимка, мне подушки мало. Дай подушку! И вот я уже лежу на пустой кровати, а рядом со мной громко поёт песни маленькое чудовище. На моей подушке и укрытое моим одеялом. – Господи! За что мне это? – вздыхаю я и иду умываться. Мы с чудовищем по имени Антоха встаём первые. За нами из комнаты, сладко потягиваясь, выползает Мартин, и сразу идёт к своей миске. – Скоро кашка будет? – спрашивает меня маленький монстрик. – Мы с Мартюшей хотим кашку. – Я вам что, мамка? – хмуро бурчу я, с тоской глядя на остывающий кофе. – Ладно… Сейчас Максимка всем каши наварит. На запах каши выползает Женька и подслеповато щурит и без того узкие глаза. – Очки мои не видел? – спрашивает он и, пока мелкий засранец занят тем, что пытается отнять у Мартина кусок засохшего хлеба под столом, быстро целует меня в нос. – Вспомни, когда последний раз ты их видел, – включаю я детектива. – Правильнее сказать: что я последний раз в них видел, – усмехается Женька и нежно шлёпает меня по заду. – Вот именно, – я на всякий случай отхожу от него подальше, чтобы не вызвать лишние воспоминания. – Значит, они либо у тебя около тумбочки, либо…в кармане треников. По-моему, их ты снял сразу после того, как… Но договорить я не успею. Мелкий террорист громко орёт, выскакивая из-под стола, дёргая на себя край клеёнки, которой накрыт стол. Вместе с ней вниз летит чашка с чаем, блюдце с бутербродом, а из перевёрнутой тарелки на пол начинает медленно капать каша. – Господи, за что мне это? – вздыхаю я, наблюдая, как радостный Мартин быстро проглатывает кусок колбасы с бутерброда и лижет кашу с пола. – Зато я у него хлеб отобрал, – Антоха вытягивает ручку и, разжав кулак, показывает мне кусок заплесневелого хлеба. В течение дня моя молитва постепенно трансформируется. Сначала в «твою ж налево». Это нормальная реакция на машинку, попавшую мне под ноги, пока я тащу шланг в бочку. Потом в интеллектуальное «Ёперный театр!», когда босой ногой я наступаю на брошенный в траве пластиковый пистолет. И в довершение я визжу как бабка на базаре, когда в туалете босой же ногой наступаю на кусок холодного и липкого слайма. – Я его когда-нибудь убью… – говорю я, и иду готовить обед. Знаете, какие слова вызывают во мне страх? Не поверите… – Я тебе буду помогать… – говорит монстрик, и усаживается рядом со мной за стол. – Дай мне морковку. Я протягиваю ему кусок недотёртой моркови, но он падает на пол. К нему тут же бросается Мартин, который, как настоящий охотник, всё это время сидит под столом в ожидании добычи. – Мартин! Отдай! – орёт чудовище и лезет под стол. В результате я режу лук, вытирая слезы, и слушаю звуки драки под столом. – Дай картошечку. Я буду помогать тебе её резать. Нож для бутербродов абсолютно тупой, но картошку он режет хорошо. Вернее, как режет. Скорее рубит. И знаете, что с этими обрубками делает мелкий? Он их ест. На этот раз с Мартином у них идиллия. Антоха охотно делится с собакеном кусками сырой картошки, и суп я довариваю под громкое чавканье обоих. Всё… Остаётся добавить зелени, которую я заранее нарезал, и борщ готов. – Я тебе там травки нарвал в суп, – сообщает довольный Антоха, и это меня настораживает. – Главное, чтобы там не было борщевика, – хлопает меня по плечу Женька, проходящий мимо с косилкой, – всё остальное мы переварим. – Смейся… – ворчу я, – сейчас он тебе помогать будет, – и иду на кухню. Убрав с разделочной доски пару ромашек, несколько стебельков травы и небольшой камешек, я кидаю зелень и чеснок в почти готовый борщ и смотрю на часы. До обеда ещё есть время, и я собираюсь провести его за своим любимым занятием – лепкой. – Максимка! Там Мартин опять в парнике огурцы жрёт! – орёт мне Антоха. – Ах ты ж паразит! – зло шепчу я и, заранее сняв с ноги шлёпанец, тихо иду к парнику с «оружием» в руке. Мартин мирно сидит на грядке и с аппетитом чавкает молодым огурчиком, висящим на самой нижней ветке куста. – Сучонок! – ору я и запускаю в собаку шлёпанцем. – Друг человека! Сволочь ты, а не друг! – я бегаю вдоль грядок, стараясь осторожно выгнать Мартина из парника, чтобы он с перепугу не поломал мне помидоры. Вот такой у меня друг. Забился между двумя огромными кустами помидоров и дожирает огурец, испуганно косясь на меня своими глазами-бусинами. Да, у меня целых два чудовища. Мелкое, это которое сейчас орёт «Ели мясо мужики», морально помогая Женьке косить траву, и лохматое, то, что чавкает огурцом. Уложив мелкое чудовище после обеда спать, я оставляю с ним Женьку, а сам вместе с Мартином иду к нашему соседу, который позвал меня в гости выпить чая. Да, вы не ослышались. Мы с Толяном подсели на чай. И не абы какой! Толян всегда был заядлым кофеманом и часто угощал меня вкусным кофе. Но не так давно он попробовал настоящий китайский чай, заваренный особым образом, и проникся китайской чайной церемонией. Мы устраиваемся на полу возле низкого столика, на котором стоит какой-то странный агрегат для заварки чая, и я подолгу смотрю, как Толян готовит напиток, переливая его из чайника в пиалку и обратно. – Прикинь, – задумчиво говорит мне Толян, – у меня мышь завелась. Что я только не делал – и мышеловку ставил, и отраву сыпал. Бесполезно. Умная тварь. Она приманку не жрёт. Предпочитает хлеб и срать мне в крупы. Ты не волнуйся, в чай она не срёт. Я его прячу на ночь себе под подушку. Мне нравиться приходить к Толяну и пить с ним чай. Он включает знакомую мне китайскую музыку, и мы болтаем, обсуждая странности азиатской культуры, которая нам обоим интересна. Нет, вы не подумайте. Толян не смотрит бл-дорамы и лакорны, как я. Он чисто по культуре. Внешне ему азиаты все на одно лицо, и он с интересом слушает, чем лицо китайца отличается от лица японца, корейца, тайца и вьетнамца. – Мартин! Ты чего нашёл-то? – спрашиваю я у собакена, который быстрым шагом проходит мимо меня. – Итить тебя… – вскакивает на ноги Толян. – Это ж картонка с клеем от мышей! Там кусок колбасы был. – Он ядовитый? – подскакиваю я. – А я хрен его знает, – кричит мне Толян, убегая в другую комнату. – Лови Мартина, а я упаковку от клея принесу. Короче, чайная церемония перерастает в процесс перевода с казахского инструкции по использованию мышиного клея. – В общем, сам клей не ядовитый, – успокаивает меня Толян. – Хоть на этом спасибо, – говорю я, пытаясь тряпочкой стереть с морды и груди Мартина липкую массу. – Он вообще не оттирается от шерсти. – Значит, придётся тебе Мартина налысо брить, – вздыхает Толян. – Интересно, на кого он будет похож, если его побрить? На терьера? – На чихуа, – говорю я, – но мне эта порода не нравится. Я забираю собаку и упаковку от клея домой в надежде, что мой умный Женька придумает, как это всё отмыть. Женька с сосредоточенным видом надевает очки и берёт в руки упаковку. – Там на казахском, – говорю ему я, отдирая от своей футболки прилипшего Мартина. – Мы фоткали упаковку и прогоняли фото через переводчик. – Так там на другой стороне упаковки русская инструкция, – говорит Женька и начинает читать: – «При попадании клея на одежду или кожу удалить его с помощью керосина или растительного масла». Уже через пятнадцать минут я несу перепуганного Мартина, облитого с ног до головы растительным маслом, в баню. Мытьё для него – настоящее наказание, и мне, как правило, его жалко, но сегодня я непоколебим. Он сам виноват – не будет жрать разную гадость с непроверенных поверхностей. Пока я готовлю ужин, по свежескошенной лужайке радостно носится помытый Мартин, а за ним с криками «Стой, стрелять буду!» с пистолетом бегает Антоха. – Что у нас сегодня на ужин? – спрашивает у меня Женька и мягко целует в шею. – Ещё раз меня поцелуешь, и мы останемся без ужина, – отвечаю я, роняя из рук нож и млея от его нежных прикосновений. – А этих чудовищ мы куда денем? – улыбается Женька и выпускает меня из рук. – Запрём в доме, а сами пойдём в баню, – предлагаю я. – Боюсь, когда мы вернёмся, от дома останутся руины, – смеется Женька и, схватив с разделочной доски кусок колбасы, выходит на улицу. – Что? Тоже колбасу хочешь? – спрашиваю я у весёлого и довольного жизнью Мартина. – А чего так говном пахнет? – А Мартин в какашках извалялся, – сообщает мне запыхавшийся розовощёкий Антоха. – В каких какашках? – удивляюсь я, брезгливо отталкивая Мартина ногой. – Где он вообще на участке какашки нашёл? – Я какать хотел и присел там в кустиках, – рассказывает мне Антоха, – а Мартин мои какашки нашёл и начал валятся. А зачем Мартин в какашках валяется? – Ну, тут два варианта, – вздыхаю я. – Либо он, как настоящая охотничья собака, таким образом пытается удалить с себя собственный запах, чтобы добыча его не почуяла. Либо потому, что он тупой. Я склоняюсь к последнему. Ну что, охотник недоделанный? Опять мыться идём? Господи… за что мне это? Вот так и живём. Но я всё-таки никак не могу понять, за какие грехи меня так наказывают. Но самое удивительное, что мне всё это нравится…